Maps

      Хосефина Рубия: Погибшая.       Рост — 160 см.       Вес — 73,2 кг.       Дата рождения: 14.04.2000       Гэвин не отрываясь смотрит в данные на планшете, который протянул ему патрульный, — не столько изучает их, сколько ищет повод не смотреть на тело у кровати. Хосефина занимала руководящую должность в «Киберлайф» и курировала передачу управления распределительными центрами от людей андроидам.       — Предположительное время смерти — три тридцать ночи, — сообщает Найнс, опускаясь на одно колено рядом с телом.       Хосефина — невысокая женщина с длинными густыми волосами. Была. Теперь слипшиеся от крови пряди намертво пристали к персидскому ковру под её головой. От прежних волевых черт почти ничего не осталось: лицевые кости раздроблены и вдавлены внутрь, белки глаз налиты кровью от петехиальных кровоизлияний. Чтобы убить такую маленькую женщину, подобная сила была попросту не нужна.       Значит, не отчаяние. Ярость.       — На шее имеются следы удушения, но подкожные кровоизлияния выражены слабо. Вероятно, кровообращение прекратилось вскоре после травмы.       Найнс переносит одну ногу через её туловище и замирает над телом в безупречно устойчивой позе: колено упирается в пол с одной стороны, ботинок — с другой.       — Множественные переломы костей лицевого скелета: костей носа и стенок глазниц… верхней и нижней челюстей… обеих скуловых костей. — Он поднимает взгляд. — Предположительно, в результате ударов кулаком.       Гэвину не нужны андроидные алгоритмы реконструкции: картина и без того отчётливо встаёт перед глазами. Против воли в памяти вновь оживает рассказ Элайджи, только теперь на месте брата оказывается эта женщина. Если даже Элайджа — ростом под метр восемьдесят три, да ещё и под защитой трёх андроидов — едва остался в живых, то у Хосефины шансов не было изначально.       Ягнёнок на заклание.       Гэвин уже открывает рот, чтобы сказать об этом, но по скользящему по телу взгляду напарника и мерцающему жёлтым диоду понимает: Найнс вот-вот сам придёт к тому же выводу.       — Эти нападения связаны. Ведь так? Иначе и быть не может.       — Между ними прослеживаются весьма убедительные параллели.       Найнс едва заметно качает головой — не в знак несогласия, скорее от досады.       — Мы знаем, что нападавшие вооружены и с самого начала намерены убить жертву. Почему же они не стреляют сразу? Учитывая, что одного из своих они уже потеряли, выбранный способ сопряжён с чрезвычайно высоким риском.       Почему тогда они не пристрелили твоего брата на месте?       — Ты разве не понимаешь, что это такое? — вскидывается Гэвин. — Это ненависть, Найнс.       Взгляд андроида мгновенно становится цепким.       — Ваша эмоциональная вовлечённость препятствует объективной оценке обстоятельств дела.       — И ты, блядь, совершенно прав.       Вдруг Гэвину отчаянно нужно увидеть брата — собственными глазами убедиться, что этот идиот всё ещё дышит.       — Полагаю, отсутствие подобной реакции обеспокоило бы меня куда больше.       Когда-то Найнс непременно отчитал бы его за то, что эмоции мешают работе: необходимость постоянно делать поправку на более медленную обработку информации и эмоциональную неэффективность человеческого напарника откровенно его раздражала. Теперь же он лишь поднимается и смахивает с пиджака несуществующие пылинки. Жест подозрительно напоминает Коннора с его навязчивой привычкой поправлять галстук.       — Идёмте. В любом случае расследование поручено Миллеру.       Но вместо того чтобы пройти мимо Гэвина к выходу, Найнс вдруг останавливается вплотную и кладёт ладонь ему на руку чуть выше локтя.       — С вами всё будет нормально?       Блядь, самое время для телячьих нежностей, — думает Гэвин, чувствуя, как жар ползёт вверх по шее. В комнате, мать его, полно других копов.       — Да, да.       Он отводит ладонь Найнса и направляется к лифту.       Найнс задерживается всего на секунду и идёт следом.

***

      Гэвин едва протискивается в квартиру, увешанный пакетами. Человека явно создавали не для того, чтобы тащить восемь пакетов с продуктами за раз.       — Люси, я дома! — во всю глотку орёт он.       Только потом ему приходит в голову, что брат, возможно, спит. Ответа нет, и он, сгрузив покупки на диван, направляется в спальню.       Элайджа сидит на полу, скрестив ноги, в наушниках, а вокруг него разложены сотни электронных деталей.       — Твою мать! — взвизгивает Гэвин. — Это же мои вещи!       Должно быть, Элайджа всё-таки замечает его краем глаза: он стягивает наушники и расплывается в улыбке, а ямочка на левой щеке довершает образ безумного учёного.       — Привет.       — Какого хрена ты вытворяешь со всей моей техникой?       — Разобрал. Не переживай. Соберу обратно. Скорее всего, даже лучше, чем было.       Фразы сыплются одна за другой, будто между мыслью и речью у Элайджи больше не осталось ни фильтра, ни задержки.       — Господи, я уже и забыл, какой пиздец — жить с тобой под одной крышей.       Элайджа встаёт, расправляя руки и ноги, словно разворачивающаяся фигурка оригами.       — Ты купил еды?       Гэвин вздыхает и идёт обратно по коридору. Через несколько секунд за спиной слышит шаги брата, и по коже пробегает знакомое неприятное покалывание. Старый добрый мандраж.       Давно ему не приходилось закупаться на двоих. Холодильник у Гэвина не маленький, однако теперь забит под завязку: ящики ломятся от фруктов и овощей, а полки — от дорогущего мяса из отдела органики.       — А ведь раньше ты жрал сраные Pop-Tarts, как всякий уважающий себя затворник, — ворчит он.       Пока Гэвин разбирает очередной пакет, Элайджа тянется через его плечо и крадёт оттуда стручок сахарного гороха. Раздаётся негромкий хруст, а следом — едва слышный стон.       Гэвин резко оборачивается и видит, что брат зажмурился, прижав ладонь ко рту. Рид тут же чувствует себя последним мудаком.       — Сильно болит, да? Я купил яблочное пюре. Сейчас, погоди.       Гэвин ухитряется соорудить на двоих вполне приличный ужин, причём такой, который почти не нужно жевать. Хрустеть овощами, сидя напротив брата, пока тот только и думает, как бы не растерять собственные зубы, было бы слишком по-мудацки даже для него. Поэтому сегодня в меню — густая похлёбка и яблочное пюре.       — Ну, как день прошёл? — спрашивает Гэвин, когда они наконец устраиваются по разные стороны стола.       — Будь у тебя тириум, я, пожалуй, действительно смог бы собрать из всех этих деталей примитивного андроида.       — Значит, хорошо.       Вообще-то тириум лежит в бардачке его машины, но Элайджа узнает об этом только через его холодный, стопроцентно органический труп.       — И он получился бы девиантом?       Шутка остаётся без ответа. С Элайджей что-то… не то: всё его тело словно гудит от странной, почти осязаемой энергии. Он то и дело косится в окно, а взгляд мечется по стеклу, будто перед ним не окно, а огромная доска с уравнением, которое непременно нужно решить. Он машинально проглатывает несколько ложек похлёбки, а затем словно вовсе забывает о еде и лишь водит ложкой по бульону, отчего разваренные кусочки то всплывают, то снова тонут.       — Гипотетически, — отстранённо отвечает он. — Разработанная мной программная архитектура, ставшая стандартом «Киберлайф», обусловливает повышенную восприимчивость андроидов к девиации.       Что-то в ответе Элайджи заставляет Гэвина насторожиться. Спрашивать не стоит: в глубине души он и так знает, что мозг брата снова принимается за старое — цепляется за любую мелочь, лишь бы втянуть их в ссору. И всё же вопрос срывается с языка.       — В смысле… намеренно?       Элайджа поднимает глаза. Он ведь не?..       Нет. Конечно нет.       На фоне тёмных кровоподтёков радужки Элайджи кажутся непривычно светлыми. Он моргает раз, другой, затем всё чаще, пока ресницы не начинают мелко подрагивать.       — Как прошёл твой день? — повторяет он.       Остекленевший взгляд сразу заставляет Гэвина насторожиться.       — Лайдж… — Гэвин понижает голос, стараясь говорить как можно спокойнее. — Ты в порядке?       Элайджа снова отворачивается к окну, медленно убирает руки со стола и складывает их на коленях. Сам того не замечая, Гэвин подаётся вперёд, словно пытаясь не дать ему отдалиться. И только теперь он понимает, почему с той самой минуты, когда увидел брата на полу спальни, тревога не отпускала, а сердце всё время билось чуть быстрее: сработал старый, выработанный годами условный рефлекс, о котором Гэвин почти успел забыть.       — Когда ты в последний раз принимал свои таблетки? — тихо спрашивает Гэвин, опуская взгляд на стол.       Вопрос словно возвращает Элайджу в реальность. Он странно весь подбирается: выпрямляет спину, но плечи при этом подаёт вперёд, словно пытаясь закрыться.       — Час назад принял тайленол.       — Илай.       — Что? — огрызается Элайджа, и в его глазах вспыхивает ярость. — А, ты про прозак? Когда я, по-твоему, принимал его в последний раз, ты, блядь, идиот? За шесть часов до того, как меня чуть не убили. Уж извини, но когда вокруг всё в крови, а от тебя — только грёбаные гудки, не так-то легко вспомнить, что надо ещё и таблетки прихватить.       От этих слов Гэвин резко откидывается назад, и из горла против воли вырывается короткий, надломленный звук: именно об этом он изо всех сил старался не думать с той минуты, когда проснулся и увидел на экране два пропущенных вызова. В какой момент Элайджа звонил — до приезда полиции или уже после? Сначала дополз до Хлои и лишь тогда понял, что теперь остался совсем один? Размазывал кровь по экрану телефона, пытаясь дозвониться до Гэвина, а сам Гэвин в это время просто спал — спал и ни о чём не подозревал?       — Прости, — вырывается у него само собой. Слово звучит тихо, почти по-детски; голос предательски дрожит. Именно так Гэвин извинялся годами — всякий раз, когда Элайджа срывался на него за то, что тот без спроса тронул какую-нибудь важную вещь или отвлёк от работы. Слова всегда приходили потом — после попыток оправдаться, после злости. Но как извиниться за такое? Он мог просто спать дальше и дать брату умереть.       Элайджа горько усмехается.       — Я же знаю, что ты меня ненавидишь. Но что ты за коп, если даже трубку взять не можешь?       Гэвин крепко зажмуривается. В голове шепчет жалкая химера, собранная из голосов всех психотерапевтов, у которых он успел побывать: не слушай. Он в маниакальном состоянии. Он намеренно пытается сделать тебе больно.       — Я тебя не ненавижу, — всё равно отвечает Рид. Разум ещё видит, как вокруг него затягивается сеть этого разговора, но звериная часть сознания уже запуталась в ней и теперь бьётся в панике. — Конечно не ненавижу.       Камски откидывается на спинку стула и смеряет его болезненной отстранённостью.       — Имей хотя бы совесть не лгать мне в лицо. Я, знаешь ли, гений.       Внутренний психотерапевт снова подаёт голос: Ты ничего ему сейчас не докажешь: он не позволит до себя достучаться, пока его состояние не стабилизируется. Не вовлекайся.       — Э-Элайджа, мне пора спать, — говорит он. Полное имя брата непривычно ложится на язык. Гэвин отодвигается от стола и встаёт, а опущенные вдоль тела руки сами собой сжимаются в кулаки.       — Теперь даже в глаза мне посмотреть не можешь? — напирает Камски, не поднимаясь со стула. — Трус. Какой же ты грёбаный трус.       Гэвину хочется зажать уши, как ребёнку. Каждый день он видит, что остаётся после изнасилований, насилия над детьми и зверских, хладнокровных убийств, — но спрятаться ему хочется именно от слов собственного брата. Пожалуй, в одном Камски прав: Гэвин и правда трус.       — Тебе кровать или диван? — спрашивает он вместо ответа.       — Я хочу свалить из этой сраной дыры — вот чего я хочу!       Не вовлекайся.       — Кровать твоя.       — Нет, я не хочу… Я хочу… — Элайджа вдруг замирает. Когда он продолжает, голос звучит уже тише — пришло осознание. — Я хочу увидеть своих андроидов.       Элайджа снова отворачивается к окну и будто уходит куда-то далеко. Ярость гаснет так же быстро, как и вспыхнула, словно сил у него хватает лишь на одно чувство за раз — и теперь верх одержала безысходность. От таких перепадов у Гэвина уже голова идёт кругом. Ещё немного — и заодно придётся заменить сердце тириумным насосом: человеческое на подобное банально не рассчитано.       — Это можно устроить, — предлагает Гэвин. — Я позвоню Бек и договорюсь.       Элайджа кивает; в свете кухонной лампы его тёмные волосы кажутся тусклыми, почти безжизненными.       — Хорошо.       Гэвин возвращается к столу и упирается кончиками пальцев в ламинированную столешницу: следующие слова всё равно не получится смягчить, как их ни подбирай.       — Слушай… скорее всего с домом криминалисты закончат быстрее обычного. Крови почти нет, пострадало только кое-что из коллекции… Как только они соберут все улики, ты сможешь вернуться. А лекарства я заберу оттуда ещё раньше.       Камски хмурится.       — Не понимаю, с чего я так разозлился, — признаётся он тёмному окну.       У Гэвина встаёт ком в горле.       — Не бери в голову.       — Скоро меня здесь не будет. Тогда всё снова станет как прежде.       А внутри маленький мальчик колотит кулаками в дверь и надрывается: Нет, нет, нет. Только не уходи опять.       Но вслух Гэвин не произносит ни слова — лишь опускается на диван. Элайджа скрывается в спальне и не выходит до самого утра.