Всё, что я хочу на Рождество (это чтобы ты заткнулся)

В начале седьмого вечера пятницы Гарри кладет последнюю папку в стопку и окидывает взглядом широкий дубовый стол: вроде бы порядок. Ему бы посидеть над бумагами еще часок-другой, но он обещал забрать Ала после игр со Скорпиусом, и, честно говоря, пора и честь знать. Оставшиеся дела подождут до утра понедельника — или, может быть, он прихватит мальчишек с собой в субботу и все закончит. Им нравится носиться по полупустым коридорам Министерства, попеременно то веселя, то пугая дежурную смену мракоборцев. Он с тоской косится на раздувшуюся кипу папок, вздыхает и поворачивается к выходу. По крайней мере, сегодня вечером удалось хоть немного их разгрести; остаток дня сожрали до ужаса скучные совещания с министерскими чинушами и редкие брифинги в ситуационных комнатах с отрядами, которые действительно хоть как-то продвинулись в расследованиях. Иногда Гарри жалеет, что он больше не «в поле», не занимается настоящей оперативной работой, а застрял в этих нелепых светских расшаркиваниях: подписывает чужие отчеты и, в общем-то, пляшет под дудку Визенгамота. До того как он дослужился до заместителя главы, ему казалось, что он делает что-то важное, меняет к лучшему жизнь районов, которые патрулировал. Теперь же у него нет ничего, кроме головной боли, бумажной волокиты и мракоборцев, завидующих его стремительной карьере. Честно говоря, каждый второй день Гарри подумывает последовать примеру Рона и бросить к черту эту кошмарную работу. Найти что-то другое — не то чтобы Гарри знал, что именно. Он хотел стать мракоборцем с пятнадцати лет и понятия не имеет, на что еще сгодится. С усталым вздохом Гарри поднимается на ноги. Стул скрипит, откатываясь назад, колесико цепляется за край потертого ковра. Можно подумать, кабинет заместителя Главного мракоборца должен быть роскошным, и, наверное, так оно и есть по сравнению с клетушкой в общем зале, где он сидел годами. Но стены здесь просто белые, уставленные лишь черно-коричневыми сборными стеллажами из «Икеи» в Уэмбли, которые он купил сам и притащил в Министерство с помощью Рона в один из августовских выходных. Полки забиты сводами законов и папками с последними актами Визенгамота. В простенке между двумя узкими окнами, зачарованными на вид Гайд-парка, висит пара благодарностей от Кингсли, а Орден Мерлина пылится под стеклом в черной рамке, которую оформила Гермиона. Кроме стола и двух старых кожаных кресел, которые Гарри утащил у Долиша, когда тот переделывал кабинет Главы, здесь почти ничего нет. Кабинет Гарри аскетичен и функционален, украшен в основном завалами бумаг и рамками с фотографиями сыновей и клана Уизли, а не панелями из красного дерева и пушистыми коврами, которыми обставил свой Джон. Надевая пальто, Гарри прокручивает в голове планы на вечер. Заскочить в сад на Арлингтон-сквер, забрать Ала, затем на Примроуз-хилл встретиться с Гермионой и Роном — они забрали Джеймса поиграть с Розой и Хьюго. Все просто, думает Гарри и зевает. Хоть бы мальчишки вымотались за играми; он уже предвкушает пиво с Роном, может быть, остатки ужина, если Гермиона не забыла отложить ему немного, а потом — ранний отбой. Неделя выдалась долгой, и Гарри не помешает немного отдыха, прежде чем в понедельник снова придется иметь дело с Министерством. В общем зале почти пусто. Несколько самых преданных делу сотрудников все еще корпят над папками, но это в основном молодежь, только из Академии — дома их не ждут ни семьи, ни дети. Было же время, с кривой усмешкой думает Гарри. Время, когда можно было с головой уйти в дело, торчать в Министерстве за полночь, чувствуя, как азарт бурлит в крови от осознания, что преступник уже близко. На самом деле, Гарри не создан для руководства. Ни среднего, ни какого-либо другого. Ему чертовски больше нравилось быть в самом низу и грызться за стоящие дела наравне с остальными. — Доброй ночи, Гарри, — окликает его Октавия Берк с другого конца зала, и он машет рукой в ответ. — Не засиживайся. — Гарри улыбается ей. — Баланс между работой и личной жизнью, все такое. Он знает, что его слова пролетают мимо ушей. Он и сам бы не послушал в ее возрасте. Не то чтобы он был старше ее больше чем на семь-восемь лет. Но сейчас, на пороге тридцатилетия, это кажется вечностью. Очередь к министерским каминам длиннее обычного для пятничного вечера — видимо, многие решили закончить дела перед выходными. Зато прогулка от общественного камина в подсобке паба «Хэнбери Армс» до таунхауса Астории Малфой на Арлингтон-сквер совсем короткая. Декабрьский воздух влажный и холодный; Гарри плотнее кутается в пальто, жалея, что не захватил шарф. Небо над головой чернильно-синее, без единой звезды, подсвеченное лишь фонарями и неоном вывесок. Деревья в сквере стоят голые, их черные тонкие ветви тянутся над головой, царапая вечернюю тьму. Гарри чувствует себя странно, стоя на ступеньках дома Астории и нажимая на звонок у темно-изумрудной двери, словно какой-то маггл. Обычно он шагает прямо через камин, но раз Астория в отъезде, лучше не наглеть. Малфой из тех, кто может и обидеться, Гарри уверен. Кроме того, Гарри подозревает: Малфою не по душе, что с сентября Гарри и Астория легко сдружились на почве детей, постоянно подкидывая друг другу Ала и Скорпиуса и поддерживая друг друга в родительских заботах. И все же Гарри удивлен тем, как сильно ее внезапная поездка в Лос-Анджелес выбила его из колеи. Он знает, что она переживала за сестру и хотела помочь; она упоминала об этом вскользь, обсуждала с другими мамами в саду, не говоря уже о случайных папашах, ошивающихся поблизости. Но странно не видеть ее возле школы вчера и сегодня, и Гарри чувствует детскую обиду, хоть и понимает выбор Астории. Наверное, это просто сила привычки, но Астория всегда была светлым пятном в его еженедельной рутине — и она замечательно ладит с Алом и Джейми. Малфой же, напротив, кажется, едва интересуется собственным сыном, судя по тому, какую часть воспитания он свалил на Асторию. При этой мысли Гарри чувствует укол вины. Не то чтобы Джинни была в саду каждый день, но это другое. Джин постоянно в разъездах, разрываясь между тренерством сборной и играми за «Гарпий». Но когда сезон заканчивается, она тут как тут: заботится о мальчишках, помогает в их классах. Она делала это всю прошлую весну и уже планирует заскочить к учителям, узнать, что нужно в следующем семестре. Вчера Гарри впервые увидел, как Малфой переступает порог школьного камина. И это то, что в голове у Гарри не укладывается. И все же он стоит здесь, на ветру, треплющем волосы, и ждет, чтобы забрать сына из-под опеки Малфоя. Гарри не знает, как на это реагировать. Он стучит в зеленую дверь и прячет руки в карманы. Когда дверь открывается, на мгновение кажется, что там Астория, но фокус наводится, и перед ним Малфой. — Поттер, вот ты где. Гарри с трудом сдерживается, чтобы не огрызнуться. — Вот он я, — цедит он сквозь зубы. Возможно, Малфой и не вкладывал в свои слова намек на то, что Гарри манкирует отцовскими обязанностями. Малфой лишь приподнимает бровь. — Ну да. Заходи на минутку. На улице холодно, а парни все еще выбираются из подушечного форта. Он открывает дверь шире, пропуская Гарри в черно-белый кафельный холл. Букет розовых роз и пионов свешивается из невероятно дорогой серебряной вазы на узком столике из темного дерева. Такой столик бесполезен для чего-либо, кроме цветов — Гарри никогда не смог бы оправдать появление такой мебели на Гриммо. Не с двумя ураганами, носящимися по коридорам. Интересно, Астория наложила на вазу чары, чтобы Скорпиус ее не снес? Гарри идет за Малфоем в гостиную. С этой частью дома он знаком гораздо лучше. Он разглядывает Малфоя: растрепанные светлые волосы до подбородка, стройная спина под бледно-голубым кашемиром, узкие бедра в серых фланелевых брюках. Он выглядит восхитительно небрежным, длинным, гибким и красивым. — Ну что, — бодро говорит Малфой. — Боюсь, пришло время сносить подушечный форт. Две мордашки выглядывают из-под покосившегося шалаша из диванных подушек и пледов. — Но, папа... — начинает Скорпиус, но Малфой мягко цокает языком, одаривая его спокойным взглядом. Скорпиус вздыхает и выбирается из укрытия, а за ним и Ал. — Молодец, — говорит Малфой и хлопает сына по спине. — А теперь помоги мне, ладно? Может быть, мистер Поттер присоединится? Малфой оглядывается на Гарри, сияя серыми глазами и приподняв бровь, и у Гарри перехватывает дыхание. Господи, Гарри вечно забывает, насколько чертовски красив Драко Малфой. Каждый раз это как удар под дых; потом отпускает, и можно жить дальше как нормальный человек. К счастью, обычно Малфой ведет себя так надменно, так эгоистично, что иммунитет к его чарам вырабатывается за пару минут. Но сейчас, в доме, который он делил с бывшей женой, расслабленный, смеющийся Малфой вместе с детьми возвращает подушки на диван... И Гарри вдруг хочется уткнуться носом в ямку между его изящными ключицами, вдохнуть сладкий запах кожи, почувствовать губами тепло пульса. Блять. Да что с ним такое? Это же Малфой. Плевать, что Гарри видел его в своих влажных снах с шестнадцати лет. Он мужик. Приспичит — будет фантазировать хоть о диванной подушке, бывало и такое. Гарри трясет головой, пытаясь прогнать наваждение, пока Малфой не заметил, как он пялится. Вот было бы блестяще. Гарри может быть тупым как флоббер-червь, но даже он знает: нельзя показывать Малфою свою уязвимость. Тот ему жизни не даст. Малфой приседает, достает из-под дивана синий кроссовок. Ал хмурится, глядя на протянутую обувь. — Думаю, это твой. — Уголки рта Малфоя изгибаются в легкой улыбке, и о, Мерлин, Гарри не хотел знать, как выглядит Драко Малфой, когда улыбается сыну. Гарри пытается воскресить в памяти горечь, чувство брошенности, о котором, как ему казалось, говорила Астория. Только теперь он не уверен: не спроецировал ли он на ее историю собственные чувства после развода? Собственные страхи остаться за бортом? Быть пойманным в ловушку родительства? Возможно, она не злилась на Малфоя так, как злился он. Возможно, он перенес на Малфоя свое раздражение на Джинни, пусть и понимал умом важность ее карьеры. Гарри долго не признавался в этом даже самому себе. Ал берет кроссовок, пытается натянуть. Сначала не выходит, и Малфой берет маленькую ножку в руку, помогая обуться. — Лучше? — спрашивает он. Ал кивает и ослепительно улыбается. — Пасиба, — говорит он вежливее, чем обычно, но окончательно добивает Гарри быстрый подмигивающий жест Малфоя, адресованный ребенку. Он не хочет предавать Асторию — он правда считает, что Малфой должен больше участвовать в жизни семьи, — но рядом с Драко его накрывает чувство фатальности. Ощущение, что его вот-вот унесет течением. Гарри в свои «преклонные» двадцать девять, с разводом за плечами и парой неловких перепихонов в туалетах пабов, точно знает: это желание. Малфой стал воплощением — если честно, первоисточником — того, что Гарри ищет в мужчинах. Почти каждый, с кем спал Гарри, был блондином, долговязым и с тем самым порочным ртом, который Гарри отчаянно мечтал заткнуть. Возможно, именно в те ранние годы, в перерывах между кошмарами Хогвартса, несмотря на все скотство Малфоя, Гарри впервые осознал, что ему нравятся парни. Осознал благодаря тем мучительным, жарким снам о длинных ногах, мягких губах и теле, которое определенно было мужским. Впрочем, с мужиками всегда так, верно? Гарри не виноват, что находит Малфоя привлекательным. Просто тело реагирует на близость Драко именно так: сердце частит, а в паху становится тесно. Гарри понимает: надо валить. Нужно создать дистанцию между ними прямо сейчас, пока он не опозорился и не создал неловкость для всех. Он незаметно сдвигает сумку, прикрывая возбуждение, и берет Ала за руку. — Нам пора, — бросает он чуть резче, чем планировал. Губы Малфоя сжимаются в тонкую линию, и Гарри говорит себе, что так даже лучше. — Спасибо, что присмотрел за ним. — Голос Гарри звучит хрипло; он старается не смотреть на Малфоя. — Буду рад вернуть должок при случае. — Разумеется. — Мягкость в голосе Малфоя исчезает, сменяясь чопорностью; плечи напрягаются. — Альбусу здесь рады в любое время. Гарри лишь кивает. Прочистив горло, он сжимает маленькую ладошку сына. — Пальто и сумка? — Сейчас принесу. — Малфой выходит в коридор. Гарри смотрит на сына и Скорпиуса. В Скорпиусе безошибочно угадывается Малфой — те же светлые волосы и серые глаза, — но есть в нем и черты Астории. Ее округлый подбородок, ее чуть вздернутый нос. — Тебе было весело? — Гарри пожимает руку Ала. Теперь, когда Малфой вышел, шум крови в ушах стихает. — Построим дома свой форт? Ал энергично кивает. — А папа Скорпа давал нам есть жуков! Брови Гарри ползут вверх. — Правда? — Кишмиш и черный изюм, вообще-то, — раздается голос Малфоя из дверного проема. Он протягивает пальто Ала; шарф уже убран в сумку, которую он передает Гарри следом. — Единственный способ заставить Скорпиуса их есть. Кажется, его больше восторгает сама гадость происходящего, чем вкус. — Мальчишки, — вздыхает Гарри. Малфой пожимает плечами. — Помочь упаковать его в пальто? — Он кивает на Ала, который пытается залезть на диван, не выпуская руки отца. Гарри качает головой. — Нет, если позволишь воспользоваться камином. Малфой делает приглашающий жест в сторону очага. — Прошу. Мы подключили все камины к Сети, когда въехали. Какое-то странное выражение — Гарри кажется, почти печальное — искажает его лицо, но Малфой тут же берет себя в руки. Отводит взгляд, сглатывает. — Ал поел, конечно. Я попросил Имси приготовить мальчикам томатный суп, хлеб и вот, кишмиш. — Он едва заметно улыбается и заправляет прядь волос за ухо. — Настоящая походная еда для форта. — Спасибо, — снова говорит Гарри. — Алу явно понравилось. Часть Гарри даже возмущена этим фактом. Он втайне надеялся, что Малфой окажется никудышным нянькой, что Ал будет жаловаться и откажется приходить, пока не вернется Астория. Но, похоже, этому не бывать. Они неловко застывают, глядя друг на друга, словно не знают, что сказать. Что, вероятно, правда. Взгляд Гарри почти неосознанно скользит вниз по фигуре Малфоя и замирает на левом предплечье. Рукава закатаны не сильно, но достаточно, чтобы заметить посеревший контур на бледной коже. Метка. Гарри знает, что пялиться неприлично, но не может сдержаться. Он не видел её так давно, а Малфой обычно так тщательно её скрывает. Глубоко внутри все сжимается — просыпается что-то старое, яростное и испуганное. Малфой хмурится. Он перехватывает взгляд Гарри, и до него доходит. Он резко одергивает рукав джемпера, скрещивает руки на груди. Кулаки сжаты, все тело натянуто как струна. — Летучий порох в коробке на каминной полке, — чеканит он. Теплота исчезла без следа, сменившись ледяной формальностью, которая тут же разрушает наваждение, владевшее Гарри с момента прихода. Гарри чувствует странное облегчение. Этого Малфоя он знает. Слишком хорошо. С высокомерным придурком Малфоем он справится. Ему с ним гораздо комфортнее, чем с Малфоем — неплохим отцом. — Ну ладно. — Гарри смотрит на Ала. — Пора забирать твоего брата. Скажи «спасибо» и «до свидания». Увидишь Скорпа в понедельник в школе. — Пока и пасиба! — кричит Ал, утягивая Гарри к камину и на ходу махая Скорпиусу. Гарри выдыхает; как бы Ал ни дружил со Скорпиусом, никто для него не важнее старшего брата. И все же, шагая в камин и роняя серебристый порошок в пламя, Гарри оглядывается. Малфой стоит посреди комнаты, Скорпиус рядом. Ладонь Драко прижата к предплечью, и, несмотря на его настороженное, почти пустое лицо, Гарри чувствует его муку. Его боль. И когда их взгляды встречаются напоследок, Гарри задается вопросом: действительно ли между ними такая уж пропасть? Может быть, они куда больше похожи, чем привыкли думать. — Фитцрой-роуд, номер восемь, — командует Гарри, крепче сжимая руку Ала, и зеленое пламя уносит их прочь. — Эй, Гарри! Принеси нам еще пива, а? Рон балансирует на самой верхушке стремянки, футах в семи над полом, посреди их с Гермионой огромной гостиной. Футболка задралась, когда он потянулся палочкой выше, открывая полоску кожи над низко сидящими джинсами. Он левитирует звезду на макушку ели; огни гирлянд отражаются в высоком эркере за его спиной. Над белым камином висит густой венок — темно-зеленый и ароматный на фоне строгой стены, а по серому твидовому дивану разбросаны ярко-красные и клетчатые подушки. Гарри сидит на пуфике в центре комнаты, наблюдая, как Ал и Джейми гоняются за Розой между ножек лестницы, и перехватывает Ала прежде, чем тот врежется в шаткую конструкцию. Рон утверждает, что лестница заговорена стоять намертво, но Гарри сомневается в надежности этих чар. Из кухни доносится мягкий джаз. Гермиона спряталась там с Хьюго — якобы готовит десерт, но Гарри подозревает, что она просто не может смотреть на то, как Рон хаотично наряжает елку. Как и всегда, Гарри поражается их противоположностям: Гермиона — воплощение порядка, Рон — сплошная спонтанность. И все же у них это получается куда лучше, чем когда-либо выходило у Гарри и Джин. Елка выглядит отлично. У них двое чудесных детей и очаровательный дом на Примроуз-хилл — спасибо выкупу «Зонко» и деловой хватке Рона. Чего еще, думает Гарри, можно желать? — Гарри. — Рон хмуро смотрит на него сверху вниз. — Пиво? — Точно. — Лицо Гарри теплеет. Он ненавидит того маленького червячка зависти, который начинает грызть его всякий раз, когда он думает о счастье лучших друзей. Он знает, как много они работали ради этого, и что их жизнь не всегда была сахаром. — Одно пиво, уже несу. Каждый год главная задача Гарри — быть подносчиком пива и распаковщиком игрушек. Во всем остальном он бесполезен. На Гриммо елку наряжает Кикимер, жутко скрежеща зубами, если Гарри пытается помочь. Это даже трогательно: старый эльф вешает глиняные отпечатки ладоней и бумажные гирлянды, сделанные мальчишками в школе, с таким пиететом, словно это древние реликвии. Возможно, для Кикимера так оно и есть. По крайней мере, поделки мальчиков стали частью семейной традиции, и Кикимер расширил свое понимание рода Блэков, включив в него Поттеров. Правда, он все равно тайком вешает пару украшений Вальбурги, и Гарри делает вид, что не замечает. У Кикимера тоже есть свои рождественские воспоминания, и кто Гарри такой, чтобы подвергать их цензуре? Гарри встает. Ему тепло и хорошо, как всегда бывает с друзьями. Даже когда он был женат на Джин, они всегда находили для него место в своих сердцах. После развода было трудно. Рон злился на него добрых полгода, едва разговаривая, когда Гарри пытался объясниться. Гермиона тоже была не в восторге, и было время, когда Гарри избегал семейных сборищ в Норе. Но потом Джинни заявила всей семье, что они идиоты, и настояла, чтобы Гарри пришел на Рождество вместе с мальчиками. Это был тот самый пинок под зад, который был нужен им всем. Отношения восстановились — не только благодаря детям, но и благодаря тому, что связывало их с юности. В конце концов, нельзя вместе завалить тролля на первом курсе и не остаться друзьями на всю жизнь. Теперь Гарри не представляет жизни без них. Рон и Гермиона — якоря не только друг для друга, но и для него. Через час-другой все четверо детей будут сопеть в задних спальнях: Ал и Джеймс на специальных раскладушках, которые Гермиона заказала, чтобы они выдвигались из-под кроватей Розы и Хьюго. Если Гарри захочет, он тоже может остаться, и он всерьез подумывает об этом. Хоть ему и нравится просыпаться с сыновьями дома, ночевки у тети Гермионы и дяди Рона — это святой ритуал. Летом дети ставят палатку в крошечном садике и спят под звездами — кусочек сельской идиллии посреди шумного Лондона. Гарри заходит на кухню. Гермиона стоит у столешницы с бокалом вина — босая, в выцветших джинсах, непослушные волосы перехвачены ярко-розовым шарфом в тон джемперу. Из приемника на буфете Дин Мартин уговаривает какую-то даму остаться с ним, потому что, как он утверждает, «детка, на улице холодно». И, зная, что не стоит, Гарри все равно не может удержаться и подпевает. — Знаешь, вообще-то, — говорит Гермиона, глядя на него и приподнимая бровь, — количество проблем в этой песне просто зашкаливает. Одни только вопросы согласия чего стоят... — Это привязчивая рождественская песня, — стонет Гарри. Они спорят об этом уже два года подряд. — Вот и все. Он наклоняется над манежем, чтобы помахать Хьюго, который дрыгает ногами в воздухе. — Как мой любимый племянник? Гермиона щурится. — Ну, когда какой-нибудь мудак будет использовать эти подкаты к твоей племяннице лет через пятнадцать, я напомню тебе, что это «просто песня». Она подносит бокал к губам, наблюдая за ним поверх ободка; ярко-розовый маникюр контрастирует со смуглой кожей. Крыть Гарри нечем. Особенно зная, как мыслят мальчики-подростки. Он щекочет пятки Хьюго, наслаждаясь его заливистым смехом. Через полтора месяца парню исполнится год. — С ума сойти, какой он уже большой. — О, ловкая смена темы, — сухо замечает Гермиона, и Гарри только закатывает глаза. Она поднимает руку. — Ладно, ладно. Не буду портить тебе рождественское настроение суровой реальностью. — Она делает глоток. — Мой муж-идиот еще не рухнул? Улыбка не может скрыть ее беспокойства. — Нет, — Гарри лезет в кладовую за местным элем «Злой Барсук», который любит Рон. Бутылка обнаруживается за банкой чатни. — И я точно знаю, что ты зачаровала пол под елкой. Я случайно уронил стеклянный шар, а он отскочил мне прямо в руку. Сильно меня удивил. Гермиона и бровью не ведет. — А чего ты ожидал? Рон на стремянке, эти электрические гирлянды, от которых он в восторге, потому что они «маггловские» (и даже не заикайся, что он превращается в своего отца, я и так знаю — да поможет нам Бог), плюс хрупкое стекло антикварных игрушек, которые он откопал на Портобелло-роуд в прошлом году... Я наложила на гостиную столько защитных чар, что удивлюсь, если кому-то удастся там хотя бы испортить воздух. Гарри смеется — такая прямота ей несвойственна. — Сколько ты уже уговорила из этой бутылки? — он кивает на чилийское мерло, открытое после ужина. — Достаточно. — Ее выдает блеск в глазах. Гермиона всегда начинает сиять, когда немного наберется. — Ты же знаешь, это единственный способ пережить украшение елки. Гарри ставит эль для Рона на столешницу. — Знаешь, он на самом деле не такой уж неуклюжий. — Ну да, не тебе же везти его в Мунго, если он навернется, — Гермиона отставляет бокал. — Джинни говорила с тобой насчет воскресенья? Гарри застигнут врасплох. — Нет, вообще-то. — Он хмурится. — Мы не успели толком поговорить на этой неделе. А что в воскресенье? — Джин звонила по камину днем, так что, может, просто еще не успела набрать тебя, — Гермиона опирается локтями на кухонный остров, поглаживая ножку бокала, но на Гарри не смотрит. Им обоим все еще неловко говорить о Джинни. Гарри отчасти понимает: они с Гермионой всегда были близки. — Она хотела спросить, может ли остаться у нас завтра на ночь. В воскресенье утром какой-то завтрак для сборных Британии и Уэльса, и она хотела бы увидеть мальчиков после него. Уверена, она свяжется с тобой завтра. Ты же знаешь Джинни. Наверняка кто-то отвлек ее сегодня, прежде чем она успела добраться до камина. — О, конечно. — В этом была вся история их брака. Джинни всегда была занята, когда дело касалось квиддича. Впрочем, Гарри со своей работой был ненамного лучше. Он колеблется, затем произносит: — Она могла бы остаться на Гриммо. Взгляд Гермионы заставляет его осечься. — Гарри, ты же знаешь: изображать счастливую семью и быть ею — разные вещи. Гарри вздыхает. Это та часть развода, которую он ненавидит больше всего — необходимость менять привычки. Необходимость вести себя с Джинни иначе. — Она все еще мать моих детей. — Но больше не твоя жена, — мягко возражает Гермиона. — Ты не можешь просить ее вести себя так, будто ничего не изменилось, милый. Это нечестно ни по отношению к вам, ни — особенно — к ней. — Я знаю. — Гарри сглатывает ком в горле. — Просто в это время года тяжело. Я бы хотел... — Он замолкает. Он не уверен, что может объяснить, чего именно хочет. В основном потому, что и сам не знает. Гермиона тянется через стол и ласково сжимает его руку. — Просто позволь ей жить своей жизнью, Гарри. — Она слабо улыбается. — И тебе, знаешь ли, тоже пора заняться своей. — У меня есть мальчики. — Гарри отводит взгляд. Он знает, что она скажет. Она всегда это говорит. — Меня сейчас больше ничего не интересует. Они молчат. Волшебное радио переключается на Селестину Уорбек, выводящую рулады «Мой милый подарил мне гиппогрифа на Рождество». Хьюго в манеже заливисто хохочет, пиная ногами сетку. — Это работа Молли, — вздыхает Гермиона. — Она уже заразила его своим фанатизмом по Селестине. — Она морщится и снова берет бокал. — У Рози выработался иммунитет, но у Хьюго, похоже, кошмарный вкус. Гарри смеется, и Гермиона виновато улыбается ему в ответ. — Могло быть и хуже, — замечает он. — Джейми прошел через фазу The Wiggles. — Ты сам виноват, — говорит Гермиона поверх бокала. — Мы с Роном предупреждали: не дари ему этот альбом. Так оно и было, но ни Джинни, ни он не послушали. По сей день Гарри в кошмарах видит этих пятерых гребаных кенгурят, скачущих на кровати. — Кстати. — В глазах Гермионы появляется новый блеск, который заставляет Гарри насторожиться. — Я сегодня в садике видела Драко Малфоя — кто бы мог подумать. Я так удивилась, что пришлось оглянуться, чтобы убедиться. Ты сказал, что у Ала встреча со Скорпиусом, и я решила, что с ними будет Астория. Гарри трет шею, странно встревоженный тем, как внимательно Гермиона его изучает. — Малфой живет у Астории — ну, в их бывшем таунхаусе, я полагаю. — Он старается говорить небрежно, но боится, что голос звучит слишком высоко и взволнованно. — Астория уехала помогать Дафне. В прошлом месяце у той всплыли какие-то неясные проблемы со здоровьем. — Ох. — Гермиона морщится. — Бедняжка. Может, Гермиона и не питает нежных чувств к Дафне Гринграсс, но она сама натерпелась страха с Хьюго, когда угодила в Мунго с гестационной гипертензией. Они с Роном решили на этом остановиться, хотя Гарри знает: Гермиона хотела бы еще как минимум одного. Но Рон слишком боится, что что-то снова пойдет не так. — Что ж, это довольно благородно со стороны Малфоя — остаться в доме Астории, — говорит Гермиона спустя мгновение. — Я рада, что она смогла уехать. — Она не сводит глаз с лица Гарри. Это раздражает. — Честно говоря, давно пора ему было взяться за ум. Астория тянула все на себе с тех пор, как Скорпиус пошел в школу. — Не суди его, — Гермиона ставит бокал на столешницу и хмурится; ее недовольство очевидно. — Ты же знаешь, все воспитывают по-разному. Возможно, он просто давал ей пространство и пытался правильно разделить опеку. Гарри знает, что она права. Просто ему не хочется давать Малфою поблажки, и уж тем более объяснять причины этого Гермионе. Не сейчас. Может быть, никогда. Он опускает глаза и с сожалением качает головой. — Наверное, — признает он наконец. — Я слышал только версию Астории, и, ну... у меня есть свои соображения. О том, что отцы должны быть рядом. О том, что он не представляет, как можно не отводить сыновей в школу, не забирать их, не устраивать им встречи с друзьями. Он гадает, каково это для Малфоя — видеть сына только по выходным, оставаться с ним один на один, без поддержки второго родителя, проходя через те же истерики, те же этапы взросления, те же страхи: а не отстает ли ребенок в развитии? — Должно быть, растить ребенка вот так — очень одиноко, — тихо произносит Гарри. Гермиона подается вперед и ласково проводит большим пальцем по его щеке. — Тебе не всегда было легко с мальчиками, Гарри. Ты ужасно упрям, и со многим справлялся в одиночку. — Но это другое, — возражает Гарри. — Я никогда не был по-настоящему один. У меня были вы с Роном, все Уизли. И Джин видится с мальчиками при любой возможности. Она не исчезла. — Как и Малфой, — Гермиона смотрит на него в упор. — Судя по тому, что я видела сегодня, сын его обожает. Таких отношений не бывает, если тебя нет рядом. Гарри кусает губу и отводит взгляд. Он знает, что она права. Он видел Малфоя и со Скорпиусом, и с Алом, и уверен: это не было игрой на публику. Малфой — хороший отец. Считает ли так сам Малфой — другой вопрос. — Я знаю, — снова вздыхает он. Между ними повисает уютная тишина. Гермиона гладит Гарри по руке, и он улыбается ей, пусть и немного слабо. Ему не нравится, как екает сердце при мысли о Малфое, и как хочется наброситься на этого чертова хорька без всякой причины при каждой встрече. Точнее, причина есть, и вполне объяснимая. Просто Гарри не хочет об этом думать. Совсем. Гермиона убирает руку. — Хотите прийти к нам и в воскресенье? Устроим небольшие семейные посиделки. — Я бы с удовольствием, — признается Гарри. Общаться с Джинни всегда проще, когда рядом есть кто-то еще, чтобы разбить ту неловкость, что теперь висит между ними. — Попрошу Кикимера запечь ростбиф, даже если он будет ворчать, что пришлось искать мясо в субботу... — Скажи, чтобы сделал овощи на гарнир, — предупреждает Гермиона. — Виктуар убедила Розу, что мясо — это мертвые зверюшки, и та в ужасе от мысли, что мы заставим ее это есть. — Господи, — хмурится Гарри. — Не подпускай ее тогда к Алу. Я уже забил холодильник ливерной колбасой, которую он даже не ест — просто Артур внушил ему, что это вкусно. Гермиона закатывает глаза и снова поднимает бокал. — Все, что я могу сказать: Виктуар есть Виктуар. — Они обмениваются понимающими взглядами. В свои десять племянница уже сводит Флер с ума; Гарри страшно представить, что будет, когда начнется переходный возраст. — Бедная Флер. — И не говори. — Гарри качает головой. — Ну что ж, елка наряжена, матч «Пушек» в воскресенье по радио... — Блестяще, — широко улыбается Гермиона. — Вы с Роном сможете пить пиво и слушать матч, пока мы с Джин болтаем. — Звучит как план. — Иисусе, Гарри! — орет Рон из гостиной. — Не заставляй меня слезать за пивом, ради всего святого! Следом доносится вопль Джейми: «Дядя Рон сказал плохое слово!», и Роза с Алом тут же подхватывают, распевая «плохое слово, плохое слово» на разные лады, пока не заливаются хохотом. — О боже, дай нам сил, — Гермиона щиплет переносицу. — Следи за языком, Рон! — кричит она мужу, а потом виновато смотрит на Гарри. — Прости его. — Пойду лучше напою чудовище, — улыбается Гарри, подхватывая бутылку пива. В дверях он оглядывается через плечо. — Спасибо, Гермиона. Он говорит это искренне. Он рад, что она на его стороне. — За что? — Она смотрит на него с легким недоумением. — Я говорю это недостаточно часто, наверное. — Гарри кусает губу, потом пожимает плечами. — Я просто хотел сказать... спасибо за то, что ты такая потрясающая. — Ох, Гарри, — лицо Гермионы смягчается. — Мы всегда будем рядом. Надеюсь, ты это знаешь. Гарри кивает, сердце полнится благодарностью. — Знаю. Дверь за его спиной закрывается.