Всё, что я хочу на Рождество (это чтобы ты заткнулся)

Елка в углу библиотеки на площади Гриммо сверкает на фоне темных окон, ее ветви усыпаны стеклянными шарами, поблескивающими в свете гирлянд. Между ними пристроены маленькие глиняные игрушки, которые Ал и Джейми сделали в школе, а также бумажные цепочки, которые Кричер помог склеить мальчикам. Это не самая красивая и не самая величественная елка, но она их собственная, и Гарри обожает то, как Ал стоит перед ней в одних носках, бросив школьный джемпер на пол, выпятив пузико из-под поло. Его глаза широко раскрыты и полны восторга — он наблюдает за феями, яркими, белыми и мерцающими, порхающими с ветки на ветку. — Красиво. — Ал тянется, чтобы схватить фею, но Роза бьет его по руке. — Нельзя, Ал. — Она хмурится. — Они кусаются. Как только лицо Ала кривится, готовое расплакаться, Гарри вмешивается и берет его на руки. — Они просто любят играть на елке, — говорит он, поглаживая Ала по спине. Миссис МакКинси предупреждала его, когда он забирал мальчиков, что Ал не спал днем; большинство детей не спали, сказала она, выглядя измотанной. Похоже, все они хотели репетировать свою песню для праздника, но из-за этого к концу дня почти весь класс стал капризным и плаксивым. Ал кладет голову Гарри на плечо и бьет носками по его бедру. — Ку-у-шать хочу, — жалобно тянет он. — Кричер готовит ужин. — Гарри иногда не верится, сколько весит Ал, когда вот так обмякает на нем. — Дядя Рон, Роза и Хьюго ужинают с нами, помнишь? — Нет. — Ал теребит пальцами рубашку Гарри. — Они пойдут домой. Роза хмуро смотрит на него снизу вверх. — Это ты иди домой! У Гарри нет сил спорить с ней о логике этого заявления. — Ал ведет себя как маленький. — Джейми оборачивается на пуфике, который он придвинул к одному из окон. Он задрал попу и виляет ею в сторону брата. — Малявка, малявка, малявка... — Неправда! — Ал вскидывает голову. — Я нет! Папа! Гарри вздыхает. — Джейми, перестань дразнить брата. Он чуть не спотыкается о Розу, которая развалилась на полу, широко расставив ноги, так что школьные брюки задрались, обнажая худые загорелые икры. — Мерлин, Рози... — У вас тут всё в порядке? — В дверях появляется Рон; Хьюго сидит у него на бедре и громко лепечет. — Всё как обычно. — Гарри бросает Ала на диван; тот хихикает, мягко приземлившись на кожу. — Как там подгузник? Рон морщится. — Ужасно. Один Мерлин знает, что лезет из задницы этого мальчишки. Он спускает Хьюго на ковер, затем наклоняется пощекотать дочь. Роза визжит и дрыгает ногами в воздухе, едва не задев нос отца. Рон выпрямляется, глядя на Джейми. — Что там такого интересного, парень? Нос Джейми приплюснут к оконному стеклу. — Я загадываю, чтобы пошел снег, — говорит он. Его дыхание оставляет на стекле крошечные облачка, которые тут же тают. — Мистер Чанг читал нам сказку про мальчика, который наколдовал снег, и я — это он! Гарри обменивается долгим взглядом с Роном. — Вот как? — спрашивает он, стараясь не улыбаться. — Да. — Голос Джейми звучит решительно. — Если я буду очень сильно загадывать, то, может быть, он пойдет. — Не уверен, что это так работает, приятель. — Рон ерошит волосы Джейми. — Но попытка не пытка. Он переводит взгляд на Гарри. — Та бутылка огневиски всё еще в твоем шкафчике? Гарри кивает. — Стаканы тоже. Он смотрит на Розу и Ала, которые теперь возятся друг с другом, оказавшись слишком близко к очагу, что уже становится опасным. — Эй, мелочь. — Оба поднимают на него глаза, моргая. Гарри достает палочку и накладывает Амортизирующие чары на другую половину библиотеки, подальше от всего хрупкого. — Перебирайтесь туда. С радостным криком Ал бежит к мерцающему барьеру чар и бросается на пол. Он немного подпрыгивает, дрыгая пятками в воздухе. Мгновение спустя на него с визгом приземляется Роза. Рон лишь качает головой. — Помоги нам всем Бог. Он подходит к шкафчику Гарри со спиртным и снимает защитные чары. — Повезло Гермионе, что ей пришлось задержаться на работе. Он достает бутылку огневиски, откупоривает ее. — Иногда мне кажется, что она выдумывает совещания, просто чтобы отдохнуть от этих двоих. Хьюго перекатывается на спину, потягиваясь и агукая. Гарри смотрит на него. — Этот вроде не такой уж плохой. — Это тебе так кажется. — Рон наливает в стакан огневиски на два пальца, затем отправляет его по воздуху Гарри, который ловит его на лету. Лишь пара капель расплескивается на костяшки пальцев; Гарри слизывает их. Рон наливает второй стакан, закрывает бутылку и несет ее к дивану. Он садится, ставит бутылку на низкий тяжелый журнальный столик. Окидывает взглядом лепечущего сына. — Этот мелкий засранец — худший из них. Но слабая улыбка выдает его с головой, несмотря на резкие слова. Гарри знает, что Рон без ума от обоих своих детей, что бы он ни говорил. Огонь в камине потрескивает и искрит, бросая пляшущие блики на каминную полку, освещая гирлянды из зелени и толстые свечи с ароматом восковницы, которые Кричер расставил в старинных серебряных подсвечниках, принесенных с чердака. Они ярко горят по три часа каждый вечер, а чары времени гасят их как раз перед тем, как Гарри отправляется спать. С кухни через холл доносятся восхитительные запахи жаркого и картофеля, дразня Гарри. В животе урчит; кажется, будто обед был целую вечность назад. — Ты бы ни на что на свете не променял ни одного из этих детей, — говорит Гарри, усаживаясь в широкое кожаное кресло напротив Рона. Рон наблюдает, как его дочь прыгает по комнате, и темные кудри так и пляшут вокруг ее круглого лица. — Наверное, нет, — признает он. — За исключением моментов, когда вон та закатывает истерику. Он поднимает стакан. — Она больше похожа на свою мать, чем Гермионе хотелось бы признавать. Гарри бросает взгляд на Хьюго — тот сидит, не моргая уставившись на что-то невидимое для Гарри. В такие моменты Хьюго вызывает у Гарри легкое чувство неловкости, хотя он ни за что не признается в этом Рону или Гермионе. А потом Хьюго смеется, встряхивается и смотрит на Гарри с широкой улыбкой. — По крайней мере, Хьюго еще не достиг стадии истерик. — Надеюсь, он до нее никогда не дойдет. — Рон откидывается на спинку дивана, согревая огневиски в ладонях. На колене его джинсов красуется дыра, а джемпер в коричнево-черную полоску — уютно-поношенный и, судя по тому, как он задирается на бедрах Рона, стираный, пожалуй, слишком много раз. Волосы взъерошены, веснушчатое лицо широкое и доброе. — Мы тут разговаривали, Гермиона и я. — О чем? — Гарри делает глоток огневиски. Оно обжигает язык теплом и привкусом торфа; он глотает, и волна жара, пробегающая по телу, заставляет его порадоваться тому, что он уже остался в одной рубашке. Он зажимает стакан между бедер, расстегивает манжеты и закатывает рукава до локтей. Рон не отвечает. Он оглядывается через плечо на Джейми, всё еще сидящего у подоконника. — Как там твои успехи со снегом, Джейми ? — Я очень сильно загадываю! — откликается Джейми и прижимается щекой к оконному стеклу. Гарри слышит, как он шепчет «снег, снег, снег, снег» снова и снова. — Этот мальчишка... — говорит Рон, снова глядя на Гарри. Уголки его губ дергаются вверх. — Я до сих пор не уверен, в кого он пошел больше — в тебя или в Джин. Гарри задумывается. — В Джин, мне кажется. Она бы точно была уверена, что может управлять погодой. Рон смеется и снова поднимает стакан. — Это точно. — Какое-то время он молчит, пока огонь напротив них трещит и щелкает, а затем произносит: — Мы снова обсуждали, хотим мы еще детей или нет. — О. — Гарри делает глоток огневиски. Этого он не ожидал; насколько он знал, они на какое-то время отложили этот разговор. Он выдыхает теплую струйку пара. Смотрит туда, где Ал и Роза кувыркаются, казалось бы, в пустом воздухе. Их лица вдавлены в Амортизирующие чары, смех звучит приглушенно. — И что вы надумали? — Всё сложно. — Рон наклоняется и втаскивает Хьюго на диван рядом с собой. Подгузник Хьюго торчит из штанишек; малыш цепляется за спинку дивана и подтягивается, вставая на ножки. Гарри просто ждет, наблюдая, как Рон ерзает, хмуро глядя в стакан, который сжимает в ладонях. Рон выдыхает. — Я думаю, проще будет, если я перережу себе канатики. Ну, знаешь, быстрый визит к целителю — и дело в шляпе. Он ловит Хьюго, прежде чем тот успевает упасть, и усаживает сына к себе на колени. Он держит огневиски подальше от Хьюго, к большому неудовольствию последнего. — Ограничимся этими двумя. Гарри моргает. Он знает, что Рон боялся заводить еще одного ребенка после того, через что прошла Гермиона с Хьюго. — И как Гермиона относится к этой идее? — Она сама толком не знает. — Рон позволяет Хьюго переползти через него к подлокотнику дивана, где тот принимается прижиматься губами к коже и грызть ее. Гарри не утруждает себя замечаниями. Его собственные дети делали то же самое; Ал до сих пор иногда пытается чесать об него режущиеся зубы. — Она хочет еще одного ребенка, но для нее это очень большой риск, ты же знаешь. — Рон делает большой глоток огневиски, морщится, а затем трясет головой, словно у него пар из ушей идет. — А я вполне счастлив с двумя. Я не хочу еще одного. — Он смотрит на Гарри, закусив губу. И вздыхает. — Понимаешь, большие семьи — это здорово, если смотреть со стороны, и я очень люблю всех своих, даже Перси, каким бы придурком он порой ни был, но это тяжело. Я не хочу, чтобы Гермионе пришлось превращать воспитание этой оравы в работу на полный день, как это сделала моя мама, и, если честно, не думаю, что у меня хватит сил справиться с тремя, не говоря уже о пяти. — Он пожимает плечами. — Так что я пытаюсь уговорить ее согласиться на вазэктомию. — Рон, это же навсегда, — говорит Гарри. Он совсем не уверен, что Гермиона на такое пойдет. — В том-то и дело, что нет. — Рон подается вперед, когда Хьюго рядом с ним начинает возиться, втискиваясь между спиной Рона и диваном. — Я уже говорил со своим целителем. То, как он накладывает чары, — это полностью обратимо, если мы передумаем через несколько лет. Он ставит блок на семявыносящие протоки, так что когда я... — Он делает взрывное движение руками. — Ну, ты понимаешь. В общем, я стреляю холостыми. — И ты не боишься повредить своего дружка заклинанием? — Гарри бросает на Рона осторожный взгляд. Будь он на его месте, он бы и на пушечный выстрел не подошел к подобной процедуре. В углу Ал кричит: — У меня есть д'ужок! — Да, есть. — Гарри даже не смотрит в сторону сына. Всё его внимание приковано к лучшему другу, который откидывается в угол дивана после того, как Хьюго, споткнувшись, высвобождается. Рон подхватывает Хьюго и опускает его обратно на пол. — Серьезно, Рон. Только не говори мне, что ты не переживал о том, что будет, если чары сработают не так. Рон смотрит на него невозмутимо. — Я мужчина, Гарри, или кто? Конечно, переживал. Но Робертс сказал мне, что они делают это постоянно, и риск того, что всё пойдет наперекосяк, минимален. И это не влияет ни на что важное, так что... — Он пожимает плечами. — Я сказал Гермионе то же самое: я не хочу рисковать спермой Уизли, понимаешь? Семья отца была большой, потом он завел всех нас, и мы все обсуждали это — я, Джордж, Перси и Билл. Даже Чарли сказал, что подумал бы об этих чарах, если бы когда-нибудь захотел заняться сексом, просто на всякий случай. — Рон внимательно смотрит на Гарри. — Думаешь, я спятил. — Я думаю, это твое тело, так что выбор за тобой. — Гарри задумывается на мгновение. — Но Гермиона тоже должна быть согласна. — Отсюда и обсуждения. Общение, приятель. Единственный способ сохранить счастливый брак. — Рон вытягивается на обитом бычьей кожей диване-честерфилде — когда-то новом, а теперь уже потертом, который Гарри с Джинни купили после того, как предыдущий библиотечный диван был безнадежно испорчен на первом дне рождения Джейми — въевшееся в ситцевые подушки тыквенное пюре невозможно было вывести никакими заклинаниями, даже стараниями самого усердного домовика. — А что насчет тебя? Хочешь еще спиногрызов? Сказать по правде, Гарри немного застигнут врасплох этим вопросом. Особенно учитывая всё остальное, что крутилось у него в голове последние несколько дней. Он смотрит на Джейми, затем через всю комнату на Ала. — Я не особо об этом думал, хотя, может быть. — Ему кажется странным даже обдумывать это, не говоря уже о том, чтобы обсуждать вслух. И всё же он ловит себя на словах: — Я бы хотел девочку. Всегда мечтал назвать дочь в честь мамы. Но правда в том, что Гарри пару раз задумывался о такой возможности с тех пор, как они с Джинни разошлись, просто он не считал это возможным в сложившихся обстоятельствах. Он уже свыкся с мыслью, что отныне будут только он, Джейми и Ал. Но сейчас внутри у него что-то трепещет, и он как сумасшедший, до смешного нелепо думает о Малфое, о том, каково это — разделить жизнь с кем-то вроде него, о том, есть ли хоть малейший шанс, что их семья станет больше. Как-нибудь. Каким-то образом. Это невозможно, конечно. Так же невозможно, как для Джейми наколдовать метель одним лишь желанием. Рон лениво ухмыляется Гарри. — Ну, уверен, есть целые толпы ведьм, выстроившихся в очередь, чтобы стать следующей миссис Поттер. Тебе нужно просто сообщить в «Ведьмополитен». Готов поспорить, они даже устроят для тебя конкурс, если захочешь, проведут отбор и всё такое. И то, что Рон вообще может об этом шутить, говорит о многом — о том, какой долгий путь они с Гарри прошли со времен его развода. Идея о том, что Гарри начнет с кем-то встречаться, была темой, к которой они не могли даже притронуться первый год или около того. Но Гарри обязан Рону правдой. Он это знает. В его голове всё еще эхом отдаются слова Рабии, сказанные вчера: Будь смелым. Его сердце колотится в груди, и он думает о том, чтобы не произносить эти слова, чтобы позволить Рону верить, что Гарри всё еще нормальный. Всё еще натурал. Всё еще тот брат, которым Рон хочет его видеть. — Вообще-то... — Гарри допивает последние капли огневиски из своего стакана, а затем собирается с духом: — Насчет этого. — Он пытается говорить непринужденно, но горло сдавило, и голос звучит хрипло. Рон смотрит на него, прищурившись. — Да ладно. Только не говори мне, что ты тоже кого-то нашел? Гарри требуется мгновение, чтобы понять: Рон говорит о Джинни и новостях, которые она рассказала Гарри в воскресенье. — Нет. Ничего подобного. Но его лицо вспыхивает, когда он думает о Малфое и обо всех тех восхитительно порочных вещах, которые Гарри хотел бы с ним сделать. Не то чтобы Малфой на что-то из этого согласился. По крайней мере, с Гарри. Рон откидывается на спинку. — Хорошо. — Он крутит стакан в руках. — Знаешь, Билл здорово бесится из-за того, что Пол и Джинни ему ничего не сказали. К тому же ему немного тяжело: его школьный приятель встречается с его младшей сестренкой и всё такое, да и все однокурсники по Хогвартсу не упускают случая подколоть. Но он это переживет. — Он мнется и бросает взгляд на Гарри. — А ты сам как со всем этим справляешься? — Нормально. — Гарри отставляет стакан. — Я рад за Джин, правда. И это чистая правда. Он надеется, что у нее всё сложится. — Хотя я пробил его по базе на работе. Никаких тревожных звоночков. Никаких арестов или штрафов любого рода. Даже его счет в Гринготтсе выглядит стабильным. — Она тебя придушит, когда узнает. — Губы Рона слегка дергаются в улыбке. — Ты же знаешь. Гарри пожимает плечами. — Это и мои дети тоже. Я лучше заранее проверю парня, чем узнаю что-то постфактум. — Справедливо. Какое-то время они сидят в тишине, глядя в огонь, пока дети играют вокруг них. Гарри откидывается в кресле, погрузившись в мрачные мысли. Он знает, что мог бы просто отступить прямо сейчас, ничего не говорить, снова запереть всё это внутри. Но он не может. Он не может жить с этой тайной, разделяющей его с лучшим другом. Прошло слишком много времени. Он должен это сказать. Будь смелым, Гарри. Он делает глубокий вдох, подается вперед, опираясь локтями о колени. — Просто... — Слова застревают у Гарри в горле. Он кашляет, отводя взгляд. — Что? — Рон с любопытством изучает его. К черту. Сорвать пластырь одним махом, как сказала бы Джинни. — Я к тому, что никакой новой миссис Поттер не будет, понимаешь. Гарри не решается посмотреть на Рона. Его сердце отбивает бешеный ритм; он трет ладонями бедра, сминая шерстяную ткань брюк. На другом конце комнаты Роза выкрикивает имя Ала; у Гарри нет сил даже взглянуть в их сторону. — Для меня это нормально, приятель, — уверенно говорит Рон. — Нормально? — Гарри вскидывает на него глаза, удивленный тем, как быстро всё разрешилось. Как, черт возьми, Рон может просто считать «нормальным» то, что мучило Гарри годами? Десятилетиями, если быть до конца честным с самим собой. Рон пожимает плечами. — Ну да. — Он тянется через разделяющее их пространство и тяжело опускает руку Гарри на плечо. — Слушай, друг. Я понимаю, что в наши дни не все женятся, и пока вы оба преданы друг другу, я не вижу в этом никакой проблемы, что бы там ни думали мама с папой. Ох, еб твою мать. Гарри в разочаровании выпрямляется. — Нет, Рон. Дело не в этом. Между бровями Рона залегает складка. — Тогда я не понимаю. — Он ставит стакан на журнальный столик. — В твоих словах нет смысла. Гарри закусывает губу. Он задается вопросом, было ли Рабии так же ужасно с ее родителями. Наверное, хуже, предполагает он. Он почти жалеет, что не спросил, как всё прошло у Миллисент. Он шумно выдыхает. Гадает, не потеряет ли он сейчас своего лучшего друга. — Я могу жениться снова. Но если это произойдет, — он делает еще один глубокий вдох, его плечи напрягаются. — Если это произойдет, то моим супругом станет мужчина. И — о. Вот она, та самая реакция, которой ждал Гарри. Челюсть Рона отвисает от шока, его голубые глаза округляются. Гарри буквально видит, как скрипят шестеренки в голове Рона, почти слышит, как напряженно тот пытается осмыслить эту новость, и это длится несколько очень долгих вздохов. Взгляд Рона метнулся к Алу и Розе, и сердце Гарри болезненно сжалось. Только не говори ничего при детях, — думает он, чувствуя, как всё его тело покалывает от напряжения и леденящего ужаса. Пожалуйста. — Твою мать, — произносит наконец Рон, почти вполголоса. — Блядский, гребаный ад. — Осторожнее, Рон. — Гарри надеется, что дети их не слушают. Быстрый взгляд вокруг немного успокаивает: Джейми всё еще смотрит в окно, а Рози прижала Ала к барьеру Амортизирующих чар и поет вместе с ним песню для их школьного праздника. И всё же Гарри боится, что ему придется съездить лучшему другу по гребаному лицу, если тот ляпнет что-нибудь слишком гомофобное, а это всё окончательно похерит, он прекрасно это понимает. Господи. Ему нужен еще один стакан огневиски, просто чтобы пережить это. Рон издает сдавленный, разочарованный звук. — Я знал, что что-то не так. — Он тычет в Гарри пальцем. — Я так и знал! Разве что вы с Джин вели себя так по-дружески во время всего этого процесса, и при этом были такими чертовски ранеными, вы оба. — Мы пытались поступить правильно, — начинает Гарри, но Рон обрывает его резким взглядом. Гарри тянется за бутылкой огневиски и наливает себе еще. Его рука слегка дрожит, когда он подносит дымящийся стакан к губам. — Иисусе, Гарри. — Рон встает и начинает мерить шагами пространство перед камином. Гарри следит за ним с пристальным вниманием, совершенно не представляя, к чему приведет его признание, но испытывая странное облегчение от того, что его наконец-то услышали. Хьюго подползает к Гарри, хватается за штанину и подтягивается, вставая на ножки. Он лепечет что-то, что Гарри даже не пытается разобрать, а затем тянет к нему ручки. Гарри сажает Хьюго на колени, прижимая к груди. В этом теплом детском тельце, прижатом к нему почти как щит, есть что-то успокаивающее. Гарри — ужасный дядя, он это знает. Но в данный момент ему абсолютно плевать. Рон разворачивается у очага, опираясь плечом о каминную полку. — Знаешь, я ненавидел тебя полгода, потому что был уверен, что ты ей изменил. — Рон сверлит Гарри взглядом, его губы сжаты в тонкую линию. — Я думал, ты изменил моей младшей сестренке. С какой-то девчонкой. И это после того, как она родила тебе двоих малышей. Гермиона говорила, что ты бы так не поступил, но я не мог ей поверить. Не после того, как нашел Джинни в слезах, а она наотрез отказывалась говорить, что ты натворил. Я не знал, как простить тебя, Гарри. Но Джинни умоляла меня об этом, говорила, что всё в порядке. Что вы оба решили, что так будет лучше. — Так и было, — умудряется выдавить Гарри шепотом. Он прижимается щекой к волосам Хьюго, чувствуя ровное, драгоценное дыхание племянника. Ему кажется, будто он кровоточит изнутри, все эти старые раны снова вскрылись — те первые дни после их разрыва, когда Джинни могла только спрашивать его «почему?». Губы Рона снова сжимаются. Он не сводит глаз с Гарри. — Ты изменил ей с мужиком? — Нет! Отрицание Гарри эхом разносится по комнате. Все дети замолкают, поворачивают к нему лица, их глаза широко раскрыты и испуганы. Гарри пытается взять себя в руки. Он делает вдох, затем выдох, и позволяет Хьюго вырваться из его хватки. Хьюго с мягким стуком приземляется на пол, садится ровно на столько, чтобы перекатиться на четвереньки и поспешно уползти прочь. Гарри чувствует себя полным дерьмом. Даже его племянник-младенец хочет от него сбежать. Что это говорит о том, кем он стал? — Папа? — Голос Ала звучит жалобно. Несчастно. — Всё в порядке, — говорит Гарри, стараясь, чтобы голос звучал успокаивающе. — Просто играйте. Ал сползает с барьера Амортизирующих чар, мягко плюхнувшись попой на пол. Он настороженно наблюдает за Гарри, как и Роза. Джейми всё еще стоит у окна, нашептывая снегопад. Теперь его мантра звучит громче, и в его голосе слышатся нотки тревоги, которую, как знает Гарри, спровоцировал он сам. Гарри встает. Он поворачивается к Рону с плотно сжатыми губами. Он пытается выдержать взгляд Рона и не отвести глаз, хотя у того всегда было преимущество в росте. — Я бы никогда так не поступил, — произносит наконец Гарри ровным, тихим голосом. Он делает шаг к Рону. — Мы расстались, потому что я всё осознал. Они стоят вплотную друг к другу, почти соприкасаясь лицами. Рон сглатывает, встречая его взгляд. — Почему я должен тебе верить? — В его голосе звучит мука, которую Гарри не до конца понимает. — Потому что это я, Гарри. — И это всё, на что хватает Гарри, чтобы не рассыпаться на куски. Он плотно сжимает губы, изучая каменное лицо Рона. — Я не сделал ничего плохого. Просто я понял, что я гей. Гарри отводит взгляд. Волна стыда окатывает его, обжигая щеки. Он ненавидит быть таким. Ненавидит то, что в нем всегда было что-то «неправильное». То, что всегда отличало его от всех друзей. То, что отдалило его от лучшего друга. Он вспоминает душ после матчей по квиддичу, как остальные парни беззаботно носились по раздевалке голышом, и как Гарри делал всё возможное, чтобы не смотреть, не замечать, не чувствовать того, чего, как он знал, чувствовать не должен был. Он думает о своем первом поцелуе с Чжоу, о том, каким странным и мокрым он ему показался, и как поздно ночью он задавался вопросом: было бы всё иначе, если бы его первым поцелуем был поцелуй с Седриком? А еще был Малфой. Одержимость Гарри им — та самая одержимость, которую Гермиона называла сумасшествием, странностью, ошибкой. Теперь Гарри знает, что следил за Малфоем вовсе не для того, чтобы уличить его в чем-то плохом. Он следил за ним, потому что Малфой никогда не покидал его мыслей. Даже в тот последний год, когда он был так далеко от школы, прячась в лесу Дин, Гарри думал о Малфое. Гадал, где он. Что делает. И когда Гарри оказался в Мэноре в тот последний раз, с распухшим лицом и колотящимся от страха сердцем, именно Малфой солгал ради него. Именно он сказал им, что не может его узнать, что Гарри — это не он. Гарри знал это даже тогда. Возможно, не осознанно. Но он знал, что была причина, по которой он вступился за Малфоя на слушаниях. Как бы он ни убеждал себя, что это была плата за долг жизни, Гарри вовсе не был обязан распространять свое великодушие дальше Нарциссы. Но он не мог отвести взгляд от Малфоя в те дни, когда тот стоял перед Визенгамотом. Он не мог позволить, чтобы Малфоя просто выбросили на обочину жизни за его преступления. Он знал, что внутри Малфоя есть что-то лучшее. Гарри чувствовал это сердцем. Он вздергивает подбородок. Заставляет себя посмотреть на Рона. — Я боролся с правдой так долго, как только мог. Я говорил себе, что люблю ее. Что она любит меня. Но когда я понял, что того, что я чувствовал, недостаточно для нас обоих, что я не смогу по-настоящему дать Джинни то, чего она хочет, нам пришлось принять решение вместе. — Он смахивает влагу с ресниц, часто моргая. Горло саднит, и голос звучит хрипло. — Это было бы несправедливо по отношению к ней. Между ним и Роном повисает тяжелая тишина. Позади них визжит и заливается смехом Хьюго. Это становится странно успокаивающим бальзамом для сердца Гарри. Рон отворачивает голову. Его волосы отливают рыжим золотом в свете огня; он отбрасывает прядь со лба и вздыхает. — Я люблю тебя сильнее, чем когда-либо мог себе представить, — говорит он тихим голосом. — И, Мерлин, Гарри, прямо сейчас я тебя еще и ненавижу. Почему, черт возьми, ты мне не сказал? Ответить на это оказывается проще, чем ожидал Гарри. Он протягивает руку, позволяет кончикам пальцев коснуться локтя Рона, а затем опускает ладонь. — Рон, чертовски сложно понять о себе то, о чем ты ничего не знаешь и для чего у тебя перед глазами нет никакого примера. — Но я твой лучший друг, так ведь? — Рон снова смотрит на него. Лицо его остается бесстрастным. Гарри кивает. Он не знает, что еще сказать. — И твой зять. По крайней мере, был им тогда. — Ты моя семья, Рон, — хрипло говорит Гарри. — Единственная семья, которая у меня есть. Рон просто смотрит на Гарри. Его желваки сжимаются, а затем расслабляются. Он отталкивается от каминной полки и скрещивает руки на груди. — Так какого хера ты не поделился со мной, когда тебе было так паршиво? Ты мне не доверял? Гарри не ожидал увидеть боль в глазах Рона. — Рон, — начинает он, но не может продолжить. Не тогда, когда он сталкивается с последствиями своих тайн, с осознанием того, что его собственные страхи, его собственный стыд причинили боль его друзьям. Его семье. Внутри него разверзается глубокая скорбь — по самому себе, по Джинни, по Рону с Гермионой, по ним всем. — Папа злится, — шепчет Рози с другого конца комнаты, и лицо Рона смягчается. Едва уловимо меняется. — Иногда злиться — это нормально, тыковка, — говорит Рон. Он снова смотрит на Гарри, и в его глазах плещется грусть. — Даже если тебе этого совсем не хочется. И тогда Гарри понимает, что именно он должен сказать. — Прости. Я не хотел делать тебе больно. Я просто хотел защитить Джинни от позора. — Гарри замолкает. — И мне было стыдно. Если уж на то пошло, я не доверял самому себе. — Забудь о Джинни. — Рон хмурится еще сильнее. — В смысле, я люблю ее. И она крепкий орешек — она профессиональный игрок в квиддич, ради Мерлина. — Он подается вперед и хватает Гарри за руку прежде, чем тот успевает хотя бы вздрогнуть. — Но как же ты, Гарри? С кем разговаривал ты? Гарри удивлен. Оказывается, он может рассказать лучшему другу свою самую страшную тайну и не увидеть в ответ того ужаса или шока, которых ожидал. — Ты злишься на меня. Почему тебя это волнует? — Не будь полным кретином. — Рон порывисто обнимает Гарри. — Я в бешенстве на тебя за то, что ты не дал мне шанса помочь. Ты никому из нас не позволил, если уж на то пошло. — Он отстраняется и смотрит на Гарри. — Ты просто держал всё это в себе? — Я справлялся, знаешь ли. — Гарри сам не понимает, почему так защищается. Просто он чувствует себя так, словно его раскрутили на эмоциональной карусели. Он неуверенно смотрит на Рона. — Я сосредоточился на мальчиках и на работе, вот и всё. — Это столько всего объясняет! — Рон хватает Гарри за оба плеча и слегка встряхивает. — Вот ты идиот. Ты ни с кем не встречался, и мы все переживали, что ты всё еще любишь Джинни, а она не хочет принимать тебя обратно из-за твоей измены. Но она так рьяно тебя защищала, что в этом не было никакого смысла. — Он отпускает Гарри. — Господи, Гарри. — Он качает головой. — И теперь ты говоришь мне, что дело было только в этом? Только в этом? Гарри бросает на Рона недоверчивый взгляд. — Да, к сожалению, всего лишь в том, что я педик. — Гарри вздыхает, тяжело опускаясь на диван. — Что угодно другое было бы гораздо проще. — Он задумывается. — Кроме измены. За это Джин оторвала бы мне яйца. Рон садится рядом с ним. — И правильно бы сделала. Они оба смотрят в огонь. Хьюго ковыляет к отцу и шлепает ладошкой Рона по колену. Рон снова подхватывает его на руки, затем переводит взгляд на Гарри. — Ну, мы можем это устроить, приятель. — О чем ты? — спрашивает Гарри. Ал и Рози бочком подбираются к ним; Гарри вытягивает руку, чтобы притянуть Ала к себе. То, что Ал позволяет ему это сделать, — верный признак его тревоги. Рози забирается на диван рядом с отцом, прижавшись головой к его боку. — Вы ругаетесь? — спрашивает Роза у Рона, и тот убирает волосы с ее лба. — Уже нет, малышка. — Рон бросает взгляд на Гарри. — Я имею в виду, и-д-и-о-т ты эдакий, что мы найдем тебе мужика. Ты заслуживаешь своего «долго и счастливо», приятель. Как и все. Гарри замолкает, задумавшись на мгновение, и усаживает Ала между коленей. Сын откидывается на него, его темные волосы растрепаны и взмокли от пота. Идея о том, чтобы иметь нечто большее, чем это, всё еще кажется невозможной. — Я просто никогда не думал, что заслуживаю. У меня есть мальчики... — Его голос затихает. Он хочет большего. Он это знает. Да поможет ему Мерлин. Он хочет Малфоя. — Чушь, — отрезает Рон, и на его лице появляется упрямое выражение. — Как говорила моя бабуля, на каждый горшок найдется своя крышка, а на каждый котел — свой крюк. Ну, значит, ты из этих. Уж мы с братьями наверняка сможем подыскать тебе нормального парня. — Он внимательно смотрит на Гарри. — Мы говорим о паре перепихонов или ты ищешь что-то долгосрочное? Тепло расцветает в груди Гарри. — Не знаю. — Теперь он чувствует себя немного как на ладони, как-то странно уязвимым. Рон пожимает плечами. — Разберемся. — Он наклоняется и целует Розу в макушку. — Правда ведь, милая? Его дочь хмуро смотрит на него снизу вверх. — Хватит, папа. — Она отталкивает Рона. — Ты ранишь меня в самое сердце, дитя. — Рон переводит взгляд на Гарри. — Ты в порядке? Честно говоря, Гарри не уверен. Он гадает, что сказал бы Рон, если бы Гарри признался ему, кого именно он хочет. Гарри сомневается, что Рон воспринял бы это слишком хорошо; Рон и так подозревает, что Астории удалось склонить Гарри на свою сторону. Один Мерлин знает, что бы он подумал, признайся Гарри, что мечтает трахнуть Драко Малфоя. Поэтому Гарри лишь кивает. — Ну, вот и всё мое великое гейское откровение. Радуги и блестки, полагаю. Рон склоняет голову, рассматривая Гарри. — Вообще-то ты не такой уж и эпатажный, знаешь ли. Скорее тихий и неуверенный. — Может, это больше в моем стиле, — криво усмехается Гарри. — Неважно. — Рон отмахивается. — Ты всегда будешь моей семьей, Гарри. Я просто хочу, чтобы ты тоже был счастлив. Прежде чем Гарри успевает что-либо сказать, Джейми оборачивается на своем пуфике. — Папа! — Его лицо сияет. — Смотри! — Он указывает на темное окно. Озадаченный Гарри слегка отодвигает Ала, затем с трудом поднимается на ноги. — Что там происходит? — Он подходит к окну; Ал семенит следом. Рон оборачивается на диване, и лица Розы и Хьюго выглядывают из-за кожаной спинки. — Смотри, — говорит Джейми с сияющими глазами. — У меня получилось! Снаружи, в свете уличных фонарей, падает слабое мерцание — белое и яркое на фоне темноты. Снег. Легкий, едва припорошивший землю, и к утру он растает — в этом Гарри уверен. Но стоя здесь, в тепле своего дома, глядя на сияющие в окне огни рождественской елки и на стоящих по бокам сыновей, чьи полные благоговения лица отражаются в темном стекле, Гарри позволяет себе почувствовать ту магию, которую, как уверен Джейми, он сотворил. «Возможно, он прав», — думает Гарри. Снег кружится на зимнем ветру, танцуя за окнами в порыве ледяной белизны, и впервые за долгие годы Гарри верит.