Salty Kiss of a Lady Pirate

***

В каюте пахло ромом, воском и старой мебелью. Стены были увешаны картами — потёртыми, в пятнах от масла и жира, и на них были отмечены острова, которых не было ни на одной официальной карте. На столе стояли две свечи, и их пламя дрожало от сквозняка, отбрасывая на стены огромные пляшущие тени. Минджон стояла у двери, сжимая в руках край рубашки, и смотрела, как Жизель снимает корсет. Медленно. Кожа на спине — тёплая, с мелкими родинками и белыми шрамами, которые поблёскивали при свете свечей. На левом плече был шрам, похожий на след от пули, и Минджон представила, как он появился: ночь, бой, чужой корабль, запах пороха и крови. — Иди сюда, — сказала Жизель, не оборачиваясь. Минджон подошла. Её босые ступни касались деревянного пола, и каждая доска скрипела под её весом. — Раздень меня, — сказала Жизель, и в голосе её не было приказа — только просьба. Пальцы Минджон дрожали, когда она расстёгивала пуговицы на рубашке. Ткань была тонкой, нагретой от тела, и под ней угадывалась кожа — горячая, живая. Она провела пальцами по плечам Жизель, чувствуя, как напряжены мышцы, как тёплая кожа покрывается мурашками. — Ты боишься? — спросила Жизель, когда рубашка упала на пол. — Да, — честно ответила Минджон. — Но я хочу. Жизель повернулась к ней. Теперь она стояла в одной юбке — тёмной, до пола, и Минджон видела её грудь, её живот, её плечи. Всё было как в картинах, которые она видела в портовых лавках, но живое — дышащее, настоящее. — Я тоже, — сказала Жизель, касаясь её лица. — Я хочу тебя. С самого первого дня. Она потянула Минджон на себя, и они упали на кровать. Бархат был прохладным, гладким, и Минджон чувствовала, как он холодит спину, пока тело Жизель нагревает грудь. Губы встречались с губами, и языки сплетались, и руки искали кожу — гладкую, тёплую, покрытую мурашками. Жизель проводила пальцами по позвоночнику Минджон, и каждое прикосновение оставляло после себя горячий след. — Ты красивая, — прошептала Жизель в её губы. — Я не… — Ты красивая. — Жизель поцеловала её в шею, туда, где бился пульс. — И я хочу тебя. Всю. Она скользнула ниже — губами по ключицам, по груди, по животу, и Минджон чувствовала, как каждое прикосновение оставляет на коже огненный след. Язык Жизель был тёплым, влажным, и каждое движение отдавалось внизу живота острым толчком. — Тише, — прошептала Жизель, когда Минджон выгнулась. — Я с тобой. — Не останавливайся, — выдохнула Минджон. — Не остановлюсь. Она двигалась дальше, оставляя поцелуи на каждом сантиметре кожи — от груди до пупка, от пупка до бёдер. Минджон сжимала бархат, чувствуя, как внутри неё нарастает жар — плотный, сладкий, почти невыносимый. Когда Жизель коснулась языком самого сокровенного, Минджон закрыла глаза. Мир исчез. Остался только этот вкус — солёный, тёплый, и звук чужого дыхания. — Ты вкусная, — сказала Жизель, поднимая голову. — Как море. — Как море? — переспросила Минджон, сбитая с толку. — Солёная и свежая. Она снова склонилась, и Минджон почувствовала, как волна удовольствия накрывает её — медленная, глубокая, выгибающая спину и заставляющая пальцы впиваться в бархат. Она не могла дышать, не могла думать, только чувствовать. — Я сейчас… — начала она. — Я знаю, — прошептала Жизель. И мир взорвался.

***