Не по адресу

      В конце месяца у Юнги был турнир — региональный, серьёзный, тот, к которому он шёл весь год. Об этом знали тренер, команда и Тэхён.       Соответственно, об этом знал Чонгук.       Юнги понял это ещё в раздевалке, когда Тэхён, пришедший «поддержать морально», слишком старательно не смотрел ему в глаза.       — Что ты сделал.       — Ничего! — Тэхён поправил Юнги воротник халата с преувеличенной заботой. — Просто настраивайся на бой. Дыши. Думай о победе. Не думай ни о ком, кто, например, купил билет в первый ряд…       — Тэхён.       — Он сам узнал! Расписание турнира в открытом доступе! Я только сказал, в какой ты сетке… и весовой категории… и во сколько начало…       Юнги закрыл глаза и медленно выдохнул. Восемь лет тренировок дыхания. Пригодились. Чонгук действительно сидел в первом ряду. Юнги увидел его сразу, как вышел в зал, — невозможно было не увидеть: среди тренеров в спортивках и мужиков с попкорном сиял человек в белоснежном костюме, с букетом и в очках, которые он тут же снял, чтобы лучше видеть.       Юнги решил, что этого человека не существует. Приём работал с назойливыми противниками — сработает и здесь.       Не сработало по одной причине: Чонгук болел.       Не так, как болеют светские зрители — вежливыми хлопками. Он болел, как болеет двор за своего: вскакивал, орал «ДА!» на каждое попадание, спорил с судьёй по поводу спорного балла так, что судья начал нервничать, а когда во втором бою противник поймал Юнги жёстким хуком и рассёк ему бровь — Чонгук вскочил с таким лицом, что охрана на всякий случай сместилась ближе.       Юнги тот бой выиграл. И следующий. И финал — тяжёлый, длинный, на зубах, — тоже выиграл, и когда судья поднял его руку, зал встал, а громче всех, перекрывая всех, орал первый ряд в белом костюме.       И вот тут случилось то, чего Юнги себе потом долго не мог простить.       Он посмотрел туда.       Сам. Первым. Стоя на ринге с поднятой рукой, с рассечённой бровью, оглушённый и пустой после финала, — он поискал глазами первый ряд. Нашёл. Чонгук не снимал его на телефон, как половина зала. Он просто стоял и смотрел, прижав к груди дурацкий букет, и лицо у него было незнакомое — без ухмылки, без ямочек, открытое настежь.       Полсекунды. Потом Юнги отвернулся.       Но полсекунды — случились.

* * *

      После награждения Чонгук ждал его у выхода из зала. Букет он, судя по всему, кому-то подарил по дороге — стоял с пустыми руками и, впервые на памяти Юнги, молчал, не зная, куда их деть.       — Поздравляю, — сказал он наконец. — Ты был… — он поискал слово и сдался: — Я таких боёв вживую не видел никогда.       — Спасибо. — Юнги прошёл мимо.       — Бровь сильно? — Чонгук шагнул следом. — У меня врач знакомый, лучший в городе, я могу…       — Уже зашили.       — Тогда ужин. В честь победы. Один раз, Юнги, ты же сегодня…       — Нет.       — Почему?       И вот тут — на парковке у спортзала, вечером самого тяжёлого и самого счастливого дня за год, с гудящей головой и восемью швами над бровью — терпение Юнги, рассчитанное на двенадцать раундов, закончилось на тринадцатом.       Он остановился. Развернулся.       — Почему? — повторил он тихо. — Хорошо. Отвечу один раз, слушай внимательно. Ты — избалованный богатый мальчик, которому впервые в жизни сказали «нет», и у тебя от этого случился сбой программы. Ты называешь это чувствами. Это не чувства, Чонгук. Это каприз. Тебе не я нужен — тебе нужно выиграть. Закрыть счёт. Как только я скажу «да», ты заскучаешь через неделю, потому что ты всю жизнь скучаешь, и сменишь меня, как перчатки, — ты же так это делаешь? А теперь посмотри на меня. — Юнги ткнул пальцем в свою бровь, в швы. — Вот моя жизнь. Зал, кровь, работа. В ней нет места для скучающих наследников с букетами. Найди себе другое развлечение. Казино. Гонки. Благотворительность. Что угодно, что не является мной. Ты меня понял?       Тишина на парковке стояла такая, что было слышно, как гудят фонари.       Чонгук стоял неподвижно. Улыбка — вечная, наглая, непробиваемая — сошла с его лица ещё на середине, и без неё лицо оказалось моложе и проще.       — Понял, — сказал он ровно. — Почти всё — правда. Я избалованный. Богатый. Мне всё доставалось легко, и я правда менял людей, как перчатки, потому что ни один человек не был мне нужен дольше вечера. Всё так.       Он сделал шаг ближе. Юнги не отступил — он никогда не отступал, — но что-то в груди у него насторожилось.       — Неправда только одно. Что это каприз. Знаешь, как я понял? — Чонгук усмехнулся, криво и совсем невесело. — Я месяц просыпаюсь и первым делом думаю, во сколько у тебя тренировка. Я выучил, какой кофе ты пьёшь, хотя ты ни разу не взял мой стакан. Я сегодня чуть не перелез через канаты, когда тебе рассекли бровь, — меня охрана держала, спроси у них. Я, Юнги, вчера сорвал сделку на восемь миллиардов, потому что во время переговоров вспоминал, как ты сказал «не мой размер», и улыбался, как идиот. Партнёры решили, что я над ними издеваюсь. — Он развёл руками. — Капризы так не работают. Я проверял. У меня богатый опыт капризов.       — Чонгук…       — Я не договорил. — Впервые он перебил без улыбки, и голос у него сел. — Я в жизни никого не любил. Вообще. Я думал, со мной что-то не так — все вокруг влюбляются, страдают, песни пишут, а мне — никак. А потом ты бросил мне счёт и вышел из ресторана, и всё. Приехали. Двадцать шесть лет — никак, а тут одна суббота — и я стою на парковке под фонарём и говорю это всё человеку, который смотрит на меня, как на пробки на дороге. — Он выдохнул. — Я тебя люблю. Прости за формат. Я это делаю впервые, красивее не получилось.       Фонарь над ними гудел. Где-то хлопнула дверца машины.       Юнги молчал долго. И когда заговорил, голос у него был усталый — не злой уже, просто усталый, и от этого слова били тяжелее крика:       — Тем хуже для тебя. Я не встречаюсь с альфами. Это не правило, которое можно обойти ужинами и лобстерами. Это не тест, который ты можешь сдать. Это просто — нет. Навсегда. Чем раньше ты это услышишь, тем меньше будет больно. Всё, Чонгук. Иди домой.       Он развернулся и пошёл через парковку — прямой, ровный, не оборачиваясь, как умел только он.       — Юнги, — сказал Чонгук ему вслед.       Юнги не остановился.       — Я не спросил «почему с альфами нельзя», — голос Чонгука догнал его у самого края света фонаря. — Заметил? Я спрошу потом. Когда ты сам захочешь ответить. А пока — я никуда не денусь. Ты сегодня сказал мне «нет» длиной в целую минуту. Это самый долгий наш разговор. — Пауза, и в темноте было слышно, что он улыбается — упрямо, разбито и всё равно улыбается: — Прогресс.       Юнги дошёл до автобусной остановки, сел на холодную скамейку и только там понял, что всё это время сжимал кулаки — так, что швы на сбитых костяшках заныли.       «Это не тест, который ты можешь сдать».       Сдал бы, — некстати подумал он. — Этот — сдал бы. Упрямства хватит.       Юнги разжал кулаки и запретил себе эту мысль. Получилось, как всегда, идеально. Почти.

      А Чонгук стоял на пустой парковке ещё долго. Потом достал телефон, открыл заметку «Осада» и медленно, буква за буквой, стёр название.       Написал новое: «Дождаться».

***

      Чон Чонгук исчез.       В понедельник у зала не было ни его, ни кофе. Во вторник в лапшичной за соседним столиком сидела незнакомая семья с ребёнком, и ребёнок ел манду с креветкой — те самые.       В среду не пришло ни одного сообщения. В четверг — тоже.       К пятнице Юнги поймал себя на том, что, выходя из зала, на полсекунды задерживает взгляд на парковке. Осознал это. Возненавидел себя. Провёл лучшую тренировку месяца — груша до сих пор вспоминала её с содроганием.       — Хён, ты чего такой? — осторожно спросил стокилограммовый Хосок, наблюдая, как Юнги в третий раз перематывает идеально намотанный бинт.       — Какой?       — Ну… как будто у тебя что-то отняли, а ты не помнишь что.       — Отдохни от анализа, — посоветовал Юнги. — Тебе идёт молчать.       В субботу приехал Тэхён с завтраками — месяц давно закончился, но завтраки почему-то остались, превратившись из платы в традицию. Он выгрузил на стол контейнеры, уселся с ногами на диван, обнял плюшевого лобстера («он тут ЖИВЁТ?! хён!!»), получил предупреждающий взгляд, лобстера не выпустил — и минут десять болтал о Чимине, о новом кафе, о погоде.       А потом сказал — небрежно, слишком небрежно:       — Кстати. Чонгук улетел. В Сингапур, по делам компании. На две недели.       — Мне-то что, — сказал Юнги ровно.       — Ага. — Тэхён покивал. — Поэтому ты сейчас пересолил кофе.       Юнги посмотрел в чашку. В кофе действительно была соль — сахарница и солонка стояли рядом, и рука взяла не ту.       — Это усталость.       — Хён. — Тэхён отложил лобстера. Голос у него вдруг стал тихим и взрослым — таким он бывал редко, раз в пару лет, и Юнги всегда знал: сейчас будет разговор, от которого не уйти. — Он ведь тебе не противен. Я тебя двенадцать лет знаю. Противных ты не замечаешь вообще, они для тебя как мебель. А его ты замечаешь. Злишься — значит, замечаешь.       — Тэхён.       — Это из-за Сынхо, да?       Имя упало в комнату, как камень в тихую воду.       Юнги не изменился в лице — он вообще редко менялся в лице. Только поставил чашку. Очень аккуратно. Очень ровно. По этой аккуратности Тэхён, единственный в мире, умел читать его, как открытую книгу.       — Мы не говорим о нём.       — Мы о нём не говорим восемь лет, хён. Я считал.

* * *

      Восемь лет назад Юнги было девятнадцать, и он ещё умел смеяться в голос.       Он тогда учился на первом курсе спортивного университета — стипендия, сборная, большие надежды. Тонкий, красивый, вечно принимаемый за омегу — и уставший драться с каждым, кто шутил об этом. К девятнадцати он выбрал другую тактику: игнорировать. Работало.       Кан Сынхо был старшекурсником. Альфа из тех, что входят в зал — и зал поворачивается. Капитан сборной, наследник строительной империи, улыбка с рекламного щита. Он подошёл после отборочных, посмотрел сверху вниз и сказал: «Ты дерёшься красивее всех, кого я видел». Не «для такого, как ты». Не «несмотря на». Просто — красивее всех.       Юнги держался месяц. Сынхо оказался терпеливым: ждал после тренировок, приносил кофе, узнал, какой именно, разговаривал — не о внешности, о боксе, о музыке, о том, о чём Юнги мог говорить часами и ни с кем не говорил. Через месяц Юнги впервые в жизни подумал, что, может быть, необязательно всё время держать стойку. Что, может быть, бывает по-другому.       Они встречались полгода. Тихо — Сынхо попросил: «Спорт, сборная, сам понимаешь, два альфы — шум никому не нужен». Юнги понял. Юнги вообще всё понимал — он был умный мальчик и очень, очень хотел верить.       Правду он узнал в мае, в раздевалке, из-за шкафчиков — классика жанра, судьба даже не потрудилась придумать что-то оригинальное. Голоса старшекурсников, смех и голос Сынхо:       — …да ладно, какие чувства. Спор есть спор. Вы сказали — «приручи», я приручил. Самый борзый первак сборной ходит за мной, как омежка. Полгода, как договаривались. С вас деньги.       — А он ничего так, кстати. Если б не альфа — вообще бы…       — В том и прикол, — сказал Сынхо лениво. — Выглядит — конфетка, а внутри альфа. Бракованный какой-то. Ну, посмеялись — и хватит, мне самому уже надоело…       Дальше Юнги помнил плохо. Помнил, что дверь раздевалки слетела с петли. Помнил, что Сынхо успел сказать «подожди, ты не так…» — и это были последние связные слова, которые он произнёс в ближайшие недели, потому что челюсть в двух местах связной речи не способствует.       Троих старшекурсников Юнги отправил в травмпункт за неполные две минуты. Его оттаскивали всей сборной.       Семья Кан замяла скандал — огласка о споре им была нужна ещё меньше, чем Юнги. Но из университета он вылетел: «неспровоцированное нападение», стипендия, сборная, большие надежды — всё в один день. Отец Сынхо позаботился, чтобы двери всех приличных спортивных вузов для Мин Юнги закрылись.       Открытым остался только профессиональный ринг — место, где неважно, на кого ты похож и кого любил. Важно, что ты делаешь, когда звучит гонг.       Юнги вошёл в эту дверь и больше никогда не оглядывался. И смеяться в голос с тех пор перестал. Тэхён считал: восемь лет.

* * *

      — Чонгук — не Сынхо, — тихо сказал Тэхён.       — Знаю.       — Правда?       — Правда. — Юнги смотрел в окно. — Он хуже. Сынхо врал полгода, и я не видел. А этот не врёт вообще — и это страшнее, Тэхён. Потому что Сынхо я поверил головой. А этому… — он оборвал сам себя. Помолчал. — Неважно.       Тэхён очень медленно, очень осторожно выдохнул. За двенадцать лет дружбы это было самое большое признание, которое он слышал, и он знал цену каждому слову. Давить дальше было нельзя — Юнги закрывался, как створки, навсегда.       Поэтому он просто пересел ближе и молча положил голову ему на плечо, как в школе. И плюшевого лобстера пристроил Юнги на колени — тоже молча.       Юнги лобстера не сбросил. Это был, по меркам Мин Юнги, крик души.

* * *

      А в Сингапуре в это самое время Чонгук сидел после переговоров в гостиничном баре с бокалом воды — алкоголь он не трогал вторую неделю, сам не зная почему, просто казалось важным ничего не глушить, — и разговаривал по видеосвязи со стокилограммовым Хосоком, с которым за месяц осады успел, к собственному удивлению, подружиться.       — …да нормально всё с ним, тренируется, — гудел Хосок. — Кофе вот пересолил, говорят.       — Пересолил?.. — Чонгук почему-то сел ровнее.       — Слушай, пальто. — Хосок помялся. — Ты только это. Ты у него про универ не спрашивай, понял? И почему он в профи пошёл — не спрашивай. И имя «Сынхо» при нём не говори никогда.       — Что за Сынхо?       — Вот и я говорю: никогда, — отрезал Хосок. — Не моя история. Захочет — сам расскажет. Доживёшь до этого дня — считай, всё у тебя получилось.       Чонгук долго молчал, глядя в окно на чужой сверкающий город.       — Хосок-хён. А до этого дня далеко?       — Ну как тебе сказать, — Хосок философски вздохнул. — Я туда семь лет иду. Пока дошёл до «подержи грушу». Но ты не расстраивайся, у тебя темп хороший. Тебе морду ещё не били — это уже уровень.       Чонгук усмехнулся, попрощался и открыл заметку «Дождаться». Под первой строкой он дописал вторую:       «Кажется, теперь я знаю, что искать. Спор закрыт, Юнги. Я больше не пытаюсь выиграть». Подумал — и добавил третью, совсем короткую:       «Вернусь — начну сначала. С „привет“».