Не по адресу

      Чонгук вернулся в дождливый вторник.       Юнги понял это ещё до того, как увидел его, — по тому, как у входа в зал переглянулись ребята, по тому, как Хосок вдруг очень громко и фальшиво начал считать вслух свои подходы. Юнги закончил работу на лапах, снял перчатки, обернулся.       Чонгук стоял у дверей. Без букета. Без кофе. Без белого костюма — в простой чёрной куртке, с мокрыми от дождя волосами, с дорожной сумкой через плечо, будто ехал из аэропорта и свернул сюда раньше, чем домой.       Он поднял руку и сказал:       — Привет.       И всё. Ни «я скучал», ни «поужинаем», ни фирменной улыбки на миллион. Одно слово — и он прошёл к своему шкафчику, переоделся и встал к дальней груше, как обычный человек, пришедший на обычную тренировку.       Юнги ждал продолжения. Продолжения не было. Чонгук отработал час — сосредоточенно, тяжело, было видно, что и в Сингапуре не бросал, — поклонился тренеру, сказал общее «до завтра» и ушёл в дождь.       — Это что было? — спросил Юнги у пространства.       Пространство в лице Хосока пожало плечами с самым невинным видом, на какой способны сто килограммов.       Так началась вторая осада — хотя осадой это назвать было уже нельзя. Осаждающий больше не штурмовал стены. Он просто жил рядом.       Чонгук приходил в зал по вторникам, четвергам и субботам. Здоровался — «привет» — и работал. Не подходил, не караулил у выхода, не писал ночами. Если они оказывались в паре на общей разминке — работал чисто и молча. Если Юнги ронял бинт — подавал и отходил. В лапшичной, если они сталкивались, кивал и садился за другой столик.       Это было невыносимо.       То есть — прекрасно. То есть — именно то, чего Юнги требовал. Юнги себя поправил и продолжил тренироваться.       Но человеческий мозг — дрянная машина: месяц он строил оборону против атак, а теперь атаки исчезли, и оборона, оставшись без работы, начала от скуки следить за противником сама. Юнги ловил себя на том, что знает, во сколько Чонгук приходит. Что замечает, когда тот пропускает субботу. Что слышит через весь зал, как Хосок ржёт над его шутками, — и ему интересно, над какими.       А ещё Чонгук изменился. Ушла глянцевость — та самая, «реклама парфюма». В зале он был просто упрямым парнем, который берёт работой: оставался после всех отрабатывать джеб, получал от тренера втык за открытый корпус и не спорил. Однажды Юнги видел, как он полчаса возился с новичком-подростком, ставя ему стойку, — терпеливо, без рисовки, когда никто, как он думал, не смотрел.       Смотрел. Из-за дальней груши. И злился на себя за это ровно до конца тренировки.       — Слушай, пальто, — не выдержал как-то Хосок в раздевалке, когда Юнги уже ушёл. — А ты вообще… это самое… не остыл?       Чонгук мотал бинт с кисти, аккуратно, виток за витком.       — Хён. Я в Сингапуре на переговорах нарисовал в блокноте лобстера. Главного, финансового и юридического директора это очень заинтересовало.       — Понял, — с уважением сказал Хосок. — Не остыл.

* * *

      Прорвало — в прямом и переносном смысле — в четверг, через три недели. Юнги уходил из зала последним, поздно. На улице стеной стоял ливень — из тех, что не пережидают, а переживают. Автобус по расписанию ушёл, следующий — через сорок минут, и Юнги стоял под козырьком остановки, смотрел на воду и мысленно составлял завтрашний план тренировки.       Рядом остановилась машина. Не спорткар — обычный чёрный седан. Стекло опустилось.       — Подвезти? — спросил Чонгук. И тут же, раньше, чем Юнги открыл рот: — Это не свидание, не повод и не начало разговора. На улице потоп, у тебя завтра спарринг в девять, а простуженный ты будешь невыносим для всего зала. Чистая забота о коллективе.       Юнги посмотрел на дождь. На часы. На дождь ещё раз. Дождь усилился — демонстративно, как подкупленный.       — Только до моста, — сказал он и сел.       В машине было тепло и тихо. Чонгук вёл молча, не включая музыку, не косясь, — просто вёл, и дворники ходили по стеклу, и город плыл мимо в размытых огнях. Юнги ждал, когда начнётся — разговор, подкат, «раз уж мы здесь». Не начиналось. К середине пути он поймал себя на том, что впервые за долгое время его плечи опущены. Не боевая стойка. Просто плечи.       — Почему ты перестал? — спросил он вдруг. Сам. Первым. И тут же пожалел.       — Перестал что?       — Всё это. Кофе. Подарки. Осаду.       Чонгук помолчал, глядя на дорогу.       — В Сингапуре было время подумать. Я месяц вёл себя, как на сделке: давление, ресурсы, взять измором. Так делают, когда хотят получить. А потом я понял, что не хочу тебя получить. — Он переключил передачу, спокойно, буднично. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Это, оказывается, разные вещи. Мне двадцать шесть, и я узнал это месяц назад. Не смейся.       — Я не смеюсь.       — Вижу. Зря, кстати. Говорят, у тебя красивый смех. Хосок-хён слышал. Один раз. В две тысячи двадцатом.       — Хосок болтун.       — Хосок — золото, — серьёзно сказал Чонгук. — Он мне запретил задавать тебе один вопрос, и я не задам. Просто знай, что я знаю, что вопрос существует. И что я никуда не спешу.       Юнги повернул голову. Профиль Чонгука в свете встречных фар был спокойным, взрослым — и ничего не требовал.       «Он хуже, — вспомнил Юнги собственные слова. — Потому что не врёт».       — Мост, — сказал он.       Чонгук молча свернул к мосту и остановился. Юнги взялся за ручку двери. Секунду не открывал.       — В субботу, — сказал он, глядя прямо перед собой, в залитое дождём стекло, — после тренировки Хосок всех зовёт на день рождения. Вся команда идёт. Ты в команде.       — Это приглашение? — очень осторожно, очень ровно спросил Чонгук — тоном человека, который боится спугнуть птицу с ладони.       — Это констатация состава команды. — Юнги открыл дверь в дождь. — Не опаздывай. И не вздумай дарить ему лобстера.       Дверь захлопнулась. Юнги пошёл через мост, не оборачиваясь, — походкой человека, который никогда не оборачивается.       Поэтому он не видел, как Чонгук, наследник империи, гроза деловых кварталов, уронил лоб на руль своего седана и минуты полторы просто сидел так, улыбаясь в тёмный салон, как последний идиот.       Зато это прекрасно видел Хосок, выходивший из круглосуточного магазина напротив с пакетом протеиновых батончиков. Через минуту в общем чате команды появилось фото машины с подписью: Хосок: Пальто сломался       Тэхён: ЧТО СЛУЧИЛОСЬ Хосок: Не знаю но хён вышел из его машины       Тэхён: ИЗ МАШИНЫ?!       Тэхён: Хосок-хён. Слушай меня внимательно. Суббота. День рождения. Я приду и принесу торт Хосок: Тебя никто не звал ты не из команды 😂       Тэхён: Я ПРИНЕСУ ДВА ТОРТА Хосок: Добро пожаловать в команду

***

      Днём рождения Хосока традиционно занимался весь зал, потому что сам Хосок в организации праздников понимал примерно как груша в поэзии. В этом году программа была классической: мясной ресторанчик за углом, а после — караоке-бар «Голос», хозяин которого знал команду восемь лет и заранее прятал всё бьющееся.       Чонгук пришёл ровно в семь, в джинсах и свитере, с подарком, над которым думал неделю: сертификат в лучший спортивный магазин города и — отдельно, в коробочке — новую капу с выгравированной надписью «Держи челюсть». Хосок заржал на весь ресторан и полез обниматься. Ощущение, что тебя обнимает сто килограммов искренности, оказалось неожиданно приятным.       — Так, пальто, садись. — Хосок хлопнул по месту рядом. — Знакомься с гражданскими: это Тэхён, его ты знаешь, предатель года по версии хёна…       — Я жертва обстоятельств!       — …а это Чимин. Тэхёна трогать нельзя, Чимин дерётся.       Чимин — невысокий, ладный, с улыбкой, от которой в помещении становилось теплее градуса на два, — протянул руку и оглядел Чонгука с головы до ног взглядом отдела технического контроля.       — Значит, ты и есть тот самый лобстер.       — …В каком-то смысле.       — Тэхён мне всё рассказал. — Чимин пожал руку крепко, чуть крепче необходимого. — У меня один вопрос. Если Юнги-хён тебя в итоге пошлёт окончательно — ты что сделаешь?       Стол притих. Даже Тэхён замер с куском мяса на весу.       — Уйду, — просто сказал Чонгук. — Окончательно — значит окончательно. Я надоедливый, но не глухой.       Чимин посмотрел ему в глаза ещё секунду. Потом кивнул и подвинул ему лучший кусок мяса с решётки:       — Ешь. Проверку прошёл.       — А меня почему никто не проверял?! — возмутился Тэхён.       — Тебя проверять поздно, ты уже мой, — сказал Чимин, и Тэхён мгновенно растаял, забыв, что возмущался.       Юнги пришёл на двадцать минут позже — с тренировки, с влажными после душа волосами, в чёрной водолазке. Сел, как всегда, с краю, кивнул всем сразу, Чонгуку — отдельно, коротко, на четверть сантиметра глубже. Чонгук заметил. Чонгук в последнее время замечал в этом человеке всё, включая четверть сантиметра.       Ужин покатился шумно и вкусно. Команда травила байки, тренер рассказывал легендарную историю о том, как Хосок в первый год нокаутировал сам себя собственным хуком с разворота («физика, дети, беспощадна»), Тэхён требовал подробностей, Хосок требовал сменить тему, Чимин незаметно подкладывал Юнги мясо, а Юнги так же незаметно — Чимину, и оба делали вид, что этого не происходит.       Чонгук сидел в этом шуме и грелся. У него было много ужинов в жизни — дорогих, важных, с нужными людьми. Такого — не было ни одного.

      В караоке началось страшное.       Выяснилось, что: тренер поёт трот и только трот, причём со слезой; Тэхён поёт красиво и знает об этом; Чимин поёт ещё красивее и не знает об этом; Хосок не поёт, а болеет за всех сразу, как стадион; а Чонгук…       — Балладу! — потребовал Тэхён, листая каталог. — Ты обязан! У тебя лицо человека, который поёт баллады!       — У меня лицо человека, который подписывает документы.       — Один куплет!       Чонгук взял микрофон с видом «запомните меня весёлым» — и спел. Хорошо спел, неожиданно для всех и, кажется, для себя. На высокой ноте пустил петуха, не смутился, дотянул, раскланялся под овации и свист.       А потом Хосок и Тэхён — коалиция, о которой человечество ещё пожалеет, — вытащили к экрану упирающегося тренера и поставили ему тот самый древний трот. И тренер — седой, суровый, с перебитым носом человек, гонявший чемпионов, — вдруг развернул плечи, взял микрофон, как розу, и запел, вибрируя голосом и бровями, глядя вдаль, в невидимую степь, полную невидимой любви.       На втором припеве он опустился на одно колено перед Хосоком.       Хосок принял розу-микрофон со слезами благодарности.       И тут — Чонгук сначала даже не понял, что это за звук.       Низкий, хрипловатый, спотыкающийся, будто заржавевший от долгого простоя, — а потом всё свободнее, громче, взахлёб.       Мин Юнги смеялся.       Согнувшись на диване, уронив лицо в ладонь, беспомощно отмахиваясь второй рукой от тренера, который теперь пел, встав на колено, уже персонально ему, — смеялся в голос, до слёз, по-настоящему. Глаза — в щёлки, на щеках — незнакомые ямки, плечи трясутся.       Тэхён застыл с телефоном, забыв снимать. Чимин тихо ахнул. Хосок заулыбался так широко, что стало опасно за лицо.       А Чонгук просто смотрел.       И понимал с абсолютной, оглушительной ясностью, что все его прошлые двадцать шесть лет — сделки, победы, спорткары, лица, имена — весят меньше, чем вот этот звук. Что он готов год возить тренера на все караоке города за свой счёт. Что…       — Дыши, пальто, — шёпотом посоветовал Хосок, толкнув его плечом. — Ты не дышишь.       Чонгук выдохнул.       Юнги отсмеялся, вытер глаза ребром ладони — и на излёте смеха, ещё безоружный, ещё открытый, мазнул взглядом по комнате. И встретился глазами с Чонгуком.       Чонгук не отвёл взгляд. И не спрятал ничего, что в этом взгляде было, — прятать он больше не умел, разучился где-то между Сингапуром и мостом.       Секунда. Две.       Юнги отвернулся первым — потянулся к стакану с водой, ровно, буднично. Но кончики его ушей над чёрной водолазкой медленно, безнадёжно краснели, и с дивана напротив это было прекрасно видно.       Тэхён и Чимин, не сговариваясь, обменялись под столом сообщениями. «ТЫ ВИДЕЛ». — «Уши?» — «УШИ!» — «Молчи. Не смотри туда. Дай им шанс всё испортить самим».

* * *

      Расходились за полночь. Тренер, распетый и счастливый, обнимал всех по два раза. Хосок утащил Тэхёна и Чимина ловить такси. У входа в бар остались двое.       Ночь после недели дождей стояла чистая, промытая, с редкими крупными звёздами. Юнги сунул руки в карманы куртки и посмотрел на Чонгука снизу вверх — спокойно, без стойки.       — Ты нормально поёшь. Для человека, который подписывает документы.       — Это было почти «хорошо». Я записываю такое в календарь.       — Не наглей.       — Понял. Вычёркиваю. Мимо прошуршала машина, и снова стало тихо.       — В четверг, — сказал Юнги, глядя куда-то в сторону фонаря, — у тебя корпус открытый на левом боку. Каждый раз после двойки. Тренер мягкий, не говорит, а я скажу: на ринге за это платят рёбрами.       — …И что делать?       — Прийти во вторник на час раньше. Поставлю.       Чонгук молчал, наверное, слишком долго, потому что Юнги наконец перевёл на него взгляд — и в этом взгляде было предупреждение: «одно лишнее слово — и предложение самоуничтожится».       — Во вторник, — сказал Чонгук самым ровным голосом за всю свою жизнь. — На час раньше. Буду.       — Угу. — Юнги развернулся и пошёл к дороге. Обычной своей походкой, не оборачиваясь.       Потом остановился. Не оборачиваясь, сказал:       — Чонгук.       — Да?       — С днём рождения поздравил хорошо. Капа — умный подарок. — Пауза. — Спокойной ночи.       И ушёл.       Чонгук стоял под вывеской «Голос», смотрел ему вслед и очень старался запомнить всё: ночь, фонарь, походку, «спокойной ночи». Получалось плохо — мешало сердце, которое стучало где-то в горле.       Телефон завибрировал.       «Ну?? Что там??» — писал Хосок. «Он позвал меня на индивидуальную тренировку», — ответил Чонгук.       «ПАЛЬТО. Семь лет. Я семь лет иду до „подержи грушу“. А ты за три месяца до индивидуалки. Нет в мире справедливости. С днём рождения меня».