Грани равнодушия

Маггловский Лондон, ресторан «The Ledbury», вечер пятницы.

Ресторан был именно таким, какие нравились Драко Малфою: приглушенный свет, накрахмаленные скатерти, бесшумные официанты и цены, способные вызвать сердечный приступ у неподготовленного посетителя. Он выбрал этот ресторан не случайно, здесь подавали устрицы, которых терпеть не могла Гермиона, и белое вино, которое она называла «разбавленной водой для снобов». Словом, здесь не было ничего, что могло бы напомнить ему о ней. По крайней мере, так он себе говорил. — Вы совсем меня не слушаете, Драко, — мелодичный голос Изабеллы д'Орсэ, вдовы маггловского банкира с состоянием, сравнимым с ВВП небольшой страны, прозвучал с ноткой шутливого укора. Драко моргнул и перевел взгляд с бокала «Шабли» на свою спутницу. Изабелла была безупречна: светлые волосы, уложенные в низкий элегантный пучок, серые глаза, напоминающие дождевое небо, и платье цвета темного изумруда, которое, несомненно, стоило больше, чем месячная аренда квартиры Грейнджер. Ей было тридцать четыре — на шесть лет старше его, и это добавляло ей шарма зрелой, знающей себе цену женщины. — Прошу прощения, Изабелла, — он позволил себе обезоруживающую улыбку, ту самую, от которой таяли сердца половины волшебниц магической Британии. — Задумался о делах. У нас сейчас сложный контракт с поставщиками. — О, да, ваш бизнес с БАДами для спортсменов, — она грациозно промокнула губы салфеткой. — Я читала о вас в «Файнэншл Таймс». Весьма впечатляюще для человека, который, как говорят, вырос словно в другом мире. Драко чуть не поперхнулся вином. «Файнэншл Таймс»? Она читала о нем? — Вы удивлены, — Изабелла улыбнулась, и в этой улыбке было что-то кошачье. — Я журналистка, Драко. Бывшая. До брака я работала в деловом отделе «Таймс». Я провела о вас небольшое расследование, прежде чем согласиться на это свидание. — Расследование? — он приподнял бровь, и внутри него шевельнулось неприятное чувство. — И что же вы выяснили? — Что вы загадочный наследник старого европейского состояния. Что два года назад вы появились словно из ниоткуда и начали строить бизнес-империю в сфере фармацевтики и биотехнологий. Что у вас нет профиля в соцсетях, но ваш деловой партнер, некая Гермиона Грейнджер, активно ведет ваш пиар. При упоминании имени Гермионы его пальцы непроизвольно сжали ножку бокала. Изабелла заметила это — он видел по ее глазам, как профессионально она зафиксировала его реакцию. — Ваш деловой партнер, — повторила она, растягивая слова. — На фотографиях с благотворительных вечеров вы всегда вместе. В деловой хронике ваши имена стоят рядом. И тем не менее, вы здесь, со мной. Она не против? — Против чего? — его голос прозвучал резче, чем он хотел. — Против того, что ее мужчина ужинает с другой женщиной. Драко поставил бокал на стол — слишком громко для этого безупречного места. Звук звякнувшего хрусталя привлек внимание официанта, но тот, заметив выражение лица посетителя, благоразумно отвернулся. — Гермиона Грейнджер — мой деловой партнер, — произнес он медленно, чеканя каждое слово, словно объяснял очевидное ребенку. — И мой друг. Ничего более. Мы работаем вместе. Она помогает мне развивать семейный бизнес в сфере, с которой я... не был знаком. — Знаете, Драко, я провела пятнадцать лет в журналистике. — мягко сказала Изабелла. — Я брала интервью у политиков, бизнесменов, преступников. Я научилась отличать правду от той версии правды, которую люди рассказывают сами себе. И я вам скажу одну вещь. Она подалась вперед, и свет свечи отразился в ее серых глазах, делая их почти серебряными. — Ни один мужчина не реагирует так на упоминание «просто друга», если этот друг для него действительно «просто». Ваши глаза изменились. Ваша поза стала жестче. Вы держите бокал так, словно хотите его раздавить. Это не реакция на делового партнера, Драко. Это реакция на кого-то, кто значит для вас гораздо больше. Он открыл рот, чтобы возразить — холодно, резко, уничтожающе, как умел только он, — но слова застряли в горле. Потому что она была права. Не в том, что касалось его чувств — тут она ошибалась, конечно же, ошибалась, — но в том, что касалось реакции. Он действительно напрягся. Он действительно почувствовал укол чего-то, похожего на раздражение. Или на страх. — Вы ошибаетесь, — сказал он наконец, и его голос прозвучал почти нормально. Почти. — Но как журналистка, вы имеете право на собственное расследование. Просто учтите, что улики ведут в ложном направлении. — Возможно, — Изабелла откинулась на спинку стула, и ее улыбка стала шире. — Но знаете, что еще я выяснила? Вы живете в пентхаусе в Кэнэри-Уорф. Мисс Грейнджер, согласно данным регистрационной палаты, арендует квартиру в том же здании. Квартиру, которая, если проследить цепочку платежей, оплачивается через один из ваших трастовых фондов. Драко почувствовал, как кровь отливает от его лица. Сначала — от гнева. Она копалась в его финансах? Она посмела? — Это деловое соглашение, — процедил он. — Она получает жилье как часть компенсационного пакета. Многие компании предоставляют жилье ключевым сотрудникам. — Разумеется, — легко согласилась Изабелла. — Я просто нахожу это... очаровательным. Успешный, красивый молодой человек. Блестящая, красивая молодая женщина. Живут в одном здании. Работают вместе. Проводят вместе почти все время, судя по светской хронике. И оба настаивают, что между ними ничего нет. Это почти как сюжет романа Джейн Остин. — Джейн Остин не писала о бизнес-партнерах, — сухо заметил Драко, хотя в душе у него бушевала буря. Красивая. Она назвала Гермиону красивой. И она была права, конечно же, права, хотя он никогда не позволял себе формулировать это словами. Гермиона была... она была... — О, я не уверена, — Изабелла поднесла бокал к губам. — Мне кажется, «Гордость и предубеждение» — это именно история о двух людях, которые слишком горды или слишком предубеждены, чтобы признать то, что очевидно для всех вокруг. Вы читали? — Я знаком с творчеством классиков, — ответил он автоматически. — Мисс Грейнджер составила для меня список обязательного чтения. — Мисс Грейнджер составила список, — эхом повторила Изабелла, и в ее голосе прозвучало столько понимающей иронии, что Драко захотелось провалиться сквозь землю. Или трансгрессировать прямо из-за стола, наплевав на Статут Секретности. — Она учит вас литературе. Она ведет ваш пиар. Она живет в квартире, которую вы оплачиваете. Она исправляет ваши контракты. Она, полагаю, знает, какой кофе вы пьете по утрам? — Вообще-то, — процедил он, — это я знаю, какой кофе пьет она. Молчание. Изабелла медленно опустила бокал на стол. Ее улыбка исчезла, сменившись выражением, которое Драко не мог расшифровать. Удивление? Разочарование? Или что-то еще, более сложное? — Что ж, — сказала она наконец, — это, пожалуй, самый честный ответ, который вы дали за весь вечер. Знаете, Драко, вы мне нравитесь. Вы интересный, умный, и у вас потрясающая способность смотреть на собеседника так, словно он единственный человек в комнате. Но я не собираюсь быть главой в вашей личной драме о двух людях, которые слишком боятся назвать вещи своими именами. Я слишком стара для этого. Она встала, грациозно взяла свой клатч и накинула на плечи палантин. — Когда разберетесь со своими чувствами к мисс Грейнджер — а вы в них разберетесь, поверьте моему опыту, — позвоните мне. Если к тому моменту я буду свободна, мы сможем повторить этот ужин. Но сейчас я советую вам пойти домой и спросить себя: почему, когда вы сидели здесь со мной, ваши мысли были заняты женщиной, которую вы называете «просто другом»? Спокойной ночи, Драко. Она ушла, оставив его одного за столом, перед нетронутым десертом и двумя бокалами вина. Где-то в глубине ресторана тихо играл рояль. Официанты скользили между столиками, не глядя в его сторону — вышколенные, они умели не замечать неловких моментов. Драко сидел неподвижно. Слова Изабеллы звенели в его голове, смешиваясь с воспоминаниями о других словах. Блейз: «Ты заботишься о ней». Пэнси: «Вы оба идиоты, но вы лучшие идиоты, которых я знаю». И голос Гермионы, сегодня утром, такой деловитый и одновременно такой родной: «Что насчет завтра?». Черт. Черт. Черт. Он бросил на стол несколько маггловских банкнот — сумму, вдвое превышающую счет, — и вышел из ресторана. Вечерний Лондон встретил его дождем и ветром. Он не стал вызывать такси. Он просто шел, подставив лицо холодным каплям, и думал. Она назвала Гермиону красивой. Он никогда не позволял себе думать о ней в этих терминах. Она была... Грейнджер. Просто Грейнджер, которая появлялась в его камине в семь утра с кипой бумаг и саркастическими комментариями. Грейнджер, которая знала, что он терпеть не может, когда кто-то трогает его письменный стол. Грейнджер, ради которой он вышвыривал из дома женщин, потому что... почему? «Она носит акриловые ногти и говорит "ихний"». Это была шутка. Гермиона просто пошутила. Но она была права, не так ли? Он вышвырнул Сибиллу — или как ее там звали? — даже не попрощавшись, потому что в комнату вошла Гермиона. И в этот момент все остальные женщины перестали иметь значение. Это ничего не значит, сказал он себе, сворачивая на набережную Темзы. Это просто... приоритеты. Она мой деловой партнер. Мой друг. Единственный друг, который понимает, через что я прошел. Это нормально — ценить друга больше, чем случайных любовниц. Но он знал, что это ложь. Знал так же точно, как знал биржевые котировки на завтрашнее утро и формулу зелья для регенерации тканей. Это не была «просто дружба». То, что он чувствовал — то, что он запрещал себе чувствовать, — не было «просто дружбой». Он пришел домой промокшим и замерзшим. Пентхаус встретил его тишиной и темнотой. Он не стал зажигать свет — просто снял мокрый пиджак, бросил его на кресло и подошел к окну. Внизу, в квартире этажом ниже, горел свет. Гермиона не спала. Он стоял и смотрел на этот свет — желтый прямоугольник окна, пробивающийся сквозь пелену дождя, — и чувствовал, как что-то внутри него медленно, неотвратимо рушится. Стена, которую он строил два года. Стена, за которой он прятал все, что не мог позволить себе чувствовать. «Когда разберетесь со своими чувствами к мисс Грейнджер...» Он не мог. Он не имел права. После всего, что было — после войны, после ее крика на полу его гостиной, после всего, что его семья сделала с ней, с ее друзьями, с ее миром, — он не имел права чувствовать к ней что-то, кроме дружеской благодарности. Она была великодушна, что вообще смотрела на него. Что работала с ним. Что стала его другом. Требовать большего было бы... чудовищно. Но он требовал. Он хотел. И это желание, спрятанное глубоко внутри, разъедало его изнутри, заставляя искать утешения в объятиях женщин, чьих имен он не мог запомнить. Свет в окне Гермионы погас. Она легла спать. Драко продолжал стоять у окна еще долго после того, как тьма поглотила последний отблеск ее лампы.

***

Тем же вечером, квартира Гермионы

Она не спала. Просто выключила свет и сидела в темноте, завернувшись в плед на диване, который когда-то помог ей выбрать Драко. «Этот слишком жесткий. Этот слишком дешевый. А вот этот — смотри, Грейнджер, — он раскладывается, и в нем есть отделение для маггловского пульта. Бери». Она сидела и думала о том, как провела вечер. Сначала — работа над контрактом Гринграссов (одна, потому что Драко был на свидании). Потом — просмотр документов по новому проекту интеграции магических ингредиентов в маггловскую фармакологию (одна, потому что Драко был на свидании). Потом — чай, книга и взгляд на часы, показывающие половину одиннадцатого. Он все еще на свидании. Вдова маггловского банкира. Изабелла д'Орсэ. Гермиона навела справки — просто из профессионального интереса, разумеется. Бывшая журналистка, тридцать четыре года, состояние унаследовано от мужа, скончавшегося три года назад от сердечного приступа. Умная, красивая, независимая. Полная противоположность тем пустоголовым девицам, с которыми Драко обычно проводил время. И это пугало ее больше всего. С пустоголовыми девицами было просто. Они приходили и уходили, не оставляя следа, и Гермиона могла позволить себе роскошь тонких шуток и снисходительного превосходства. Она всегда знала, что ни одна из них не задержится надолго. Ни одна из них не сможет занять ее место — не место «подружки», конечно, а место... место кого? «Друга», — сказала она себе в сотый раз. — «Я его друг. Только друг». Но Изабелла д'Орсэ была другой. Умная, образованная, с карьерой и собственным мнением. Она могла поддержать разговор о литературе, которую Гермиона так старательно прививала Драко. Она могла оценить его ум, его амбиции, его сухой юмор. Она могла... Могла стать той, кто останется. Гермиона почувствовала, как к горлу подступает комок. Она сглотнула, заставляя себя дышать ровнее. Это не ревность. Она не имела права ревновать. Она сама установила границы их отношений два года назад, когда он предложил ей работу, а она согласилась с условием: «Никакой романтики. Мы друзья. Мы партнеры. Ничего больше». Он согласился. Он соблюдал это правило. Даже когда его рука задерживалась на ее плече на секунду дольше необходимого. Даже когда его взгляд скользил по ее лицу так, словно он хотел что-то сказать — но не говорил. Она запретила ему. Она запретила себе. А теперь какая-то вдова банкира могла получить то, что Гермиона сама себе запретила. Она услышала, как хлопнула входная дверь подъезда — это мог быть кто угодно, в здании жили сотни людей, — но она знала, что это он. Она знала его шаги, его манеру закрывать дверь, его привычку останавливаться у лифта и смотреть на телефон. Она представила, как он поднимается в свой пентхаус. Один? Или с ней? Тишина. Никаких голосов, никаких шагов в коридоре. Один. Гермиона выдохнула — и тут же возненавидела себя за этот вздох облегчения. Какое ей дело, с кем он проводит ночи? Он был свободным человеком. Она была его другом. Друзья не ревнуют. Друзья не ревнуют. Она повторяла это снова и снова, пока не провалилась в беспокойный сон, полный обрывочных образов: серые глаза, смотрящие на кого-то другого; голос, произносящий чужое имя; и дождь, бесконечный лондонский дождь за окном.

***

Суббота, утро. Пентхаус Драко

Драко проснулся с головной болью и ощущением, что вчерашний вечер был ошибкой. Не свидание — свидание как раз было... поучительным, хоть и неприятным. Ошибкой было то, что он не пошел к Гермионе сразу, как вернулся домой. Не рассказал ей все, как рассказывал обычно. Не услышал ее едкий комментарий, который почему-то всегда делал ситуацию лучше. Но он не мог. Впервые за два года он не мог рассказать ей о женщине, с которой провел вечер. Потому что эта женщина сказала правду. И эту правду он не был готов обсуждать даже с самим собой, не то что с Гермионой. Он спустился в гостиную, все еще в пижамных брюках, с намерением сварить себе самый крепкий кофе, который только способна произвести его кофемашина. Но кофе уже был сварен. И не только сварен — рядом с кофемашиной стояла чашка с идеальным эспрессо, а на кухонном островке лежала записка, написанная знакомым летящим почерком:

«Ушла на встречу с поставщиками маггловской упаковки. Вернусь к полудню. Не вздумай подписывать ничего без меня. И да, вчерашняя вдова звонила утром на твой маггловский телефон (который ты опять забыл зарядить). Я ответила. Она просила передать, что ее предложение все еще в силе. Какое предложение, Малфой? Ты не говорил, что вы договаривались о продолжении. — Г.»

Драко перечитал записку три раза. Первое: она ответила на его маггловский телефон. Его личный маггловский телефон, который он купил исключительно для общения с ней и несколькими деловыми партнерами-магглами. Он никогда не давал этот номер женщинам. Изабелла, видимо, нашла его сама — бывшая журналистка, ничего удивительного. Второе: она просила передать, что предложение в силе. Изабелла действительно сказала «позвоните мне, когда разберетесь со своими чувствами». Это было предложение. И Гермиона теперь о нем знала. Третье: последняя фраза. «Ты не говорил, что вы договаривались о продолжении». В ней не было вопросительного знака, но она была вопросом. В ней было что-то еще — что-то, что Драко не мог расшифровать, но что заставило его сердце биться быстрее. Он взял маггловскую ручку — ту, что она подарила ему на день рождения, с гравировкой «Моему любимому диктатору дедлайнов», — и написал под ее запиской:

«Я не говорил, потому что не было предмета для разговора. Свидание прошло... познавательно. Вдова оказалась умнее, чем я ожидал. Она сравнила нас с героями Джейн Остин и ушла, не доев десерт. Думаю, я ее впечатлил. (Или разочаровал. Пока не решил, что именно.) Кофе отличный. Ты оставила пенку — знаешь ведь, что я ее терпеть не могу. — Д.»

Он перечитал написанное. «Сравнила нас с героями Джейн Остин». Это было почти признание. Но не совсем. Записка оставалась в рамках их привычного шутливого обмена — но он знал, что Гермиона умеет читать между строк. И она поймет, что он сказал больше, чем написал. Он прикрепил записку к холодильнику — туда, где уже висели десятки других, за два года превратившихся в хронику их общей жизни: «Купи молоко», «Позвони в Министерство», «Твой галстук ужасен, я выбросила его, не ищи» — и ушел одеваться. Через два часа, когда он сидел в кабинете и просматривал отчеты, камин вспыхнул зеленым. Но вместо Гермионы — он ожидал ее, она всегда возвращалась раньше обещанного — из пламени вышла Джинни Уизли. Бывшая Джинни Поттер, поправил он себя мысленно. После развода с Гарри она вернула девичью фамилию — жест, который Драко невольно уважал. Она была в форме капитана «Холихедских Гарпий» — зеленой, разумеется, кто бы сомневался, — и с метлой в руке. Ее рыжие волосы были собраны в высокий хвост, а на лице сияла та особая улыбка, которая всегда предвещала неприятности. — Малфой, — пропела она, прислоняя метлу к стене. — Твоя секретарша сказала, что у тебя выходной. Но я знаю, что для тебя не существует выходных, потому что ты трудоголик и зануда. — Уизли, — он даже не поднял головы от бумаг. — Разве ты не должна сейчас где-то гонять мяч и пугать маленьких детей своим лицом? — О, какая прелесть. Тебе тоже доброе утро. Грейнджер здесь? — На встрече. Вернется к полудню. Если хочешь подождать, бар в твоем распоряжении. Только не трогай огневиски — он для особых случаев. — Особых случаев вроде «Грейнджер опять исправила твой контракт, и ты понял, что чуть не разорился»? — Джинни усмехнулась и плюхнулась в кожаное кресло напротив его стола, закинув ноги в квиддичных ботинках на подлокотник. — Кстати, о Грейнджер. Как твое свидание с вдовушкой? Гермиона упоминала, что ты встречался с какой-то журналисткой. — Она упоминала? — Драко наконец поднял взгляд. — И что именно она сказала? — О, знаешь, — Джинни сделала неопределенный жест рукой. — Что-то вроде: «У Драко свидание с интересной женщиной, магглой, журналисткой. Надеюсь, у них все получится». Абсолютно ровным голосом. Абсолютно спокойно. Как будто ей все равно. — Ей все равно, — сказал Драко. — Мы друзья. — Конечно, — Джинни кивнула с таким преувеличенным согласием, что это граничило с издевательством. — Друзья. Кстати, о друзьях. Ты знаешь, как выглядит Гермиона, когда ей не все равно? Я знаю. Я жила с ней семь лет в Хогвартсе. Я видела, как она сохла по моему идиоту-братцу. И я видела, как она смотрит на тебя. Драко замер. — И как же? — О, нет, — Джинни покачала головой, и ее рыжий хвост качнулся из стороны в сторону. — Эту информацию тебе придется заслужить. Например, признав, что ты тоже на нее смотришь. — Я не... — Малфой, — перебила она. — Я профессиональный спортсмен. Я играю в позиции охотника. Ты знаешь, что это значит? Это значит, что я вижу периферийным зрением лучше, чем большинство людей — центральным. Я вижу все. Твои взгляды. Ее взгляды. То, как ты поправляешь галстук, когда она входит в комнату. То, как она заправляет волосы за ухо, когда ты говоришь. Я видела это сотни раз. Вы двое — самое очевидное, что случалось в магической Британии со времен битвы за Хогвартс. Драко молчал. Возразить было нечего — Джинни всегда славилась своей наблюдательностью. И своей неспособностью держать наблюдения при себе. — Знаешь, что самое смешное? — продолжила она. — Когда-то я мечтала проклясть тебя. После того, что случилось с Гермионой в твоем доме, после всего, что твоя семейка сделала... Я хотела, чтобы ты страдал. А теперь я сижу в твоем кабинете и почти желаю тебе удачи. Почти. Потому что Гермиона — лучшее, что есть в этом мире. И если ты сделаешь ей больно, я лично скормлю тебя акромантулам. — Я не сделаю ей больно, — тихо сказал Драко. Это прозвучало серьезнее, чем он хотел. Беззащитнее. — Я скорее умру. Джинни посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом. Потом кивнула — коротко, по-деловому, словно они только что заключили сделку. — Хорошо. Тогда вот тебе информация: когда ей не все равно, она становится очень тихой. Гермиона Грейнджер — самая громкая женщина в любой комнате, если ей есть что сказать. Но когда дело касается чувств — настоящих чувств, — она замолкает. Она боится. После Рона, после того, как он заставил ее выбирать... она боится, что любой выбор приведет к потере. Поэтому если она тихая — значит, ей не все равно. Понял? — Понял, — медленно произнес Драко, прокручивая в памяти последние дни. Гермиона была тихой вчера утром. Когда говорила о вдове. Она была тихой сегодня в записке. «Ты не говорил, что вы договаривались о продолжении». Ей было не все равно. — А теперь, — Джинни хлопнула ладонями по подлокотникам и вскочила, — я хочу кофе. И я хочу услышать все подробности о вчерашнем свидании, чтобы потом использовать их против тебя в следующем споре. Ты знаешь, что я коллекционирую твои неудачи. — Ты просто завидуешь, что я более успешный холостяк, чем ты, — парировал он, поднимаясь, чтобы сварить ей кофе. — Я не холостяк, Малфой. Я разведенка. Это другой статус. Более престижный. — Только в твоей голове, Уизли. — В моей голове, — согласилась она, — это целая вселенная. И ты в ней — забавный второстепенный персонаж. Когда Гермиона вошла в кабинет двадцать минут спустя, она застала странную картину: Джинни Уизли сидела на столе Драко Малфоя, болтая ногами, а сам Драко стоял рядом и что-то яростно доказывал, размахивая чайной ложкой. На столе стояли три чашки кофе — третья явно предназначалась ей. — Я не говорю, что «Гарпии» — плохая команда, — говорил Драко. — Я говорю, что ваша стратегия против «Пушек» была идиотской. Вы дали им забить четыре гола за первые десять минут! — Это была психологическая атака! Мы усыпляли их бдительность! — Вы проиграли! — Мы выиграли в следующем матче! — Доброе утро, — сказала Гермиона, останавливаясь в дверях. Они оба повернулись к ней. Джинни — с улыбкой. Драко — с тем самым взглядом, который Гермиона так и не научилась расшифровывать за два года. Взгляд, который длился на секунду дольше, чем нужно. Взгляд, от которого у нее перехватывало дыхание. — Твой кофе стынет, — сказал он вместо приветствия. — Капучино, двойной эспрессо, корица. Как ты любишь. — Я знаю, — она прошла к столу и взяла чашку. Их пальцы соприкоснулись — случайно? — и она почувствовала тепло его кожи. — Спасибо. — Не за что, Грейнджер. Джинни смотрела на них с выражением кошки, объевшейся сметаны. — Вы двое, — сказала она, — просто нечто. Ладно, я пошла. У меня тренировка. Малфой, не забудь, что я сказала. — Я никогда не забываю то, что говорят Уизли, — ответил он. — Это вопрос выживания. Джинни показала ему неприличный жест, чмокнула Гермиону в щеку и исчезла в камине с криком: «Холихедские Гарпии — чемпионы!». Когда они остались вдвоем, Гермиона села в кресло, и сделала глоток кофе. Идеально. Как всегда. — Что она сказала? — спросила Гермиона. — То, о чем ты не должен забыть. — Что если я сделаю тебе больно, она скормит меня акромантулам. — О, — Гермиона улыбнулась. — Это в стиле Джинни. А что насчет вдовы? Твоя записка была... загадочной. — Она была честной, — Драко сел за стол, напротив нее. — Вдова сказала, что я не смогу построить отношения, пока не разберусь с тем, что уже имею. Или с кем уже имею. — И что это значит? — Это значит, — он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза, — что она слишком умна для меня. Сердце Гермионы пропустило удар. — Для тебя не существует «слишком умен». Ты умнее девяноста процентов людей в магической Британии. — Девяносто девяти, — поправил он машинально. — А она вошла в оставшийся один процент. — И ты собираешься снова с ней встретиться? — ее голос был ровным. Слишком ровным. Опасным ровным — как лед на весенней реке, который может треснуть в любой момент. Он услышал это. Вспомнил слова Джинни: «Когда ей не все равно, она становится очень тихой». — Нет, — сказал он. — Она не та, кто мне нужен. Тишина, наступившая после этих слов, была наполнена таким количеством невысказанного, что, казалось, воздух в комнате стал тяжелым. Гермиона смотрела в свою чашку. Драко смотрел на нее. Слова «а кто тебе нужен?» вертелись на кончике ее языка — но она не произнесла их. Побоялась. Побоялась, что услышит правду. Или что не услышит. — Ладно, — сказала она наконец, ставя чашку на стол и открывая папку с документами. — Тогда давай работать. Гринграссы прислали ответ на наше предложение. Они согласны на сорок семь, но хотят дополнительный пункт об эксклюзивности. — Что за пункт? — Если мы соглашаемся на эксклюзивные поставки от них, они дают нам скидку на ингредиенты в размере пятнадцати процентов. Это выгодно. Но это также означает, что мы не можем работать с другими поставщиками в этой категории. — Без тебя не подписывал, — напомнил он. — Я помню. — И не подпишу. — Я знаю. Они погрузились в работу, и привычная рутина закрутилась вокруг них, как спасательный круг. Но под поверхностью, как подводное течение, продолжало пульсировать что-то новое — то, что сказала Джинни, то, что сказала вдова, то, что они оба отказывались говорить вслух. И это что-то ждало своего часа.

***

Вечер того же дня

Блейз Забини сидел в баре «Дырявого котла» и ждал Тео. Они договорились встретиться, чтобы обсудить последние новости из мира чистокровных семей — сплетни, интриги, брачные контракты, — но Блейз не мог сосредоточиться. Его мысли возвращались к утру, к пентхаусу Малфоя, к тому, как Драко и Гермиона обменивались записками на холодильнике, не замечая, что их видят. Он видел. И он видел также, как Пэнси посмотрела на него перед уходом — словно говорила: «Видишь? Вот об этом я и говорю». Тео появился на пять минут позже, элегантный как всегда, в безупречной мантии цвета темного индиго. — Прости, задержался. Встретил Джинни Уизли в лифте Министерства. Она сказала, что была сегодня у Малфоя. — Была, — подтвердил Блейз, подвигая другу стакан с огневиски. — И ушла с таким видом, словно знает что-то, чего не знаем мы. — Это в стиле Джинни. Она всегда знает. Помнишь, как она вычислила, что профессор МакГонагалл встречается с тем аврором из Отдела Тайн? — Никто не мог этого знать! Это был секрет века! — Она вычислила. Они помолчали. Блейз крутил в пальцах стакан, наблюдая, как янтарная жидкость ловит свет. — Тео, — сказал он наконец, — мы ведь его друзья? — Разумеется. — И мы должны желать ему добра? — Несомненно. — Тогда почему мы сидим сложа руки и смотрим, как он сам себя мучает? Тео поставил стакан на стол и уставился на Блейза долгим, изучающим взглядом. — Потому что, — медленно проговорил он, — есть вещи, которые человек должен сделать сам. Ты можешь подвести лошадь к воде, но не можешь заставить ее пить. Драко должен сам понять, что Грейнджер — это не просто его деловой партнер. И он это поймет. Рано или поздно. — А если поздно? — спросил Блейз. — Если она устанет ждать? Если кто-то другой... — Ты имеешь в виду кого-то вроде МакЛаггена, который, по слухам, пытался пригласить ее на свидание в прошлом месяце? — И который получил резкий отказ и проклятие крапивной сыпью за излишнюю настойчивость? — Блейз усмехнулся. — Да, я слышал. Но МакЛагген — идиот. А если появится кто-то... настоящий? Кто-то, кто оценит ее ум, ее характер, ее... — Драко? — перебил Тео. — Ты описал Драко. — Нет, я описал человека, которого Грейнджер может полюбить. И это не обязательно должен быть Малфой. Может, она встретит кого-то в своем маггловском мире. Какого-нибудь профессора. Или писателя. Или... — Ты слишком много думаешь об этом, — Тео покачал головой. — Она не встретит никого. Потому что она уже встретила. — Ты в этом уверен? Тео посмотрел на свой стакан, потом на Блейза. Его лицо, обычно такое непроницаемое, на мгновение стало открытым. — Я видел многое за свою жизнь, Блейз. Я видел, как мой отец смотрел на мать — до того, как она умерла. Я видел, как Поттер смотрел на Джинни — до того, как они развелись. Я знаю, как выглядит любовь. И то, что я вижу между Драко и Грейнджер — это либо любовь, либо что-то настолько близкое к ней, что разницы нет. Они просто еще не поняли. Или не признали. — И сколько им понадобится времени? — Столько, сколько понадобится, — Тео пожал плечами. — Мы, слизеринцы, умеем ждать. Вот и подождем. Блейз кивнул, хотя в душе он совсем не был уверен, что ждать — это лучшая стратегия. Слишком многое стояло на кону. Слишком многое могло пойти не так. Но он был слизеринцем. И он умел ждать.