Maps

      Наутро Гэвину нужно на работу, поэтому он оставляет Элайдже ещё несколько таблеток, стакан свежей воды и свой старый мобильник с треснувшим экраном.       Завтракать приходится наспех. Одной рукой Гэвин закидывает в рот ложку за ложкой шоколадных хлопьев, другой забивает в память телефона нужные контакты: свой рабочий номер, номер нынешнего мобильника, частоту связи Найнса и телефон дежурной части ДПД. Над данными Коннора Гэвин мешкает дольше всего, но в итоге добавляет и его контакт.       Плевать. Лучше перестраховаться.       Дорога до участка тянется медленно: в свете ещё не погасших фонарей плывёт мелкий снег, а улицы так растворяются во влажном тумане, что на короткое мгновение кажется, будто весь город застыл вне времени. Из прогретого салона «Короллы» всё пережитое за последние сутки и правда кажется каким-то бредом после кофеинового передоза.       Сейчас Гэвин войдёт в участок, и там всё будет как всегда: Коннор станет смотреть на Андерсона так, словно тот собственноручно подвесил к небу луну, Найнс встретит Гэвина с тем едва заметным раздражением, которое у него сходит за закатывание глаз, а на рабочем терминале уже будет ждать очередное дело.       Обычный день.       Но нет. Даже если день до мелочей совпадёт с картинкой в его голове, нормальным он уже не станет. Мир словно слегка сдвинулся со своей оси и, хотя с виду остался прежним, Гэвин нутром чувствует: на самом деле теперь изменилось всё.       Непогода занимает еще несколько лишних минут пути, и Рид решает, что самое время выполнить хотя бы одно из вчерашних обещаний: достав телефон, он набирает нужный номер.       — Бюро судебно-медицинской экспертизы округа Уэйн.       — Бек, это Рид.       — Гэвин?       — Ага, привет. Я тут… насчёт андроидов Элайджи Камски. Их уже должны были доставить к вам.       — Три RT600?       В трубке повисает короткая пауза, потом по экрану датапада, судя по звуку, постукивают акриловые ногти.       — Конечно, милый, вся троица у нас. Они же не разлагаются и вообще не портятся, так что в холодильную камеру их даже не убирали. Хочешь, я пока прихорошу твоих куколок?       Её приторно-сладкий тон вполне ожидаем, в любой другой день Гэвин охотно подыграл бы ей, но сегодня на это попросту нет сил.       — Пока не надо, но спасибо. Вернёмся к этому через день-два. Я просто хотел убедиться, что их не отправили биоразлагаться на какую-нибудь свалку.       — Дело-то громкое, а? Как-нибудь расскажешь, что там у вас стряслось.       Гэвин неловко поправляет прижатый к уху телефон.       — Ну… да. Слушай, Бек, не буду больше тебя отвлекать. Спасибо за помощь.       В ответ она смеётся. Обычно Гэвин вполне способен оценить её мрачноватое чувство юмора, но сейчас этот смех лишь действует ему на нервы.       — Обращайся, Гэв.       — Пока.       За последним поворотом показывается полицейский участок — громада из тёмно-красного кирпича с огромными полукруглыми окнами. Гэвин всегда любил это здание: здесь ему спокойнее, словно что бы ни творилось снаружи, эти стены выдержат всё.       Почти как в Ривенделле. Или в Хогвартсе.       Хотя нет. Хогвартс вычёркиваем.       К любой реакции коллег на вчерашний семейный пиздец Гэвин успел подготовиться, но всё же рассчитывает, что ему дадут сделать хотя бы три шага от порога, прежде чем возьмут в оборот.       — Рид, мы, блядь, больше не друзья!       — И тебе доброе утро, Тина.       Тина Чен — горластая, беспардонная сука, но Гэвин не променял бы её ни на кого на свете. Она прикрывает ему спину ещё со времён академии, когда он держался исключительно на кофеине и чувстве собственной неполноценности. Обнимала его, пока он плакал и поливал последними словами сначала Чарли, потом Ларса, потом Брэдли.       На похоронах его матери они стояли позади всех, затерянные в море чёрных зонтов, и Тина не отпускала его руки. А потом они снова держались за руки, съёжившись бок о бок на её диване и оцепенев от страха, пока за окнами снег хрустел под тысячами пластиковых ног, а гул их шагов раскатывался над улицами, точно гром.       Она сначала пригрозила заехать ему по яйцам, а потом и вправду заехала — прямо на людях.       — Мы с тобой сколько лет знакомы? — орёт она, хотя Тина и в обычном разговоре стабильно выдаёт все девяносто децибел.       — Слишком много, — на автомате отвечает Гэвин.       В ответ она впечатывает ему в грудь стаканчик с кофе, и только дешёвая пластиковая крышка спасает его от ожогов второй степени.       — Ай.       — И за все эти годы ты ни разу не подумал скинуть мне личку своего братца, чтобы я могла к нему подкатить?       Тина выдаёт это ровно в тот момент, когда Гэвин делает глоток. Давится он знатно.       — Что?       — Сколько раз ты слышал, как я говорила, что Камски — странный готичный красавчик?       — Фу.       Большую часть этой мучительно неловкой болтовни у кулера Гэвин благополучно пропускал мимо ушей, предпочитая ломать голову над куда более важным вопросом: улыбнулся тогда Найнс или всё-таки скривился?       — И никакой он не гот. Просто носит серьгу.       Одну. Как мудак.       — Теперь понятно, почему тебя так перекашивает, стоит кому-нибудь произнести его имя. Даже представить не могу, каково это — быть роднёй кому-то вроде Брюса Уэйна, — не умолкает Тина, проходя следом за ним через рамку металлодетектора.       Вот и ещё одна отсылка к Бэтмену за последние сутки. Они с Тиной явно проводят вместе слишком много времени.       — В исполнении Кристиана Бейла, разумеется. Весь такой мрачный и богатый. Эмоционально травмированный. Вкуснятина.       Гэвин изо всех сил старается не передёрнуться всем телом и надеется, что Тина заткнётся, прежде чем их услышит кто-нибудь из особенно высокотехнологичных сотрудников участка и наградит его Тем Самым Взглядом.       — Ты хочешь, чтобы я блеванул прямо в кофе?       — Получается?       Гэвин замирает. Медленно, очень медленно поворачивается к Тине и подаётся ближе.       — Ему нравится Maroon 5.       На лице Тины проступает неподдельный ужас.       — О господи. Всё, ты мне весь образ испортил, скотина.       Гэвин злорадно хмыкает.       — Вот и славно.       Тина наконец оставляет его в покое, лишь вытребовав обещание позже выложить ей все подробности. На прощание она показывает Гэвину средний палец и сворачивает к своему месту.       Рид подходит к столу, на краю которого уже сидит Найнс, чинно скрестив руки на груди.       — Доброе утро.       На этот раз Гэвину достаётся не тот самый взгляд, а тот самый тон. — Привет. — Рид оседает в кресло, словно марионетка, у которой разом обрезали все нити. — Хочу сдохнуть.       — О желании умереть вы заявляете по меньшей мере четыре раза в месяц. Насколько я понимаю, это один из культурных маркеров вашего поколения. Неужели вы не ожидали, что наши коллеги окажутся чрезвычайно заинтересованы в новом открывшемся факте вашей биографии? Коннор уже дважды пытался обсудить это со мной.       — Интерес интересу рознь. До тебя я сегодня успел пообщаться всего с двумя людьми: одна — та дамочка из судмедэкспертизы, которая в упор не понимает намёков, другая — Чен, домогающаяся до моего брата через меня. Это просто какой-то кошмар.       — Доктор Гейбл? — уточняет Найнс, снова выцепив из сказанного самую, казалось бы, случайную подробность. Почему именно она его заинтересовала, Гэвин понятия не имеет.       — Нет, Бек. Ребекка… как её там. Рыжая.       — Хм. Я побеседую с ней о нормах профессионального поведения.       Гэвин тихо смеётся, чувствуя, как внутри понемногу разливается тепло.       — К концу дня тебе придётся отчитать едва ли не весь участок, а Чен, думаю, плеснёт тебе кофе в лицо за саму попытку. — Гэвин устало отмахивается. — Да и Бек ничего такого не делает. Просто я сегодня не в духе. То, что она ко мне клеится, я как-нибудь переживу. Но если ещё раз услышу хоть слово о том, какой Элайджа «мрачный и загадочный», тебе и правда придётся меня держать.       На миг повисает тишина, и паучье чутьё Гэвина начинает подозрительно покалывать. Он поднимает взгляд как раз вовремя, чтобы заметить на лице Найнса странную задумчивость.       — Лично я не нахожу мистера Камски привлекательным, — задумчиво произносит он.       У Гэвина уже от одной этой фразы коротит в мозгу, но Найнс продолжает:       — Возможно, причина лишь в том, что мне ещё не доводилось видеть его движений.       Какого хуя?       — Я… прости, что? Его движений?       — Да. — Найнс смотрит ему прямо в глаза, склонив голову с безупречно невинным видом. — Его движений. Как у Джаггера.       Гэвин всерьёз задумывается об увольнении.

***

      Казалось бы, после утреннего надругательства над его детскими иллюзиями хуже этот день стать уже не мог. Как выяснилось, мог: дело Элайджи передали другому детективу.       Он всё понимает, правда. Гэвин сам оказался частью этой истории и вряд ли сумеет вести дело с холодной головой. Но легче от этого не становится. Ещё совсем недавно ему показалось бы унизительным признать подобную откровенность, однако смириться с тем, что покушение на его брата будет расследовать кто-то другой, всё равно чертовски трудно.       Около полудня Гэвин пишет Элайдже, чтобы ввести его в курс дела.       << твоё дело передали крису миллеру       << он хороший коп андроидов уважает и всё такое       << кстати я ещё раз всё проверил насчёт хлои рэйчел и беатрис так что не переживай за них ладно?       На этом Гэвин останавливается, он понятия не имеет, как ещё успокоить брата известием о том, что его мёртвые подруги действительно нашлись. В морге. Потому что они мёртвые.       Через несколько минут приходит ответ.       (12:13) — Старый телефон >> Спасибо. Почему у тебя отключена автокоррекция?       В этом весь Элайджа.       << потому что иди нахуй вот почему       (12:13) — Старый телефон >> А ещё у тебя дома вообще нет ничего съедобного.       << ага потому что я всё съедаю пока оно свежее       << видимо помрёшь с голоду       << хотя мне сегодня вечером надо закупиться       (12:14) — Старый телефон >> Отлично.       — Пообедаем? — предлагает Гэвин, откидываясь на спинку кресла. При одном упоминании еды его желудок согласно урчит.       Найнс ещё секунду что-то допечатывает и лишь затем сдержанно кивает.       — Если хотите. Дайте мне две минуты, чтобы закончить заявку.       — А, точно, тебе уже выдали новый ствол?       Найнс даже не отрывается от экрана: отщёлкивает фиксатор кобуры и одним плавным движением достаёт пистолет. Ответ исчерпывающий.       — Красота.       — Всё-таки предыдущий оказался под колёсами школьного автобуса.       — Самый обычный вторник.       В итоге они отправляются к фургончику с тайской едой на Мичиган-стрит, где готовят лучший в городе салат лааб. Найнс заказывает банку мангового сока и, пока Гэвин ест, раз в несколько минут чинно отпивает по глотку. Он настоял, что так всё же больше похоже на совместный обед.       В первый раз, когда Найнс при нём что-то выпил, Гэвин малость запаниковал. Коннору приходится избегать любых неразрешённых продуктов как от чумы — что-то там насчёт засорения внутренних механизмов или вроде того. У Найнса, похоже, всё не настолько строго. С твёрдой пищей ему по-прежнему лучше не экспериментировать, зато с напитками, судя по всему, проблем нет. Однажды Гэвин отмахнулся от кофе, который Найнс приготовил для него сам, и тот за считаные секунды выпил всё до капли, а потом смял пустой стаканчик прямо у него на глазах. Больше Гэвин от кофе не отказывался.       — Ну как, наслаждаешься обедом? — поддевает его Гэвин.       — М-м.       — И как это у тебя вообще устроено? Ну, с едой. Со вкусом.       До сих пор Гэвин почему-то ни разу об этом не спрашивал.       Найнс на секунду задумывается, наблюдая, как Гэвин жуёт с комично набитым ртом.       — Затрудняюсь объяснить это в привычных вам категориях. Я воспринимаю вкус иначе, чем люди: мои сенсоры лишь распознают и классифицируют вкусовые характеристики, однако в моей архитектуре отсутствует аналог мезолимбической системы вознаграждения. Поэтому пища не вызывает положительного подкрепления и не формирует вкусовых предпочтений. Следовательно, мне всё нравится одинаково.       — Пиздёж. Ты терпеть не можешь сок лайма.       — Я… В данном случае повышенная кислотность неблагоприятно воздействует на мои вкусовые рецепторы.       Гэвин расплывается в ухмылке.       — Вот и у тебя нашлось кое-что общее с нами, органиками, друг мой.       Ещё два года назад он ни за что не позволил бы себе произнести эти последние слова. Возможно, даже год назад. Теперь он повторяет их при каждом удобном случае, хотя бы затем, чтобы наверстать долгие месяцы, проведённые во враждебном молчании.       Они сидят неподалёку от патрульной машины, поэтому треск ожившей рации без труда пробивается сквозь музыку из фургончика, в которой перезвона ветряных колокольчиков едва ли не больше, чем самой мелодии. Найнс жестом велит Гэвину продолжать есть, а сам плавно поднимается и направляется к машине, чтобы ответить диспетчеру. Заметив проходящую мимо женщину с ребёнком, он понижает голос.       Гэвин всё равно успевает расслышать:       «10-31C».       Чёрт.       — 10-4, — отвечает Найнс и отключает рацию. — Рид.       — Слышал. Где?       — В отеле «Бук-Кадиллак» на Шелби-стрит.       Гэвин присвистывает, на ходу забрасывает коробку из-под еды в контейнер для вторсырья и подбегает к водительской двери. Устроившись за рулём, он задаёт маршрут и включает автопилот. Одной из любимых функций Гэвина остаётся полицейский протокол приоритетного движения: стоит его активировать, и бортовой ИИ домчит их куда угодно со скоростью примерно миллион миль в час.       «Бук-Кадиллак» выглядит так, будто кто-то взялся строить замок, но, возведя центральный корпус, махнул рукой на всё остальное. Всё здание выполнено из белого камня и тысячи окон; вычурные карнизы рассекают фасад на огромные ярусы. Для полного сходства не хватает разве что буржуазных горгулий.       — Как думаешь, сколько здесь сдерут за номер?       — Самые дешёвые апартаменты стоят четыреста шестьдесят пять тысяч долларов, — зачитывает Найнс, и диод на его виске мигает жёлтым.       Гэвин и рад бы возмутиться такой суммой, но на двадцать первый день рождения Элайджа купил себе Aston Martin Valkyrie, который, по прикидкам Гэвина, обошёлся дороже небольшого острова. Поэтому своё мнение он предпочитает оставить при себе.       Когда они подъезжают, у входа дежурят несколько патрульных. Те лишь окидывают взглядом их жетоны и жестом пропускают обоих в вестибюль.       Внутри всё раза в два аляповатее, чем снаружи. Хорошо хоть лифт не решает просто взять и рухнуть в шахту, прикончив их за то, что они со своими средненькими пятизначными доходами вообще посмели сюда явиться.       — То, что вы росли рядом с Элайджей Камски, приучило вас к подобной демонстративной роскоши, или она кажется вам такой же кричаще безвкусной, как и мне? — спрашивает Найнс в воцарившейся тишине.       Не считая той реплики в общем зале — за неё отдельное спасибо, — Найнс всё это время с присущей ему деликатностью не касался семейных дел Гэвина, поэтому такой вопрос в лоб застаёт его врасплох.       — Я…       Поворачиваясь к Найнсу, Гэвин ловит в зеркале за его плечом собственное отражение. С таким видом в подобных заведениях его должны разворачивать ещё на пороге — и тем нелепее, что бывать в них ему доводилось не раз и не два. Найнс ещё мог бы сойти за своего — с этими аристократическими чертами лица и костюмами, сшитыми на заказ. А вот растрёпанный, весь в шрамах Гэвин Рид здесь — самозванец.       — Мы не росли в богатстве. Совсем. Но еда на столе была всегда, на секции после школы денег хватало — ну, на всё такое. А вот с такой жизнью я столкнулся уже гораздо позже.       На табло один за другим сменяются номера этажей.       Найнс внимательно смотрит на него.       — Адаптация к новому образу жизни далась вам тяжело?       Гэвин смеётся, но жаль, что смех выходит таким паршивым.       — Меня раньше никто об этом не спрашивал. Наверное… я столько лет смотрел, как Элайджа из кожи вон лезет, что в каком-то смысле казалось… он это заслужил.       Он медлит.       — Но лучше от этого ничего не стало. Ну, разве что поначалу. Лайдж пытался решить деньгами всё, что можно и нельзя: оплатил мне учёбу, купил маме дом. Но он всё равно… он так и не…       Не хотел иметь со мной ничего общего.       Гэвин проглатывает эти слова.       — …так никого и не сделал по-настоящему счастливее. Даже себя.       — Извечный парадокс жизни: отчаянная погоня за ресурсами, при которой каждое новое приобретение приносит всё меньше удовлетворения.       Гэвин фыркает, чувствуя себя до неприличия уязвимым.       — Нет, это просто капитализм.       Лифт отзывается коротким звоном. Тридцать первый этаж.