Всё, что я хочу на Рождество (это чтобы ты заткнулся)

Первое декабря обрушивается на Ислингтон жутким, ветреным утром вторника. Зима заявляет о себе порывом ледяного дождя, который холодными каплями барабанит по оконным стеклам и сотрясает карнизы дома двенадцать на площади Гриммо. Едва пробило семь, а Гарри уже умудрился порезаться, пока брился. Он всё еще прижимает к челюсти клочок туалетной бумаги, пытаясь остановить кровь, и попутно щелкает выключателем в детской; в высоких решетчатых окнах отражается теплый свет лампы под потолком. — Подъем, парни, — говорит Гарри маленьким бугоркам под оранжевыми одеялами цветов «Пушек Педдл», которыми накрыты две односпальные кровати. Единственный ответ — слабое шевеление маленькой попы со стороны кровати Ала. Джейми всё еще крепко храпит, высунув босую ногу из-под смятой простыни. Гарри сминает окровавленную бумажку и бросает ее в корзину у двери, наполовину забитую яркими обрывками, на краях которых всё еще видны следы клея и блесток. Похоже, Кикимер еще не успел убрать остатки воскресного рукоделия. Гарри его не винит. Кикимер стар и устал, его магия начинает барахлить. И это последнее, о чем Гарри хочется думать. Он понятия не имеет, как они будут жить дальше, когда Кикимера не станет. Этот ворчливый эльф давно стал частью семьи. Что-то твердое, пластиковое и острое впивается в ногу Гарри через тонкую шерсть носка при следующем шаге, и он ругается. Игрушки разбросаны по всему полу: кубики Лего, подаренные Гермионой на прошлые дни рождения, подушки, стащенные с маленького дивана у окна ради постройки шаткого форта, выкрашенные серебрянкой деревянные мечи (Гарри зачаровал их, чтобы никто не поранился) и крошечные фигурки квиддичных игроков, свалившиеся с малюсеньких метел, что так и парят в дюйме от сбившегося плетеного коврика. Со вздохом Гарри поправляет коврик ногой в носке, затем наклоняется, собирает подушки, взбивает их и кидает обратно на диван. Взмах палочки отправляет игроков обратно на метлы, а мечи и Лего — в ящики под окнами. Вчера вечером, когда он укладывал Ала и Джейми, такого бардака не было, а значит, эти двое притворялись спящими ровно столько, чтобы Гарри с облегчением закрыл дверь своей спальни. — Паршивцы, — бормочет Гарри себе под нос, но уголки его губ трогает слабая улыбка. Растить пятилетку и трехлетку в одиночку непросто, но Гарри, по большей части, справляется. Решение развестись далось им с Джинни нелегко. Еще труднее Джинни было согласиться оставить сыновей жить с Гарри. Но в итоге это пошло на пользу всем. Джин смогла сохранить карьеру — и только поглядите на нее теперь: тренирует сборную Англии, а ей едва исполнилось двадцать восемь. Гарри гордится бывшей женой. Когда после Нового года сезон пойдет на спад, мальчики поживут у нее в квартире до начала весенних сборов, а потом будут бывать по выходным, свободным от матчей. График странный, но им подходит — по крайней мере пока. Всё изменится, когда мальчики отправятся в Хогвартс, но до этого еще целая вечность, верно? Гарри стягивает покрывало с Ала. — Я знаю, что ты не спишь. Лицо Ала уткнулось в подушку, а обтянутая пижамой попа торчит кверху; из-под резинки выглядывает ночной подгузник с рисунками книззлов в таких же пижамах. Гарри на собственном опыте убедился, что Алу всё еще трудно просыпаться сухим, поэтому, несмотря на протесты сына, подгузники останутся до тех пор, пока он не продержится неделю без «аварий». Джейми перерос это в два года, но у Ала свой темп, отличный от брата, и это совершенно нормально. С Джейми они с Джинни тревожились куда больше по поводу развития. Теперь, созваниваясь по камину трижды в неделю, они смеются над тем, как боялись, что он заболеет, что они уронят его на голову или просто испортят ему жизнь. Со вторым ребенком проще, соглашаются они оба. Нет нужды мчаться через камин в Мунго из-за жара или коликов. Они знают, какими зельями поить мальчишек, и обычные синяки и царапины больше не вызывают у них паники. Попа в пижаме снова шевелится. Из подушки доносится сдавленное хихиканье, и Гарри с улыбкой качает головой. Так происходит каждое утро. Алу нравится думать: если он не видит Гарри, то и Гарри не видит его. Гарри садится на край кровати спиной к сыну. Выжидает момент, давая Алу расслабиться, а затем резко разворачивается, подхватывает младшего одним плавным движением и затаскивает к себе на колени. Ал визжит от смеха, дрыгая руками и ногами. — Пусти! Папочка! Пусти меня! — Ну уж нет. — Гарри щекочет сына, и Ал брыкается сильнее, ударяясь пятками о край матраса, визжа и извиваясь. Его голова запрокидывается на бедра Гарри; он выгибает спину так, как умеют только гуттаперчевые малыши или гимнасты мирового класса. — Нет! — Ал пытается вывернуться из рук отца. — Джейми, помоги! Джейми просто переворачивается на другой бок, натягивая одеяло на голову. Помощи с той стороны ждать не приходится, да её никогда и не бывает. Джейми мог бы проспать стадо гиппогрифов, если бы захотел. Он обладает даром игнорировать всё, что ему неинтересно — а выходки младшего брата его интересуют куда реже, чем хотелось бы Алу. Когда Гарри прекращает щекотку, Ал сияет, глядя на него снизу вверх: лицо раскраснелось, темные волосы взлохмачены и спутаны. Расчесать этот кошмар будет непросто. Гарри вздыхает, убирая челку со лба сына. Он оставит это Кикимеру, если у эльфа сегодня хватит сил на магию. — Доброе утро, — говорит Гарри. Ал распластался у него на коленях, расслабленный и обмякший, как тряпичная кукла. Пижамная кофта задралась, и он лениво почесывает свой пухлый пупок. Гарри хочется рассмеяться, но вместо этого он спрашивает максимально серьезно: — Ты описался? Ал смотрит на отца, нахмурив брови. — Не знаю. Он оттягивает резинку пижамных штанов, заглядывая внутрь. Похоже, это не помогает, поэтому Ал засовывает пальцы прямо в подгузник, хмурясь еще сильнее и прикусывая нижнюю губу мелкими молочными зубами. Гарри с весельем наблюдает за ним, пока Ал ёрзает бедрами из стороны в сторону. — Не, — говорит Ал через мгновение и вынимает руку из штанов. Демонстрирует ладонь Гарри. — Не мокро! — Отлично. — Гарри пытается поставить Ала на ноги, но тот просто стекает на пол, перекатываясь на спину и раскидывая согнутые ноги. Гарри смотрит на него сверху вниз. — Теперь тебе надо пописать. Иначе быть беде, а Гарри не хочет снова отмывать душевую после того, как Ал решит полить дверь, едва на него попадет теплая вода. — Не хочу. — Ал поднимает пятки и упирается ими в боковину кровати. Он не смотрит на Гарри, и этот упрямый наклон подбородка говорит об одном: утро будет непростым. Гарри проводит рукой по волосам, напоминая себе, что вообще-то не может придушить собственного сына, как бы ему этого ни хотелось. — В туалет, — говорит Гарри твердо. Он указывает в сторону коридора. — Сейчас же. Ал хмурится. — Не хоч... — Не обсуждается. — Гарри ставит Ала на ноги. — Иди писать. Он встречает сердитый взгляд сына, не отводя глаз. Пять лет отцовства научили его никогда не моргать первым. Стоит дать слабину — и ты проиграл битву, а за ней и войну. Проходит мгновение, плечи Ала опускаются, а нижняя губа выпячивается в до боли знакомой обиженной гримасе. Гарри приподнимает бровь, видя, как сжимаются кулачки Ала. — Даже не начинай. На секунду ему кажется, что Ал всё равно закатит истерику. Гарри готовится к слезам, но получает лишь еще более глубокую обиду. — Злюка, — бурчит Ал и шаркает к двери, останавливаясь только для того, чтобы потянуть пижамные штаны: большой палец цепляет резинку, стягивая их ровно настолько, чтобы показать одну розовую со сна попку. Гарри фыркает, когда сын исчезает за дверью. Через мгновение он слышит грохот скамеечки, которую тащат по плитке к унитазу, и молится, чтобы в этот раз Ал всё-таки не промахнулся. Вчера Кикимер был сам не свой, отмывая стену. Снаружи дождь льет сильнее, мягкий стук мокрого снега о стекло становится громче. Похоже, день будет по-настоящему штормовым, а значит, придется запихивать мальчишек не только в школьную форму, но и в дутые куртки, шарфы, галоши и шапки с помпонами. Гарри поднимается с низкой кровати, морщась от прострела в бедре. Он стареет, и тело начинает это чувствовать. К следующему лету он станет настоящим тридцатилетним папашей, а Кингсли уже намекает на повышение, как только Джон Долиш уйдет на пенсию. Не то чтобы Джон собирался делать это в ближайшее время — по крайней мере, Гарри на это надеется. Он не готов к такой ответственности, что бы там ни говорил Кингсли. Гарри замечает подушку, засунутую под край кровати Ала, — ту самую, которую пропустил раньше. Он вытаскивает ее, стряхивает пыль. Она новая, большая, мягкая, кремово-белая, с надписью «Погода для объятий», выведенной жирным черным шрифтом. Молли принесла ее, когда заходила на выходных. Она хотела положить ее на потертый кожаный диван в библиотеке, но Алу так понравилась её мягкость, что он утащил подушку наверх, и никакие доводы Гарри, что бабушка принесла это не ему, не помогли. В Але всегда была эта жилка материнского упрямства. Гарри слегка улыбается, взбивая подушку и кладя ее на диван к остальным. Его пальцы скользят по синему хлопку в полоску на подлокотнике. Они с Джин купили этот диван, когда узнали, что она беременна Алом. Тогда они еще пытались всё наладить. Гарри пронзает укол старой скорби. Он привык быть один. Ему это даже нравится. Но бывают моменты, когда он скучает по тому, чтобы просыпаться рядом с кем-то. Скучает по тому, что кто-то ждет его, когда он уложит мальчиков спать. Скучает по разделенной на двоих жизни. Не то чтобы он хочет вернуть Джинни. Им лучше быть друзьями и родителями, Гарри это знает. Но таким утром, когда на улице холодно, а он не выспался, Гарри готов признать: он хотел бы найти кого-то, кто совпал бы с его неровными краями, кто снова понял бы скрытые части его души. Но Гарри не верит в родственные души, а между работой и детьми у него нет сил ходить по барам, клубам и встречам родителей-одиночек, где можно было бы найти кого-то, кто заинтересовался бы не только им, но и полуразвалившимся старым домом с двумя неугомонными мальчишками. Не говоря уже о постоянном внимании прессы. А еще есть другая проблема, о которой Гарри не любит думать. Секрет, который не знает никто, кроме Джинни, догадавшейся прямо перед их расставанием, когда Гарри перестал интересоваться сексом. По крайней мере, с ней. Он думал, что ему просто плевать на секс. Думал, что он из тех парней, которым достаточно хорошего траха раз в несколько месяцев. Думал даже, что, возможно, именно этого Джин и хотела — мужа, который не требует от неё секса, как другие. Мерлин, как же он ошибался. Насчет всего. Насчет того, чего хотела Джинни. Насчет того, чего хотел он сам. Это случилось посреди очередной ссоры, когда Джинни прокричала, что, может быть, он просто не хочет ее; может быть, он хотел бы трахнуть кого-то другого. Полумну, например, или Гермиону, или ту бойкую блондинку-стажера, чье имя Гарри никогда не мог запомнить. И всё, что Гарри смог сделать — это посмотреть на Джин и сказать «нет». Это вырвалось надломленно, сорвалось с губ, потому что он понял это в тот самый момент. Понял без тени сомнения, что он не хотел другую женщину. Что как бы сильно он ни любил Джинни — а он любит ее до сих пор, даже два года спустя, — ему нужно было что-то иное. Что-то, что не было плавными изгибами и кожей с ароматом роз. Он увидел это тогда, глядя на Джин, на мальчишеский склад ее фигуры, на мускулистые плечи и сильные бедра. Когда он спал с ней, его возбуждала не грудь. Это была гладкая поверхность ее спины, плоские узкие бедра — та самая узость, из-за которой роды давались ей так тяжело. «Мне нравятся мужчины», — сказал Гарри, и это был первый раз, когда он произнес эти слова вслух. Себе. Кому угодно. Он до сих пор помнит тот ужас, от которого колотилось сердце, внезапную волну облегчения от правильности этого признания, и осознание: как бы сильно он ни любил свою жену, он никогда не сможет любить ее так, как она того хотела. Они плакали — оба, — но Гарри думает, что для Джинни это тоже стало облегчением. Знать, что дело не в ней, что она не сделала ничего плохого. В ту ночь они лежали в постели, тесно обнявшись, измотанные и опустошенные. Когда Джинни тихо спросила, женился ли он на ней только ради того, чтобы стать частью её семьи, Гарри смог лишь сделать медленный глубокий вдох и кивнуть. Он так отчаянно этого хотел — стать Уизли, обрести маму, папу и кучу братьев. И когда Рон и Гермиона поженились, казалось единственно правильным купить кольцо и для Джинни. Получить всё, чего он жаждал. Всё, о чем мечтал все те годы перед зеркалом Еиналеж. Принадлежать кому-то. Быть частью настоящей семьи. Быть любимым. Гарри не жалеет о браке. Он подарил ему Джейми и Ала, и Джинни всегда останется его лучшим другом — таким, какими никогда не смогут стать Рон и Гермиона. Они делили жизнь, тела, любовь. Развод ничего этого не перечеркнул. Теперь они стали сильнее, оба, и стали лучшими родителями. Даже Молли в конце концов это признала. Шум спускаемой воды. — Помой руки! — кричит Гарри и слышит, как скамеечка скребет по плитке ванной. Он подходит к кровати Джейми, стягивает одеяло с его головы. Сонные карие глаза моргают, глядя на него, и Гарри ерошит каштановые кудри сына. — Пора одеваться в школу, — мягко говорит он. Джейми по утрам не в духе, в отличие от брата. Джейми зевает, затем пытается натянуть одеяло обратно. — Не пойду, — бормочет он. Гарри снова стягивает одеяло. — Пойдешь. — Он садится на край кровати. — Мистер Чжан будет ужасно скучать без тебя. — Не-а. — Джейми пытается зарыться обратно, но Гарри откидывает одеяло в ноги. Джейми хмурится. — Я остаюсь в кровати. — Боюсь, я не могу этого допустить. Гарри тянется к старшему сыну, поднимает его и ставит на ноги. Джейми висит на его бедре мертвым грузом, пытаясь откинуться назад и вырваться из хватки. Но Гарри готов к этому маневру: Джейми проделывает это каждое буднее утро. Гарри ловит сына, ставит на пол, поддерживая под мышки, чтобы тот не осел на ковер. — Иди. Джейми брыкает ногой. Гарри держит его вертикально. — Нормально иди, — говорит Гарри, слегка подталкивая его вперед. С огромной неохотой Джейми позволяет вывести себя из спальни в ванную. Это как пасти капризного книззла; Гарри ждет, что Джейми зашипит на него в любую секунду. Тем не менее, ему удается загнать сына в ванную как раз вовремя, чтобы обнаружить полуголого Ала, карабкающегося на раковину. Гарри спасает флакон Penhaligon's 33, который Гермиона подарила ему на прошлый день рождения, за миг до того, как тот разлетелся бы вдребезги об пол. Иногда он думает, не стоит ли пользоваться собственной ванной вместо того, чтобы делить эту с мальчишками, но в итоге так проще. Учитывая преклонный возраст Кикимера, он может уследить лишь за ограниченным количеством комнат. Несмотря на ворчание эльфа, Гарри уже велел закрыть верхний этаж и две другие спальни в коридоре. Им всё равно не нужно столько места. Гарри устраивает его спальня, а мальчикам лучше, когда они вместе. — Нет, — твердо говорит Гарри, возвращая флакон на полку. Он подхватывает Ала под мышку и опускает на пол рядом с кучей из пижамных штанов и скомканного подгузника. — Ты же знаешь, что так нельзя. — Хочу... — начинает Ал, но Гарри одаривает его ровным взглядом. Ал хмурится и чешет голый зад. — Злюка, — снова бормочет он, и Джейми фыркает. — Тебя поставят в угол. — Джейми тычет в младшего брата пальцем, и Ал отбивает его руку. Прежде чем Джейми успевает ответить, Гарри подталкивает его к унитазу. — Писай. Он поворачивается к Алу, стягивает с него полурасстегнутую пижамную кофту и ставит в ванну ровно настолько, чтобы смыть пот и возможные ночные промахи. Гарри скептически относится к методам проверки Ала. Позади него Джейми спускает воду, а через мгновение присоединяется к брату в ванне, поворачиваясь спиной, чтобы Гарри мог ополоснуть и его тоже. Ал визжит и брызгает водой на Джейми; Гарри вытаскивает младшего прежде, чем старший успевает дать сдачи, и вытирает одним из пушистых голубых полотенец, аккуратно сложенных на полке. Заклинание Манящих чар выхватывает две школьные формы из шкафов и отправляет их в ванную; они приземляются мятой кучей на кафельный пол. Гарри помогает Алу надеть трусы с Мартином Миггсом. Он скептически смотрит на сына. — Уверен, что тебе не нужна защита на подгузник? На прошлой неделе во время тихого часа в школе случился инцидент, но Айона МакКинзи, воспитательница Ала, заверила Гарри, что это была случайность — он просто выпил слишком много сока за обедом. Взгляд, которым одаривает его Ал, полон презрения. — Я не маленький. — Он кладет руку на плечо отца, пока тот помогает ему надеть темно-синие школьные брюки. — Это ты так говоришь. — Джейми выпрыгивает из ванны, разбрызгивая воду повсюду. Гарри протягивает ему полотенце; он возит им по лицу, полностью игнорируя действительно мокрые места. — Ты всё еще мелкий. Лицо Ала сморщивается. — Не-а. Прежде чем ссора выйдет из-под контроля, Гарри натягивает белое поло через голову Ала, затем темно-синий джемпер с крошечной эмблемой «Сада Нюхлера», вышитой серебром. Голова Ала показывается наружу, щеки раскраснелись, волосы взлохмачены, пока он просовывает руки в рукава. Гарри пытается пригладить волосы сына. Гиблое дело: вихор на затылке тут же встает торчком. Ал, может, и унаследовал упрямство Джин, но его беспорядочные волосы и полное безразличие к этому — прямиком от Гарри. — Иди вниз, — со вздохом говорит Гарри. — Кикимер уже приготовил завтрак. Ал уже наполовину за дверью, когда Гарри откидывается назад и кричит ему вслед: — Посмотри, сможет ли он найти твои кроссовки! — Они под диваном в библиотеке, — говорит Джейми. Он стоит полусогнувшись, пытаясь удержать равновесие на одной ноге, пока просовывает другую в трусы. Гарри поддерживает его, помогает натянуть белье на узкие бедра. Он проводит ладонью по выступающим позвонкам Джейми и вспоминает, каким маленьким тот был, когда они с Джин привезли его домой. Джейми родился раньше срока, на месяц, и в детской Мунго он казался крошечным и бледным. Ему пришлось оставаться в больнице больше двух недель, и для Джинни разлука с ним была невыносима. Она проводила дни в кресле-качалке, наблюдая за слабо пульсирующими диагностическими чарами над кроваткой, а Гарри чувствовал себя таким потерянным, таким бесполезным, неспособным помочь ни сыну, ни жене. Иногда он думает, не стало ли это началом конца — его беспомощность в те первые дни жизни Джейми. Но он знает, что это глупости. Проблемы в их браке начались задолго до появления первенца. Еще до того, как они произнесли свои клятвы, на самом деле. До того, как Гарри был готов признаться себе, что могут значить некоторые из его тревожных снов. — Ау, — говорит Джейми, его голос приглушен белым хлопком поло. Его руки машут из рукавов; волосы зацепились за одну из пуговиц. — Пап! Гарри распутывает его, одергивая рубашку. — Лучше? Джейми пытается влезть в брюки. — Если я не спущусь, Ал съест все тосты. И, честно говоря, это недалеко от истины. Для трехлетки у Ала зверский аппетит на масленые тосты, нарезанные полосками, которые Кикимер делает каждое утро. — Ты же знаешь, в кладовой полно хлеба, — говорит Гарри, но Джейми уже несется по коридору, сжимая джемпер в кулаке. Гарри качает головой и садится на крышку унитаза. Он слышит, как босые ноги Джейми топают по лестнице, и закрывает глаза. Выдыхает. Ему нужна минута, чтобы собраться, насладиться тишиной одиночества, прежде чем спуститься в хаос: запихивать мальчишек в обувь и куртки, искать рюкзаки, ланч-боксы и свою рабочую сумку. Дом смыкается вокруг него — теплый, уютный и безопасный. Гарри всегда казалось, что дом — это еще один член семьи; в нем есть что-то почти живое, словно он слушает, наблюдает и защищает их всех. Гарри прижимает ладонь к стене. Белая плитка холодит кожу, и он почти может представить, что чувствует исходящую от неё волну сочувствия. — Сегодня с ними всё будет хорошо, да? — спрашивает Гарри. Он знает: любой из друзей, узнав, что он разговаривает с домом и ищет у него утешения, счел бы его чокнутым. Но ему плевать. На него нисходит спокойствие, уверенность в том, что любые смутные страхи за сыновей нелепы, что об этом даже не стоит беспокоиться. Они будут в порядке. Счастливы. Это всё, что волнует Гарри в эти дни. С тяжелым вздохом Гарри встает. У него впереди долгий день встреч, нужно закрыть как минимум два расследования и проверить еще три, не говоря уже о том, чтобы устроить разнос одному из своих авроров за неподобающие методы работы, на которые пожаловалась прокуратура Визенгамота. Этого он совсем не ждет. Денхолм и в лучшие времена тот еще ублюдок; после нагоняя от Гарри он станет только невыносимее. Хуже всего всегда старшие авроры. Закостенелые в своих привычках и обиженные на то, что ими командует выскочка вдвое моложе них — Избранный он или нет. Гарри споласкивает руки, затем проводит ими по волосам, пытаясь пригладить. Как и в случае с локонами Ала, это не работает. Он смотрит на свое отражение в зеркале, хмурясь на темные круги под глазами, на пробивающуюся седину на висках. Гермиона говорит ему, что её нет, но когда Гарри поворачивает голову под резким светом лампы, он видит седые волоски, поблескивающие среди беспорядочных черных кудрей. Может, стоит использовать чары, чтобы скрыть их, но Гарри не решается признать, что может быть настолько тщеславным. Вместо этого он поправляет винно-красный галстук, одергивает безупречные манжеты рубашки. Его темно-серый шерстяной пиджак лежит внизу на кресле, куда он бросил его вчера вечером; Гарри чертовски надеется, что оставил сумку там же. Поворот головы, поднятый подбородок — и отражение повторяет за ним. — Могло быть и хуже, — бормочет Гарри. Его отражение зевает, потягивается, а затем пожимает плечами в знак согласия. Гарри хмурится на него. — Не дерзи. Отражение подмигивает ему, затем исчезает, когда Гарри отходит. В конце концов, ему пора начинать день. «Сад Нюхлера» — самый престижный детский сад для волшебников в Англии, и остается таковым уже больше века. Ходят слухи, что один из кузенов Королевы ходил туда, хотя Гарри относится к этому скептически. Большинство членов королевской семьи с магическими способностями обучаются дома наставниками, проверенными Департаментом магического правопорядка. Гарри видел досье на образование Уильяма; заместитель главы аврората в то время отвечал за этот процесс, и Гарри нашел отчеты в глубине одного из шкафов ленивым летним днем, когда работы было мало, а пол-Министерства ушло в отпуск. Ал уже пытается вырваться, когда они приземляются в школьном камине. Гарри хватает его за спинку куртки, прежде чем тот успевает умчаться по коридору в свой класс. Джейми немного более сдержан. Это его последний год в детском саду; в следующем году он перейдет в одну из магических начальных школ, и Гарри не уверен, что кто-то из них к этому готов. Он ерошит волосы Джейми. — Ну что, порядок? — спрашивает он. Джейми кивает. Лицо его светлеет, когда он замечает своего кузена Фреда, который маячит в конце коридора, засунув руки в карманы; его жесткие волосы торчат темным нимбом вокруг пухлого смуглого лица. — Пап, можно я... — Иди, — улыбается Гарри. — Только не влипни ни в какую историю до начала урока. Но Джейми его уже не слушает. Он несется по коридору, крича Фреду, чтобы тот подождал, словно Фред не поджидал его специально. Ал извивается в руках Гарри. — Пусти, — ноет он, и Гарри вскидывает бровь. — Не раньше, чем я сдам тебя миссис МакКинзи. В прошлый раз, когда Гарри отпустил Ала одного, тот просидел в мужском туалете первый час занятий. Бедняжка Айона МакКинзи в панике позвонила Гарри, спрашивая, не остался ли Ал дома из-за болезни, о чем Гарри забыл предупредить. Гарри ведет Ала в просторную, полную воздуха угловую комнату, которую миссис МакКинзи сегодня зачаровала под деревенский луг. Иллюзию портят только шкафчики вдоль одной стены и парты, сдвинутые к залитым дождем окнам. — Я подумала, что сегодня нам не помешает немного природы, — говорит миссис МакКинзи группе матерей, когда входят Гарри и Ал. — С таким дождем и снегом мы вряд ли выберемся поиграть на улицу. — Мерлин, помоги нам всем, — тянет Пэнси Паркинсон-Голдштейн из задних рядов. — Сама мысль о том, что Ава и Ури вернутся домой, не вымотавшись за день, приводит меня в ужас. Она смотрит на МакКинзи, и Гарри узнает усталость на её лице, как бы она ни пыталась скрыть темные круги макияжем и ярко-красной помадой. Это измождение от воспитания малышей — не говоря уже о близнецах. Честно говоря, Гарри не знает, как она справляется. Ему хватает Ала и Джейми, и он благодарен, что у них разница в два года. У Пэнси наверняка есть домашние эльфы, но Гарри знает, что она и сама активно занимается детьми, что поначалу его удивило. Это не то, чего он ожидал от девчонки, которую знал в Хогвартсе, но, возможно, после войны все они стали лучше. Пэнси сжимает плечо МакКинзи. — Благослови тебя Господь за всё, что ты делаешь. Приглушенный смех пробегает по комнате. Гарри и сам виновато улыбается. Он бы не пожелал двадцать неугомонных трехлеток своему злейшему врагу, но миссис МакКинзи, похоже, подпитывается их энергией. — Давай сапоги, — говорит Гарри, и Ал выставляет ногу, лишь слегка покачиваясь. Гарри стягивает один резиновый сапог, потом другой, придерживая Ала под мышки. Гарри разматывает шарф Ала и стягивает с него куртку, прежде чем сорвать фиолетово-золотую шапку с помпоном, связанную Молли вязкой под драконью чешую. На голове всё еще воронье гнездо; даже Кикимер не смог укротить эти волосы сегодня утром. Ал перепрыгивает с ноги на ногу в одних носках, его глаза широко раскрыты и сияют, пока он изучает простор зеленой травы, которую МакКинзи наколдовала поверх обычной плитки. Его буквально трясет от желания броситься на нее, Гарри это видит. — Сначала кроссовки. — Гарри достает обувь Ала из сумки и протягивает ему. — Пап... Гарри пресекает протест одним взглядом, и Ал издает раздраженный вздох, плюхаясь на попу и задирая ноги в носках в воздух. Гарри наклоняется и надевает кроссовки, туго завязывая их заклинанием, прежде чем Ал вскакивает на ноги; джемпер задирается на спине, открывая полоску бледной золотистой кожи. Гарри одергивает его обратно; его рука задерживается на джемпере в тщетной попытке удержать сына на месте. — Ты будешь вести себя хорошо, да? — спрашивает Гарри, и Ал просто кивает, едва слушая. На самом деле, Гарри, вероятно, мог бы взять с Ала Непреложный обет прямо сейчас без особых проблем, но это кажется немного чересчур для трехлетки. — Ну иди. Гарри разжимает пальцы, и Ал срывается с места с радостным криком. Гарри лишь качает головой, складывая верхнюю одежду Ала и запихивая её и галоши в шкафчик с надписью «Поттер», вместе с пакетом для ланча. В школе каждый день подают горячее, но и Ал, и Джейми известны своей придирчивостью в еде, поэтому Гарри завел привычку давать мальчикам с собой сэндвич и немного фруктов на всякий случай. По какой-то причине Ал последнюю неделю требует ливерную колбасу; учитывая одержимость его бывшего тестя этой штукой, Гарри подозревает, что Артур имеет отношение к этой новой прихоти. Он бы не возражал, если бы Ал действительно ел эту чертову колбасу, а не просто откусывал пару раз, а потом отдирал хлеб и жевал только его. Дверь открывается, и влетает маленький белокурый мальчик, швыряя свою дутую серую куртку на гусином пуху в сторону шкафчиков. Капюшон приземляется на ботинок Гарри, и он с весельем наблюдает, как мальчик сбивает Ала с ног, и оба со смехом катятся по траве. — О боже, Скорпиус. — Появляется Астория Малфой; её бледные светлые волосы скручены в тугой узел на затылке, розовые губы поджаты в раздражении. Она смотрит на Гарри со вздохом. — Прошу прощения за то, что мой сын так беспардонно нарушает личное пространство Альбуса. Гарри просто смеется и поднимает куртку Скорпиуса, засовывая её в ячейку над Паркинсон-Голдштейнами. — Прошло больше двенадцати часов с тех пор, как они видели друг друга, — говорит он немного сухо. — Чего еще ожидать. Астория морщит нос. — Спасибо, что взял его к себе вчера вечером. Извини, что я немного опоздала забрать его. Моя операция оказалась сложнее, чем я ожидала. Она наклоняется над Гарри, убирает сумку и шарф Скорпиуса рядом с его курткой. Её собственное пальто немного распахивается, и Гарри замечает под ним форму целителя. — Без проблем, — говорит он. — У тебя сегодня еще одна? — В полдевятого, — говорит Астория и бросает взгляд на свои бледно-зеленые брюки, затем на часы на стене. Без десяти восемь. Она морщится. — Или когда я доберусь туда, полагаю. Гарри застегивает пальто. — Мне сегодня забрать Скорпа тоже? Так у них с Асторией повелось в последние несколько месяцев: он забирает Скорпиуса на час-другой после школы, или она забирает Ала и Джейми, в зависимости от того, кому из них придется задержаться на работе. «Одинокие родители помогают друг другу», так они это назвали, и Гарри никогда не спрашивал, почему отец Скорпиуса не забирает его. И почему не отвозит в школу, если уж на то пошло. Астория не особо говорит о Малфое; ближе всего к теме она подошла в один из редких дней, когда у них было время перехватить кофе в Pret перед работой. Даже тогда всё, что она сказала — это то, что её развод был сложным, но они стараются растить Скорпиуса вместе, и что это было благородно со стороны Малфоя — позволить ей получить основную опеку, учитывая, что его семья могла бы предъявить права на единственного наследника. Гарри это показалось полной чушью, и он не понимает их договоренностей. Тем не менее, Скорпиус кажется нормальным ребенком, и, наряду с Розой Рона и Гермионы, он лучший друг Ала. Кстати о Розе. Гарри скользит взглядом по детям, уже собирающимся на зачарованной траве. Розы среди них нет, и это немного беспокоит. Вчера она неважно себя чувствовала, и он делает мысленную заметку связаться с Гермионой, когда доберется до Министерства, — узнать, не оставили ли они её дома. Рон останется с ней, если так; ему проще оставить магазин на Джорджа, чем Гермионе перекраивать расписание встреч. — Я должна успеть забрать свое чудовище к обеду. — Астория смотрит на Гарри. — В Министерство? Гарри пожимает плечами. — Я бы спросил, есть ли у тебя минутка на кофе, но раз у тебя операция... — Я бы предпочла латте и поболтать с тобой. — Астория дарит ему виноватую улыбку. — Но нога мистера Нибли расщепилась и приросла к плечу, и он довольно сердит, что мы до сих пор не смогли это исправить. — Она закатывает глаза. — Притом это целиком его вина, но ему не особо понравилось мое предложение сдать лицензию на аппарацию в его-то сто три года. — Эдгар Нибли? — спрашивает Гарри, и после кивка Астории фыркает. — Может, это уже не ему решать. Если я прав, он расщеплялся четыре раза за последние два года, так что как только вы подадите документы нам, к нему нагрянут из отдела аппарации. Астория качает головой, начинает застегивать серые шерстяные пуговицы на пальто. — Он не обрадуется. Они никогда не радуются. Это неважно; лишение права на аппарацию — для их же блага. Никто не хочет, чтобы печень срослась с сердцем, в конце концов. После такого не выживают. — Может, выпьем кофе на днях? Гарри не знает, зачем спрашивает. Он надеется, что не подает Астории ложных надежд, заставляя думать, что он заинтересован в ней. В романтическом плане. Он не заинтересован, но уже попадал в такую ловушку с парой других одиноких мам, когда всё, чего он хотел — это устроить детям встречу для игр. Джинни считает это уморительно смешным, но Гарри стал гораздо осторожнее. У него нет времени или интереса встречаться с кем-либо. Мужчиной или женщиной. Максимум, на что его хватает — это случайный секс в туалете маггловского гей-бара, куда он выбирается раз в полгода; даже в выходные, когда мальчики у Джин, Гарри слишком вымотан, чтобы делать что-то большее, чем просто рухнуть на диван с пивом под матч «Тоттенхэма». Он прочищает горло и добавляет, просто чтобы прояснить: — Хотел посоветоваться насчет воспитания. Чего он не хочет признавать, так это того, что ему одиноко — даже с поддержкой Уизли и кучей друзей, которые начинают заводить собственных детей. Просто никто из них на самом деле не знает, каково это — справляться в одиночку, или каково возвращаться в пустой дом, когда отдаешь детей бывшей на выходные. Может, это хорошая подготовка к Хогвартсу, но это не значит, что Гарри это нравится. Как бы Джейми и Ал ни сводили его с ума, когда их нет, на Гриммо всё кажется неправильным. И ему, и Кикимеру, и всему чертову дому. Астория касается руки Гарри. Ничего особенного, она лишь слегка сжала его предплечье, без всякого интимного подтекста. Гарри чувствует странное утешение, и это то, что ему нравится в Астории — она, кажется, чувствует, что нужно её друзьям. И Гарри понимает: он её друг. Пусть их свели сыновья, но, возможно, этого достаточно — знать, что она понимает, как это бывает тяжело. Знать, что иногда тебе нужен кто-то кроме бывшего, чтобы поговорить о детях; свежий взгляд человека, не обремененного всем этим семейным багажом. — Возможно, в четверг. — Улыбка Астории теплая. — Тебе подходит? — Запишу в ежедневник, — обещает Гарри, и Астория исчезает, мелькнув серым пальто и махнув на прощание рукой. Знакомый мускусный аромат ударяет Гарри в нос. Он оглядывается; Пэнси подошла сзади с ранцами Ури и Авы. Он отступает, пока она наклоняется, чтобы сунуть их в ячейку. Её взгляд скользит в его сторону. — Ищешь следующую миссис Поттер? — спрашивает Пэнси низким голосом. — Потому что предупреждаю, Стори куда упрямее, чем кажется. — Нет. — Гарри хмурится, раздражение нарастает. Он устал от того, что все полагают, будто если он говорит с женщиной, то обязательно хочет с ней встречаться. Господи, если бы они только знали. Гарри полагает, что Астория достаточно симпатичная, но скорее на её бывшего мужа у него бы встал. Не то чтобы Гарри признался бы кому-то, что у него были такие мысли о Малфое. Особенно Пэнси Паркинсон-Голдштейн, черт возьми. — Ничего подобного. Пэнси приподнимает бровь. — Да неужели. Гарри смотрит на нее в упор. — Не начинай, Паркинсон. Красные губы Пэнси кривятся в ухмылке. — А вот и Поттер, которого я помню. Она отступает от шкафчиков. Она больше не носит каре, как в школьные годы. Темные волосы мягкими волнами обрамляют лицо, падая на плечи в идеально продуманном беспорядке. Благодаря десятисантиметровым шпилькам она теперь одного роста с Гарри, хотя каблуки и утопают в зачарованной траве. Он понятия не имеет, как она вообще в них ходит, особенно по такой погоде. Ее цепкие карие глаза скользят по нему, словно она что-то прикидывает, а затем она скрещивает руки на груди; объемные складки пальто скрадывают ее хрупкую фигуру. Она вскидывает острый подбородок. — МакКинзи уже припахала тебя к праздничному спектаклю? Гарри подозрительно щурится. — Нет. Я приносил кексы на Хэллоуин. Улыбка Пэнси становится хищной. — О, Поттер, идиот. Неужели ты не знаешь, что это капля в море по меркам здешних «идеальных родителей»? — Она бросает взгляд на других мамочек, всё еще толпящихся вокруг МакКинзи. — Я читаю вслух на тихом часу дважды в неделю, Миллисент и Рабия приносят угощение каждую пятницу, а потом остаются всё убирать, и даже Астория умудряется заскакивать в обед, чтобы дать бедным Айоне и Клаудии передышку — надеюсь, на сигарету и бокал чего покрепче, потому что именно это понадобилось бы мне после полдня возни с этой бандой. — Клаудии? — тупо переспрашивает Гарри. — Помощнице МакКинзи. — Пэнси заправляет прядь волос за ухо. — Ты же не думал, что Айона справляется со всеми нашими детьми в одиночку? Ну, честно говоря, Гарри именно так и думал. — О. — Клаудия приходит с десяти до двух, но ты этого не знаешь, потому что, как и все отцы, ты появляешься, только чтобы закинуть ребенка и забрать обратно. — Тон Пэнси становится язвительным, и Гарри чувствует, как у него горят щеки. — Мне нужно работать, — парирует он. — Я заместитель главы... Пэнси фыркает и пренебрежительно машет рукой. — Мы все знаем, кто ты такой, Поттер. Но большинство матерей тоже работают. Миллисент и Рабия — юристы, Астория — целитель, у меня колонка в «Пророке». И мы всё равно находим время поддержать Айону. Это задевает Гарри за живое. — Я принимаю достаточно участия в воспитании своих сыновей, премного благодарен. — Правда? — Пэнси выглядит так, словно ей весело. — Никогда бы не подумала. Гарри хмурится на нее; Пэнси не отводит взгляда. — Я всегда готов помочь, если понадобится. — Ну что ж. — Глаза Пэнси на миг сужаются, а затем она громко восклицает: — Айона, дорогая, тут случилось чудо! Гарри вызвался помочь с представлением в этом году. Разве это не мило с его стороны? МакКинзи оборачивается к ним, и её лицо светлеет. — Правда? Это замечательные новости. Спасибо вам огромное, мистера Поттер. Дети будут в восторге. Гарри в полуужасе переводит взгляд с МакКинзи на Пэнси. Но все остальные смотрят на него, и он не может позволить себе расстроить учительницу Ала, поэтому просто кивает и выдавливает: — Счастлив помочь. — Он поворачивается к Пэнси и шепчет: — Ну ты и стерва. Пэнси только смеется. — Ну, я точно не собираюсь участвовать в этом конкретном сценическом дурдоме. К тому же, и моя мать, и мать Тони устроили бы грандиозную истерику, если бы мне пришлось организовывать рождественский вертеп — даже если там будут Санта-Клаус и пара крабов. — Она крутит обручальное кольцо под огромным бриллиантом на левой руке; кроваво-красные ногти ярко выделяются на бледной коже. — Я беру самоотвод по религиозным соображениям. — Ты ужасна, — говорит Гарри, и его плечи опускаются. — Надо бы проверить счета твоей семейки через Аврорат. — Это незаконно. — Пэнси снова смеется. — Кроме того, Голдштейны чисты как стеклышко, а Паркинсоны достаточно умны, чтобы спрятать всё, о чем твоему отделу лучше не знать. — Она подмигивает Гарри, выглядя весьма довольной собой. Всё, что остается Гарри — это испепелять ее взглядом. — Ой, да не кисни. — Пэнси теперь до ужаса жизнерадостна. — Разве сейчас не Рождество? Считай меня своим ангелом. Может, пока будешь возиться с двумя дюжинами малышей, встретишь любовь всей жизни или что там происходит в этих ужасных сентиментальных фильмах, которые такие, как ты, смотрят в это время года. Гарри зыркает на нее. — Я слышал, как ты сама обсуждала «Реальную любовь», Паркинсон. Пэнси пожимает плечами. — Но разве это рождественский фильм? Я бы сказала, он скорее о человеческой природе, чем о банальном празднике. С него довольно. Гарри показывает ей неприличный жест из двух пальцев — незаметно, конечно, чтобы дети не увидели. — Мне пора работать. — Он разворачивается на пятках, прекрасно слыша хрипловатый смех Пэнси за спиной, и пробирается через толпу родителей, спешащих к каминам в последнюю минуту. — Лучше внеси время репетиций в свой ежедневник! — кричит Пэнси ему вслед. — Ты же знаешь, Айона перфекционистка. Когда Гарри оглядывается через плечо, она машет ему — куда более нахально, чем ему бы хотелось. Гарри ее ненавидит. Правда, искренне ненавидит. И все же, скоро Рождество, и это ради Ала, и, возможно, Паркинсон права. Может, он немного схалтурил, когда дело коснулось участия в школьной жизни. Может, ему стоит найти время и помочь. В конце концов, это всего лишь Йольский утренник для трехлеток, а не постановка в Вест-Энде. Насколько это может быть сложно? С этой мыслью Гарри проталкивается к камину, чувствуя себя весьма довольным собой. Может, он и не Отец года, но он точно на голову выше остальных папаш в классе Ала. Это уж наверняка.