Всё, что я хочу на Рождество (это чтобы ты заткнулся)

Дождь барабанит по окнам под самым потолком подвальной лаборатории. Погода уже несколько дней стоит отвратительная: мрачная, серая, ветреная. Как раз то, что нужно для начала декабря, по мнению Драко, и достаточно уныло для среды. Тем не менее, радиатры в недрах Британского музея жарят на полную мощь, так что Драко пришлось снять клетчатый пиджак, оставшись в сером джемпере и свежей белой рубашке. Если духота не спадет, возможно, придется избавиться и от шерстяного джемпера, хотя ему бы этого не хотелось. Он приглаживает волосы, собирает их в небольшой узел на макушке и закрепляет толстой черной резинкой. Для кропотливой работы удобнее, когда они убраны от лица. Драко придвигает верхнюю лампу с увеличительным стеклом поближе к богато украшенной шкатулке, освещая поверхность из чеканного золота, характерную для позднесредневековой славянской работы. Изумруды и гранаты сверкают в затейливой оправе, а детально прописанная миниатюра хмурого мужчины в мехах злобно взирает на Драко в ответ; мужчина поднял руку, словно закрываясь от света. Или угрожая, предполагает Драко. Не то чтобы такого не случалось. Портрет Герпо Омерзительного, который он реставрировал два года назад, умудрился накопить достаточно остаточной магии, чтобы шарахнуть Драко Жалящим заклинанием. Шрам на костяшках до сих пор напоминает об этом. Не то чтобы это хоть немного помогло чертову Герпо. Его сочли слишком опасным для публики, и теперь этот придурок заперт в защищенном хранилище в гордом одиночестве, не в силах даже покинуть свою рассохшуюся раму. Так этому злобному ублюдку и надо. — Ну же, Евгений. — Драко проводит большим пальцем в перчатке по краю картины, где изображение переходит в золотую фестончатую кайму. Он вздыхает и откидывается назад, прежде чем потянуться за палочкой, лежащей на идеально прибранном столе. — Открывайся. Он накладывает серию предварительных чар для защиты от проклятий. Шесть лет оценки и курирования исторических магических артефактов сделали его осторожным; отцы — и матери — волшебного сообщества слишком часто страдали злобной паранойей, когда дело касалось защиты их зачарованного барахла. — Я не причиню тебе вреда. Увеличенное изображение мужчины в мехах и богато вышитой мантии пятнадцатого века смотрит на него в лучшем случае со скепсисом, и, честно говоря, Драко его не винит. Мало приятного, когда неизвестный волшебник размахивает палочкой у тебя перед носом, а Евгений Журавлёв при жизни был тем еще мнительным говнюком. Что вполне логично, если учесть, что отец пытался отравить его, когда ему не было и двадцати пяти, жена попыталась заколоть во сне, узнав об одной из бесчисленных интрижек, но промахнулась и ударила в подушку — Ольга была слепа на один глаз, так что с глазомером у нее явно были проблемы, — и в конце концов его прикончило Энтоморфное проклятие, наложенное сводным братом. Оно превратило бедного Евгения в жука, на которого Егор затем благополучно наступил. Ужасная смерть, на самом деле, но Журавлёвы были весьма изобретательны в вопросах убийства друг друга. Драко переставляет шкатулку на подставке левой рукой; пальцы всё еще ищут застежку или замок, нитриловые перчатки морщат на кончиках. Он наклоняется ближе; тепло дыхания затуманивает линзу лампы, прежде чем исчезнуть. Евгений что-то кричит ему, но это не более чем беззвучное искривление рта на портрете. Разговорные чары выветрились много лет назад, подозревает Драко. Тот, кому заплатили за создание этой шкатулки, был талантливым ювелиром, но чары наложил дерьмовые. — Ладно, — бормочет Драко. Он поворачивает шкатулку по часовой стрелке. Красная кириллица на этикетке снизу сообщает детали о прежней коллекции в Эрмитаже, частью которой вещь когда-то была, а также содержит несколько необычных чернильных каракулей, которые Драко еще предстоит расшифровать. Его русский достаточно хорош, особенно если усилить его базовым заклинанием перевода, но рукописный текст ему читать куда сложнее, чем печатную кириллицу. Понадобятся чары посильнее, когда он дойдет до этой части. И правда, недавняя история шкатулки и то, как она попала в Коллекцию волшебников Британского музея, раздражающе туманна. Драко удалось найти одну бумагу в до смешного устаревшей картотеке, которую старый Берриклот настаивает вести: там упоминается аукцион начала двадцатого века, на котором шкатулка была частью лота из Зимнего дворца. Однако он подозревает, что след был сфальсифицирован, учитывая, как мало информации в накладной и насколько она расплывчата. На самом деле, Драко не совсем уверен, что накладная относится именно к шкатулке Евгения, но это самое правдоподобное совпадение, которое он смог найти. Не то чтобы у Музея был избыток золотых филигранных шкатулок с нарисованными на крышках параноидальными русскими. Кроме того, выцветшая, шелушащаяся коллекционная этикетка выглядит слишком убедительно для девятнадцатого века, чтобы быть подделкой. Ее могли снять с другого объекта, но почему-то Драко так не кажется. Она совпадает с тем, что он видел раньше, и ничто не указывает на подлог. Пока что. Драко отмечает время, а затем устанавливает сканирующее заклинание в воздухе над маленьким сокровищем — один из самых малоизвестных инструментов в списке допустимых методов исследования древностей. За последнюю неделю он перепробовал несколько более очевидных чар — безрезультатно. Он вычеркивает строчку в своем списке заклинаний. Три четверти позади. Если эта шкатулка не хочет раскрывать свои секреты, Драко искренне не уверен, что именно он сможет её убедить. Обычно он находит ответы на подобные загадки из коллекций Европы и Западной Азии, но всегда попадается какой-нибудь странный объект, на котором чары истлели слишком сильно, чтобы его открыть, или защита слишком опасна для работы. И всё же у него нет такого ощущения от этой миниатюры, что делает всё это еще более раздражающим. — Какая жалость, — говорит Драко маленькой упрямой фигурке. — Я ведь хотел спросить тебя о Софии Палеолог. Может, Драко сходит с ума, но он готов поклясться, что Евгений на мгновение смотрит с надеждой, а потом — ничего. Шкатулка неподвижна и инертна. — Ублюдок, — бормочет Драко. Он проверяет сканирующие чары. Всё еще чистый, блестящий черный овал, парящий в воздухе. Сердце падает, и Драко ругается себе под нос. Эта чертова шкатулка, похоже, станет кошмаром, а не проектом. Стук каблуков по камню разносится со стороны дальнего входа, возвещая о посетителе, которому Драко вряд ли обрадуется. Не то чтобы он ненавидел своих коллег, но даже после почти десяти лет работы здесь — сначала на ресепшене, потом учеником и, наконец, полноправным куратором — большинство всё еще относятся к нему с большим подозрением. Потребовался прямой приказ самого Берриклота, прежде чем они доверили ему хоть какой-то Темный артефакт, несмотря на то, что добрая часть ученичества Драко под началом того же Берриклота была связана именно с такими объектами. Словно они ожидают, что он вот-вот разразится одой во славу Темного Лорда или выкинет что-то столь же идиотское. Не то чтобы Драко не понимал их точку зрения. Его отец всё еще заперт в Азкабане, спустя одиннадцать лет после войны, а сам Драко всё еще носит доказательство своей юношеской глупости — выцветшую серую змею с черепом, уродующую руку. Он прячет Метку на работе и, по правде говоря, почти везде в магическом мире. Длинные рукава и пиджаки теперь его униформа, и даже в самые жаркие дни лета, когда в лаборатории духота, а охлаждающие чары едва шевелят воздух, он отказывается закатывать рукава. Лучше не давать никому повода для сплетен, чтобы не вспоминали, каким кретином был Драко в годы своей зеленой юности. Ирония в том, что он оставляет Метку открытой, когда ходит в маггловские бары в Ислингтоне и Сохо — в яркие, шумные заведения, где он цепляет незнакомцев, чтобы те забрали его домой и трахнули до потери сознания. Магглов завораживает Метка и бугристые розовые шрамы вокруг нее с того раза, когда Драко пытался срезать её с кожи, но безуспешно. Для них Метка — это опасно, безрассудно, сексуально. И Драко находит извращенное удовольствие в том, чтобы чувствовать, как губы этих мужчин скользят по изгибам змеи, по рубцовой ткани. Он знает, как сильно его отец и тот маньяк-ублюдок, которого он пригласил в их дом, возненавидели бы не только то, что делает Драко — в постели, с толстым членом, широко растягивающим его задницу, — но и тот тип мужчин, которым Драко позволяет иметь себя до тех пор, пока тело не начинает биться в дрожащем экстазе. Цирцея, но это нужно ему прямо сейчас. Тело натянуто, как струна; так бывает, когда он слишком много думает, вспоминая вещи, которые предпочел бы оставить в прошлом. Это вина матери. Она просила его снова навестить отца. Это последнее, чего хочет Драко; он не был в Азкабане год или около того. Может, больше. Он ненавидит навещать Люциуса. Ненавидит безумную пустоту в его глазах, спутанные волосы и жидкую бороденку, которую тот отрастил, вонь изо рта, яд, срывающийся с губ, когда он видит сына. «Неудачник» — так он назвал его в прошлый раз. Мот, позор фамилии. И это только потому, что Драко сказал, что они с Асторией разошлись и что он оставляет ей опеку над Скорпиусом. Люциус пришел в ярость, угрожая уничтожить Гринграссов, опорочить их имена, разрушить жизнь самого Драко, лишить наследства их всех, включая Скорпиуса. Как будто он мог сделать хоть что-то оттуда, где находился. В тот день Драко вышел из Азкабана, поклявшись никогда не возвращаться. Он не хочет, чтобы Скорпиус видел Люциуса, не хочет, чтобы сына душила гнилая атмосфера семьи Малфоев. Гринграссы другие. Менее зацикленные на чистоте крови. Менее уверенные, что они лучше остальных. Драко хочет, чтобы Скорпиус рос настолько нормальным, насколько это возможно, окруженный людьми, которым он небезразличен; людьми, которые воспитают Скорпиуса мужчиной лучше, чем были его отец и дед. Последнее, чего он хочет — это чтобы Скорпиус пошел по его стопам, поверил в ту чушь, которой его самого пичкал Люциус. И теперь Драко злится на мать за то, что она подталкивает его к примирению, просит встретиться с жестоким человеком, которым стал его некогда любимый отец. Любить его по-прежнему, несмотря ни на что. Как будто Драко когда-нибудь мог перестать. — Малфой! — Каррутерс с ресепшена врывается в лабораторию, весь какой-то нескладный, с галстуком набок. Он худой, высокий и молодой; брюки коротковаты, а потертый пиджак тесноват в плечах. Драко помнит эти дни, когда он сам пробивал себе путь с ресепшена в ученики, зарабатывая едва-едва на еду и долю за квартиру, которую снимал с Блейзом, Пэнси и Миллс. Счета Малфоев в Гринготтсе тогда были заморожены, Мэнор опечатан. Половина активов Малфоев находится под контролем Аврората даже сейчас, и Драко уверен, что ни он, ни Скорпиус не увидят возвращения чего-либо в семейную казну. По крайней мере, при их жизни. Грехи отцов, в конце концов. С величайшей осторожностью Драко ставит драгоценную шкатулку на место и накрывает защитным куполом. Возможно, действительно стоит вызвать разрушителей проклятий из Гринготтса. Чтобы распутать эти чары, могут потребоваться навыки посерьезнее его собственных. Он рефлекторно потирает руки, стряхивая возможные остаточные частицы, затем стягивает перчатки. Одна цепляется за край кольца — тяжелого, серебряного, с гравировкой герба Малфоев. Оно принадлежало отцу; мать отдала его Драко на двадцать первый день рождения, ознаменовав его становление главой семьи. Он освобождает перчатку, затем складывает пару и откладывает на белое плиссированное полотенце. — Что такое? — спрашивает он, не скрывая раздражения. — Если я опоздал на одно из отупляющих собраний Берриклота, можешь передать ему, что я не в настроении. Каррутерс останавливается у стола, держа в руках маленький свиток. — Тебе срочная сова из Мунго. Драко вздрагивает, хватая крошечный свернутый пергамент. На мгновение ему представляется ужасное: мать попала в больницу, на нее напали или она пострадала от шального проклятия. Или, что еще хуже, Скорпиус поранился в школе. Или его нашел один из тех безумцев, чьи бредовые письма Драко иногда получает, — те, в которых угрожают проклясть его на улице или навредить семье, покалечить ребенка. Драко носил эти письма аврорам раз за разом, но никому, похоже, нет дела. «Психи», — отмахиваются авроры и обещают подшить угрозы к делу на случай, если что-то случится. Проблема в том, что Драко подозревает: они надеются, что что-то случится. Хотят, чтобы Драко получил по заслугам, которых они с матерью избежали благодаря показаниям гребаного Поттера. Иногда Драко гадает, что случилось бы, не заступись за них Поттер. Если бы он отправился в Азкабан вместе с отцом. Часть его думает, что так и должно было быть. Что он заслуживал наказания за то, что творил во время войны. Из-за Драко гибли люди, страдали от его действий. Возможно, он был глуп и молод, но теперь, когда он стал старше, когда у него есть собственный сын, Драко понимает, насколько он был виноват в том, что цеплялся за фанатичные убеждения отца. Увидев убористый, но небрежный почерк Астории, Драко расслабляется. Случись что со Скорпиусом, она позвонила бы на мобильный, который лежит в сумке — тот самый, что она вручила ему одним воскресным вечером прошлой весной, когда он возвращал сына на Арлингтон-сквер, с наказом держать заряженным на всякий случай. Бешеный стук сердца замедляется; Драко крутит свиток в пальцах, раздумывая, стоит ли открывать его здесь. Развод оформили совсем недавно, и Драко всё еще ревностно оберегает всё, что касается Астории Малфой, урожденной Гринграсс. Впрочем, не сказать, что он убивался из-за разрыва. По сути, они со Стори жили порознь с тех пор, как Скорпиусу исполнился год: делили опеку и родительские обязанности, но вращались в разных кругах. Поначалу никто толком не знал, даже друзья, хотя спустя пару месяцев Пэнси начала задавать наводящие вопросы. Астория заняла нижние этажи таунхауса, а Драко перенес вещи на верхний. Это работало какое-то время, пока Стори заканчивала ординатуру в Мунго, а потом стало сложнее — в те ночи, когда кто-то из них хотел привести кого-то домой. Объяснять любовнику, что живешь с «не-совсем-женой» — верный способ убить эрекцию, как выяснил Драко. Поэтому вскоре после второго дня рождения Скорпиуса Драко переехал в квартиру на Литтл-Рассел-стрит, как раз за лавкой органического ботаника. Район, конечно, туристический, но Драко обожает свой уголок викторианского Лондона, а близость к Музею — неоспоримый плюс. Документы на развод последовали вскоре: Астория сообщила, что, хотя они оба с самого начала знали, что их брак не про романтику, она всё же имеет право на более полное и честное счастье. И была права, как всегда. При всем этом их отношения остались вполне дружескими, хоть временами и прохладными. Драко до сих пор не может до конца простить ей то, что она выставила его под прицел сплетен через развод, даже понимая: она действовала из заботы о нем и, что важнее, о Скорпиусе. Но было бы намного проще сохранить иллюзию счастливой семьи, оставив интрижки на стороне. С другой стороны, гулял в основном Драко — с мужчинами, которых приводил домой даже во время брака (всегда с разрешения Астории). Они открыли отношения через пару лет после дико роскошной свадьбы — у Гринграссов были деньги, которые нужно было тратить, и статус, который нужно было поддерживать, — но пользовался этим только Драко. Астория ждала, пока они разъедутся, да и тогда ее редкие романы были скромными и недолгими. — Всё в порядке, мистер Малфой? — Каррутерс топчется рядом, надеясь услышать подробности. Видимо, на ресепшене сегодня глухо, с горечью думает Драко. Впрочем, он и сам знает эти скучные утра, когда готов на всё ради капли драмы. Середина недели, а среды в Музее печально известны своей тоской. Но сейчас, боится Драко, не тот момент, чтобы развлекать Каррутерса. Он, черт возьми, не нанимался быть клоуном. — Ничего серьезного, — сообщает Драко и решает соврать. — Просто бывшая жена. Мы встречаемся за ланчем, а она вечно устраивает драму из-за выбора ресторана. Каррутерс выглядит неубежденным, но Драко стоит на своем. Он встречает взгляд парня ровно, приподняв бровь. — Вам нужен ответ? — Каррутерс мерит Драко оценивающим взглядом, и тот даже восхищается его настырностью. — Я мог бы отправить одну из музейных сов... — Нет. — Голос звучит резче, чем хотелось бы, и Каррутерс хмурится. Драко тихо выдыхает, пытаясь улыбнуться. Нет смысла наживать врагов на пустом месте. — Но спасибо. Черта с два он позволит этому любопытному гаду отправить ответную сову. Каррутерс чопорно кивает. — Как пожелаете. Он удаляется, деликатно кашлянув и стуча каблуками. Драко старается не закатывать глаза. Он уверен: всё крыло волшебников узнает, каким он был грубым, и все поверят, невзирая на факты или всем известную нечестность Каррутерса. Парень — жуткая сплетница; ума ему хватает ровно на то, чтобы не болтать про тех, кто обладает реальной властью. Когда дверь лаборатории захлопывается, Драко разворачивает свиток. Даже с его опытом расшифровки кошмарных исторических рукописей, ему требуется время, чтобы разобрать каракули Астории. Мерлина ради, Драко, ответь на свой чертов мобильный. Липкий страх снова поднимается из глубины живота. Драко выуживает гладкий маггловский смартфон из сумки; на стеклянном экране семь пропущенных и череда всё более яростных сообщений, требующих перезвонить, пока она не ампутировала ему что-нибудь жизненно важное. У бывшей жены есть жестокая жилка; обычно она держит себя в руках, но Драко всегда умел вывести ее из себя. — Блять, — выдыхает он. Если Скорпиус пострадал, он себе этого не простит. Драко листает контакты. Он ненавидит этого серебристого технологического тирана и использует только для связи с Асторией. Целители начали внедрять сотовую связь для удаленных вызовов, да и авроры, кажется, тоже. Патронусы медленно становятся пережитком прошлого; часть Драко опечалена этим, да и за каминную связь тревожно — вдруг тоже исчезнет? Тем не менее, блестящий маленький мобильник удобно ложится в руку, и ему нравится эта тяжесть, несмотря на недоверие к секретам внутри черной коробочки. Он не верит телефону, как бы часто Астория ни смеялась и ни называла его параноиком. Когда растешь среди Темных артефактов, быстро учишься не доверять зачарованным предметам, даже если их создали магглы. Коридор пуст, слава Цирцее. Драко разглаживает джемпер и направляется прямиком во Двор Хранителя — единственное место в Музее, где есть сигнал без помех от защитных чар. Он набирает Асторию на ходу, гулко стуча каблуками замшевых оксфордов по полу. Она отвечает почти мгновенно. — Драко, где тебя, блять, носило? — Голос Астории резкий, яростный, без всяких прелюдий. Драко ненавидит маггловскую телефонию, а мобильные — вдвойне: они разрушили все ритуалы вежливого общения, позволяя бывшей жене вторгаться в его жизнь без предупреждения. Не говоря уже о том, что он чувствует себя ужасно старомодным. Мать пришла бы в ужас, поэтому он никогда не говорил ей про телефон. Не то чтобы она поняла принцип его работы. Нарцисса презирает даже удобство камина. Совы — её выбор, даже в экстренных случаях. Астория тяжело вздыхает в трубку, и Драко почти видит ее: накручивающую прядь волос на палец, с поджатыми от раздражения губами. — Я звоню тебе уже несколько часов. — Привет, Стори. Я тоже рад тебя слышать, — говорит Драко максимально мягко. Они с Асторией стараются изо всех сил, пусть оба всё еще уязвлены разводом. Адвокат сказал, что это пройдет, но Драко не уверен. Способность долго держать обиду — их общая черта. — Извини, что пропустил звонки. Скорпиус в порядке? Он пытается сохранить тон легким, но знает, что не выходит. — О. — Голос Астории смягчается. — Он в порядке, Драко. Не волнуйся. Волна облегчения накрывает с головой. Он бы свернул горы ради Скорпиуса, что бы там ни думала Астория. Драко знает, что он, возможно, не самый образцовый отец; муж Пэнси, Тони, в этом даст ему сто очков вперед. Но Драко безумно любит сына. С того момента, как Астория заговорила о расставании, он знал: Скорпиус должен жить с ней. Для его же блага. Астория добрая, щедрая, и она не росла в том фанатизме, в котором воспитывали его. Если Драко хочет, чтобы у сына была жизнь лучше, чем у него, чтобы он перерос позор фамилии Малфой, нужно дать Астории карт-бланш. Нарцисса этого не поняла. Она увидела в этом попытку Гринграссов утереть нос их семье, присвоить наследника Малфоев. Но родители Астории не такие. Они традиционны, но не узколобы, и Драко доверяет им. Возможно, больше, чем собственным родителям, как бы сильно он их ни любил. — Я рад, — говорит Драко наконец. Он опирается бедром о каменную стену, глядя через большое окно на маленький оазис снаружи. Зимой он пуст, промокшие скамейки выглядят по-спартански без привычной зелени. Фонтан осушили — обещают холода, и садовники не рискуют. Драко не верится, что уже второе декабря. Ему еще нужно купить кучу подарков, хотя настоящего Рождества в этом году не будет: мать грозится уехать на все каникулы на Карибы. Она считает, что это полезно для затяжного бронхита, который тетя Андромеда лечит с августа. Он рад, что им удалось наладить отношения, но это его и пугает. Две сестры Блэк ужасно коварны, когда захотят, и Драко почти уверен: теперь, когда мать смирилась с разводом, она подбирает кандидаток для следующего брака сына. Если бы только она знала, что он предпочел бы оседлать толстый член. Не то чтобы он собирался сообщать матери о своих наклонностях. У нее случился бы нервный срыв, заподозри она, что он кто-то иной, нежели правильный гетеросексуальный мальчик, которого она вырастила. Нет смысла указывать на то, что единственный способ зачатия Скорпиуса включал в себя много вина и активную визуализацию любимого ловца «Паддлмир Юнайтед» — Люка Дюпюи. Высокий, широкоплечий, с мощными бедрами и взлохмаченными темными волосами. Всё, о чем Драко фантазирует в мужчинах. Он меняет позу. — Если дело не в Скорпиусе, к чему паника? Я знаю, что ты не жаждешь меня видеть, и созваниваться мы должны были только завтра вечером. Сквозь свинцовый переплет окна Драко наблюдает, как дождь заливает внутренний двор. — Разве что ты и правда так сильно скучаешь. — Как смешно. — Астория колеблется. Эта слабая заминка означает неуверенность. Наверняка она сейчас кусает губу, и Драко чувствует укол сожаления. Иногда он скучает по ней. Не по ссорам или молчанию после. Но она знает его лучше всех. Она хранила его секреты, никому не говорила, что он трахает мужчин — даже во время брака. Она говорила, что это ради Скорпиуса, но Драко знает — не совсем. Как бы они ни бесили друг друга, они прожили вместе много лет. Они были компаньонами. Друзьями. Именно этого Драко не хватает больше всего. Когда Астория ушла, он потерял лучшего друга. Никто другой — ни Пэнси, ни Блейз, ни Грег или Миллисент — не смогли заменить её. И вряд ли смогут. — Послушай, — быстро говорит Астория. — Дафна не справляется — она плохо себя чувствует, и мне кажется, вдали от дома ей только хуже. Ей одиноко, тоскливо, и кроме Тео она никого не знает в Лос-Анджелесе. Он беспокоится, и я тоже. Я знаю, что медицина там, возможно, более передовая, но я хотела бы быть рядом и помочь. Драко хмурится. Дело явно идет к просьбе. — Почему она не может вернуться? Его не волнует беременность Дафны. Еще до свадьбы Драко и его невестка не ладили. Дафна была против с самого начала; она говорила Астории, что та пожалеет о браке, и, к её чести, оказалась права. Драко терпеть не может эту самодовольную корову. — На восьмом с половиной месяце? Ты в своем уме? — У Астории никогда не хватало терпения на полное непонимание Драко женской физиологии. — Это невозможно даже при нормальной беременности. А у нее высокий риск из-за предлежания плаценты. Драко рефлекторно морщится — скорее от досады, чем от сочувствия. И тут же чувствует укол вины. Он любит сына, но теперь, когда развод позади, понимает: он должен был уделять Астории больше внимания во время её беременности. Он слишком часто терпел неудачи за свою короткую жизнь — чаще, чем положено в двадцать девять лет. Сейчас он сосредоточен на работе в Музее и старается быть лучшим отцом, каким только может, — хотя вряд ли Астория считает, что с последним он справляется блестяще. Возможно, именно чувство вины перед бывшей женой заставляет его согласиться на то, что следует дальше. — Мне нужно, чтобы ты забрал Скорпиуса к себе. Насовсем, на несколько недель. — Голос Астории звучит отрывисто и деловито. — Дафне, скорее всего, скоро будут стимулировать роды, так что я рассчитываю вернуться к Рождеству, но если нет, мне нужно, чтобы ты подстраховал меня. Я договорилась с Анишем о срочном отпуске, чтобы улететь в Лос-Анджелес; они с Рут подменят меня на операциях. Я даже достала портключ на завтра. Это удивляет Драко. Главный целитель Чоудри известен тем, что скрипя зубами отпускает Асторию даже на день, не то что на недели. Должно быть, с Дафной всё действительно серьезно, раз он согласовал такое долгое отсутствие. С другой стороны, Астория редко берет отгулы, так что у неё наверняка накопилось прилично дней. К тому же, с приближением праздников число экстренных операций — специализация Чоудри — растет (семейные сборища имеют свойство сводить людей с ума), а количество плановых операций, которыми занимается Астория, наоборот, снижается. — Понятно, — говорит Драко, хотя понимает не до конца. Но он знает, что не может отказать. Он не настолько глуп. — Моя квартира не особо приспособлена для Скорпиуса, но я постараюсь всё устроить. Мысли уже несутся галопом, пытаясь сообразить, где разместить гору одежды, игрушек и прочего барахла, необходимого для поддержания в ребенке счастья и здоровья. Астория снова разочарованно вздыхает. — В том-то и дело, Драко. Обычно ты берешь его только на выходные. У тебя там просто нет места. Не для того срока, на который он останется. Драко старается не скрипеть зубами. — Тогда что ты предлагаешь? К матери я его не повезу. Я не хочу, чтобы она меняла свои планы ради нас. Хотя Нарцисса наверняка была бы в восторге от внука, Драко ни за что не выдержит жизни под одной крышей с матерью. Их отношения идеальны на расстоянии — и того факта, что между Рассел-сквер и Кенсингтон-Парк-Гарденс лежит Гайд-парк, вполне достаточно. — Ну, разумеется, нет. — Голос Астории напряжен. Ее отношения с Нарциссой всегда были прохладными. — Я хочу, чтобы вы оба пожили в моей квартире, пока меня не будет. Там есть всё, что нужно Скорпиусу для привычного режима. Ты займешь гостевую, и он будет дома, в своей среде. Плюс это близко к школе. Драко ежится от порыва холодного ветра, пробравшегося под теплый кашемир джемпера. — Что ты имеешь в виду? Он не представляет, как снова жить в таунхаусе в Ислингтоне, пусть это и дом с террасой на самой красивой площади района, у канала. Он безмерно привязан к своему холостяцкому углу на Рассел-сквер рядом с Музеем; ежедневная прогулка пешком — приятная часть его рутины, а Драко очень, очень не любит менять рутину. И, честно говоря, он не уверен, что выдержит Скорпиуса так долго. Даже выходные выматывают его, и — не то чтобы он когда-нибудь в этом признался — он испытывает облегчение, возвращая сына Астории в воскресенье вечером. Драко не знает, сможет ли он вообще уследить за будничным расписанием ребенка. Их выходные обычно состоят из сна, телевизора и прогулок в парке. Веселые вещи, а не бытовуха. Когда Драко съехал, Астория взяла на себя львиную долю воспитания. Это казалось естественным, пока Скорпиус был совсем крохой, да и Астория сама этого хотела. Драко чувствовал, что не вправе отказывать. Перед разводом они договорились делить опеку чуть более равномерно, но Драко всё еще полагается на Асторию в ежедневных решениях. В последние дни они говорили о поиске баланса, но Драко надеялся втягиваться постепенно. Возможно, когда Скорпиус перерастет кризис трех лет. Но теперь, похоже, ему придется нырнуть в этот омут с головой, и он, мягко говоря, не в восторге. Его охватывает паника. Что, если он не готов? Кто тогда поможет? — Я знаю, что ты нервничаешь, Драко, — говорит Астория мягко. Он смотрит на дождливый двор, сглатывая ком в горле. Прямо сейчас он ненавидит то, что она знает его так хорошо. — Но Скорпиусу будет лучше дома. Ты справишься. Я в этом уверена. Что бы ты там ни думал, ты хороший отец. И это ставит точку, не так ли? Драко очень старается быть лучшим отцом, чем был его собственный — иногда преуспевает, иногда лажает чаще, чем хотелось бы. Но он сделает всё что угодно ради своего маленького блондина, и бывшая жена только что попала в яблочко: ему мешает собственный страх. Она права, конечно. Драко рассеянно крутит фамильное кольцо на пальце, наблюдая, как серый свет бликует на серебре. Снова смотрит в окно. — Ладно. Я что-нибудь придумаю. Ко скольки мне прийти? — Чудесно, — говорит Астория немного плоско, и момент близости ускользает. — Увидимся в семь. И, может, ты приведешь домового эльфа? Маме нужна Просси на праздники, я сказала, что это не проблема. Я просто не хочу оставлять вас со Скорпиусом без помощи. — Разумеется, — соглашается Драко. — Я отправлю сову Матери. Они с тетей Энди наверняка уезжают на Рождество, представляешь? — Мерлин, спаси тех, к кому их занесет, — смеется Астория своим грудным, заразительным смехом, и Драко улыбается в ответ. Повисает молчание — неловкое, и Драко не может толком объяснить почему. Это его вина, он знает. Возможно, их брак мог бы уцелеть, умей он держать член в штанах. Если бы не тот последний раз, тот грязный анонимный слух в светской хронике «Пророка» о том, как некий опальный чистокровный наследник наставляет рога жене-целителю. Они не упомянули, что Драко был с мужчиной, но для Астории этого хватило. Он понимает почему. Она была готова закрывать глаза на его наклонности, пока это не касалось её репутации. Но как только грянул гром... что ж. Это не шло на пользу никому из них, сказала тогда Астория, и, возможно, она не ошиблась. Драко просто не намерен позволять своему секрету выплыть наружу. Мать пережила достаточно; сыну и так жить с клеймом Малфоя. Будет несправедливо по отношению к ним обоим, если Драко объявит миру, что его интересуют мужики. Или вообще кому-либо, если уж на то пошло. — Мне пора, — голос Астории стихает. — У меня тысяча дел, прежде чем забрать Скорпиуса. Драко колеблется, затем предлагает: — Хочешь, я его заберу? Сердце колотится в груди. Он не хочет идти в школу, не хочет сталкиваться с каменными лицами и косыми взглядами других родителей, не хочет лишний раз напоминать им о происхождении сына. — Нет, — быстро отвечает Астория. Драко почти обижается, но тут она добавляет, и голос её срывается: — Я бы хотела провести с ним последний вечер. Если ты не против. — Конечно. Драко ненавидит облегчение, которое его захлестывает. Он знает, что утром ему придется столкнуться с остальными родителями, но, по крайней мере, у него будет этот вечер и бутылка виски, чтобы набраться храбрости. Той малости, что у него осталась. — Ты справишься, Драко, — снова говорит Астория, словно повторяя мантру. Драко рад это слышать. Ему нужно самому в это поверить. — Увидимся вечером? — Голос звучит рассеянно; на заднем плане с ней уже кто-то говорит. — В семь. À bientôt, Стори. Драко дает отбой. Он смотрит в высокие окна на пелену дождя и гадает, на что, черт возьми, он только что подписался. Но, напоминает он себе, подумаешь — ребенок. Насколько сложными могут быть две недели в Ислингтоне? Он делает глубокий вдох, отталкиваясь от холодной стены. Дождь льет сильнее, хлещет по камням двора. Астория права. Он справится. Какой у него выбор? В конце концов, он отец Скорпиуса. Цирцея, помоги мелкому.