Цветение ириса

На перемене после первого урока Мадлен сидела и смотрела в окно, обдумывая происходящее. Анник куда‑то ушла, поэтому место рядом пустовало. Вдруг к парте подошли две девушки, и одна из них заговорила. — Привет, я Симон Палладино, а это Мишель Маньян, — сказала та и, указав рукой на подругу, продолжила болтать, — Фамилию мы твою услышали, а зовут‑то тебя как? — Мадлен, — сказала девушка и улыбнулась. — Очень красивое имя! Будем знакомы! — Симон улыбнулась в ответ. — Ты сегодня прямо в эпицентре событий оказалась, с мадам Жиро и этим солнцем. Я бы на твоём месте уже сбежала, — проговорила Мишель, присев на край парты напротив и чуть наклонив голову. — Не дави на неё, Мишель. У неё и так день непростой. — Прости‑прости, — Мишель тут же притихла. — Всё нормально, не переживайте. Это ведь не конец света. Впредь буду знать, что мадам Жиро не любит таких вопросов. После нескольких секунд молчания Симон вдруг спросила. — Скажи… ты ведь дочь того самого Пьера Де Ноай? Мадлен на миг замерла, пальцы невольно сжали край тетради. В лице Симон не было ни насмешки, ни восторга, только ожидание ответа. Мадлен медленно кивнула: — Да, можно и так сказать. Симон прикусила губу, будто пыталась удержать сразу десяток вопросов. — Слушай, у твоего отца же текстильный бизнес, да? Значит, у тебя дома наверняка целая гора одежды! Скажи честно, сколько у тебя платьев? Сотня? Двести? Я бы за такое богатство вообще из гардероба не вылезала! Мадлен рассмеялась и заправила выбившуюся блондинистую прядку за ухо. — Ну, до двухсот точно не дотягивает. Если хотите, я могу рассказать вам что‑нибудь про ткани, например, какие они бывают и прочее. — Рассказывай, конечно! — Симон хлопнула ладонью по столу, явно воодушевившись. — Про ткани я вообще ничего не знаю. Только то, что они бывают мягкие и не очень. Вдруг раздался мужской насмешливый голос: — Эй, мадемуазель Де Ноай! Если ткани кончились, можешь про солнце рассказать. Как оно тебе, бедняжке, светило в глаза, что ты аж писать не смогла. Симон вдруг выпрямилась и без доли замешательства ответила: — Мадлен сама решит, про что и кому рассказывать. А тебе, Дюпен, не мешало бы про вежливость почитать — может, хоть поумнеешь. Джозеф ухмыльнулся, услышав ответ Симон, и, посмотрев на Мадлен, сказал: — Да ладно, не кипятитесь, а то от злости морщины будут. Просто интересно, если солнце так мешало, чего не села к кому‑нибудь на колени? Тут места полно. Я бы, например, не возражал. Мадлен почувствовала, как щёки заливает жар. — Спасибо за предложение, но, пожалуй, я обойдусь без этого. Но Джозеф не унимался: — Уверена? Я, знаешь ли, сижу очень ровно. Никаких трясок, никаких резких движений. Если захочешь, смогу ещё и придержать. От акцента на слове «придержать»  Шарль и Дюпен захохотали, явно поняв намёк друга. Мадлен окинула Декампа взглядом: — Ты лучше свои фантазии придержи, а то, я смотрю, они у тебя слишком бурные. Джозеф закатил глаза, готовясь произвести ответный «удар», но их перепалку прервал звонок, означающий начало урока латыни.

***

Урок латыни тянулся невыносимо долго, от монотонного голоса учителя хотелось спать. Невольно Мадлен вспоминала свою преподавательницу по латыни, которая занималась с ней на дому. Это была женщина лет тридцати - громкая, весёлая, она уж точно знала, как найти подход к ученику. «Да уж, слушать её было одно удовольствие, не то что этого деда в очках», — подумала Мадлен и принялась дальше записывать фразы в тетрадь. Спустя некоторое время Мадлен всё же поддалась чарам Морфея и прикрыла глаза. Из сна её вывел противный голос месье Дуйара, а затем и звук хлопнувшей двери. — Вон из класса! Живо отправляйтесь к директору! — вопил тот, явно чем‑то недовольный. Девушка испугалась, подумав, что это было адресовано ей, и сразу же открыла глаза. Как оказалось, из‑за хамского рисунка Дуйяр выставил Алана Лобрака за дверь, а потом ещё и Мишель, ведь та заступилась за него.

***

В столовой Мадлен сидела с уже знакомыми ей девушками. Симон гладила Мишель по руке, успокаивая, Анник же просто молчала. — Только первый день, а уже столько всего произошло. Видимо, учителя вообще не рады тому, что теперь мы учимся здесь, раз так реагируют на всё. Вот если сравнивать с учителями, которые занимались со мной на дому, то это земля и небо, — наконец сказала Мадлен. Анник уж было хотела что‑то ответить, как вдруг в её тарелку рукой влетел Пишон. Парень сразу же покраснел и стал извиняться: — О господи, Анник, прости, я не хотел, чтобы так вышло! Ребята, сидевшие за соседним столом, разразились смехом. — Пишон, а ты, я смотрю, у нас полный газ, время зря не теряешь. Сразу подкатить решил, — проговорил Декамп, поправляя очки. — Извиняться должен ты, Декамп, а не Пишон. И за рисунок, кстати, тоже - только уже перед Лобраком, — серьёзно сказала Мишель. — Да неужели? И кто же мне это говорит, «великая заступница» убогих? — Джозефа явно раззадоривала их перепалка.— Хотите, покажу, что это был за рисунок? А то Де Ноай не успела посмотреть, весь урок латыни с закрытыми глазами просидела. Наверное, опять солнце писать мешало, — Джозеф нарисовал на пюре соусом женскую грудь и поднял тарелку так, чтобы её было видно всем. Соседние столы сразу зашумели, а Жан Дюпен и Шарль Вергю одобрительно закивали, как бы одобряя действия друга. Мадлен была поражена хамством Декампа. Надо же, всё успел, поганец - и рисунок нарисовал, и на неё, полуспящую, посмотрел. — Очень остроумно, Декамп. А ещё что‑то рисовать умеешь? Или это всё, на что хватает твоей озабоченной фантазии? — выпалила Мадлен. — А вы, два брата‑акробата, чего смеётесь? — продолжила говорить девушка, на этот раз обращаясь к Вергю и Дюпену. — Пожалели бы беднягу, он, видимо, грудь женскую в реальной жизни и не видел, только на картинках, и то не факт. Раз грезит только о ней. Улыбки с лиц троицы сразу испарились, никто не ожидал такого блестящего ответа на подкол от девушки. Декампа задели слова Мадлен, и теперь отступать он не собирался. «Хорошо, паршивка Де Ноай, хочешь сладкой жизни в лицее, так я тебе её устрою, и причём сполна», — подумал Джозеф и отвернулся от девушки.