Всё, что я хочу на Рождество (это чтобы ты заткнулся)

Половина одиннадцатого вечера субботы. Гарри развалился на диване в библиотеке, закинув ноги в одних носках на подушки; на кофейном столике перед ним стоит традиционная рождественская бутылка виски от Макгонагалл. Горит лишь маленькая лампа на столике сбоку, поэтому комната погружена в полумрак. В камине всё еще мерцает огонь, но пламя понемногу угасает, и по комнате начинает расползаться холодок. Зато волшебные феи всё еще переливаются в ветвях елки, а небольшая их стайка перелетела на каминную полку, устроившись там среди густых еловых лап. По Магическому радио тихо и проникновенно поет Селестина Уорбек. Гарри подносит стакан к губам и делает глоток. Виски теплый, ароматный и пьется на удивление мягко. В этом году Минерва прислала отличную бутылку, хотя, по правде говоря, она никогда не разочаровывает. Наверное, это странно — общаться с бывшим директором школы, но даже сейчас, когда ему почти тридцать, Гарри иногда скучает по Хогвартсу. Это первое место, где он по-настоящему почувствовал себя дома. Дом номер четыре на Тисовой улице никогда им не был. За эти годы он возвращался туда лишь несколько раз. Один раз на свадьбу Дадли, когда пришлось переночевать в своей старой комнате, а потом на похороны дяди Вернона. После этого тетя съехала. Нашла себе квартирку поменьше, за которой проще ухаживать. Гарри время от времени заезжает к ней на воскресные обеды. Берет с собой мальчишек в те дни, когда знает, что там будет Дадли со своими тремя детьми. Иногда Рон спрашивает, зачем ему это нужно, особенно когда Гарри вскипает из-за очередного осуждающего замечания, брошенного теткой как бы невзначай за воскресным ростбифом. Но Гарри может лишь сказать, что они — его семья. Единственная ниточка, связывающая его с матерью, и он хочет, чтобы Джейми и Ал тоже ее ощущали. Кроме того, теперь Петуния оказалась не такой уж ужасной, когда рядом нет Вернона, который постоянно держал бы ее в узде. Она даже пошла на курсы траволечения, чтобы самой варить сиропы от кашля и обезболивающие настойки, и Гарри заметил, как она смягчилась. Ему кажется, что в Петунии всё же есть что-то ведьминское. Не в той мере, что в его матери. Но она и не совсем обычный магл. Если бы она не держала всё это в себе, не вымещала злость на сестре и на магическом мире, который — Гарри уверен — она сама мечтала исследовать, возможно, она смогла бы почувствовать в себе магическую искру гораздо раньше. Но Гарри всё равно рад, что она реализует свои способности, пусть и в такой мелочи, и почти уверен, что старшая дочь Дадли через пару лет отправится в Хогвартс. В прошлый раз за ужином Гарри заметил, как она заставила вилку и нож танцевать, даже не прикоснувшись к ним. «Дадли будет в восторге», — думает Гарри. Он поднимает стакан, наблюдая, как виски отливает янтарем в тусклом свете лампы. Первый бокал он попытался выпить со льдом, растягивая удовольствие, но второй налил чистяком, прямо из бутылки. Теперь же он решил пойти на компромисс и бросить пару кубиков льда — главный плюс магии в том, что ты можешь наколдовать лед именно в том виде, в каком нужно. Гарри научился парочке таких чар во время «виски-тура», в который они с Роном и Джорджем ездили летом два года назад, когда Джинни забрала мальчиков в Холихед на две недели. Они объехали главные шотландские винокурни, как магические, так и магловские, элегантно уходя в запой на несколько дней кряду. Проложили маршрут через Лоуленд, Кэмпбелтаун и Айлей, затем через различные регионы Хайленда, включая остров Скай, и завершили поездку тремя потрясающими днями в Спейсайде, которые Гарри вспоминает с теплотой, хоть и смутно, сквозь туман односолодового скотча и хересных бочек. Минерва присоединилась к ним на одном из этапов маршрута по Хайленду. Она перепила их всех, даже Джорджа, прося у шокированных гидов на винокурнях «еще по капельке», когда остальные уже едва держались на ногах. А потом наотрез отказалась трансгрессировать, настояв на том, чтобы пойти к следующей точке пешком через долины, заявив, что виски и физические нагрузки отлично разгоняют кровь. Гарри помнит, как брел через какой-то чахлый лесок, пьяный в стельку, спотыкаясь и плетясь за восьмидесятичетырехлетней Макгонагалл. А потом тропа свернула, лес расступился, и они оказались на склоне холма, откуда открывался вид на одно из самых великолепных озер, что Гарри когда-либо видел. Берега поросли вереском, а по небу уже начали расползаться бледные краски позднего шотландского заката, отражаясь оранжевыми и розовыми бликами на неподвижной глади воды. У Гарри тогда перехватило дыхание от этой красоты. Даже Джордж потерял дар речи. Они стояли там вчетвером и смотрели, как мимо галопом проносятся благородные олени, темными силуэтами выделяясь на фоне надвигающихся сумерек. Это была незабываемая поездка, которую Гарри с нежностью вспоминает, наливая еще один стакан тягучего янтаря и используя заклинание ледяной крошки — Глациес минима, — чтобы добавить в напиток лишь каплю холодной воды. Гарри прекрасно знает, что не должен пить в одиночестве. Мальчишки наконец-то уснули после тяжелого дня. Из-за снегопада они не смогли толком никуда пойти — ни в парк, ни в Косой переулок, хотя это здорово бы их отвлекло. Рон и Гермиона уехали к ее родителям, так что спихнуть детей к ним возможности не было, а Гарри не настолько туп, чтобы посылать сову Малфою с вопросом, не сможет ли Скорпиус составить им компанию. Это было бы чистой воды идиотизмом, и пусть Гарри порой бывает тугодумом, он не настолько склонен к саморазрушению. Так что всё свелось к тому, чтобы упаковать сыновей в резиновые сапоги и пуховики и устроить собственную битву в снежки на заднем дворе. Забава наскучила им уже через полчаса, как только Ал решил, что ему слишком холодно и мокро. После этого Ал раскапризничался — он вообще терпеть не может малейшие неудобства, — а Джейми только подлил масла в огонь, ноя, что хочет вернуться на улицу. Сразу после ужина у Гарри лопнуло терпение на них обоих, и он довел Ала до слез. Не до обычной истерики, которую Гарри мог бы оправдать. А до того потрясенного состояния, когда глаза широко распахнуты, а слезы беззвучно катятся по щекам от обиды на такого злого папу. Отчего Гарри почувствовал себя полным ублюдком. Боже. Гарри делает еще один глоток виски. Сегодня он вообще был паршивым отцом: раздражительным, резким, а потом еще и слишком строгим с Алом. Гарри действительно чувствует себя ужасно из-за того, что не может уберечь сыновей от своего плохого настроения, но, к сожалению, в жизни отца-одиночки только они с Кикимером держат оборону против детской скуки и капризов. И, если уж начистоту, у Гарри сегодня просто не было на это сил. Ему не хватает Астории, говорит себе Гарри. Если бы она была в городе, всё шло бы как по маслу. С ее помощью его жизнь вошла в предсказуемую колею: совместные детские посиделки, взаимовыручка с развозкой, советы по воспитанию мальчишек и обоюдное сочувствие тяжелой доле родителей-одиночек. Раньше не было этой суматохи, этого хаоса, вызванного неумением Малфоя играть по правилам — или хотя бы не попадаться Гарри на глаза. Всё пошло наперекосяк. Гарри чувствует себя так, словно его жизнь перевернулась с ног на голову. Это толкает его делать и говорить то, чего он никогда не планировал. Например, совершить каминг-аут перед Роном. Или поцеловать Малфоя. Мерлин. О чем он только думал? Гарри делает еще один глоток виски. Этого всё равно недостаточно, чтобы смягчить чувство стыда за то, что он натворил в четверг вечером. Он не знает, зачем поцеловал Малфоя. Разве что только потому, что отчаянно этого хотел. Малфой стоял там и смотрел на него. И Гарри никак не мог отделаться от мысли, что губы Малфоя созданы для поцелуев. До одури. Вот он и поцеловал. Не раздумывая. Даже не позволив рациональной части своего мозга вмешаться. Гарри не был до конца уверен в том, что собирается сделать, пока не обнаружил, что прижимается губами к губам Малфоя. А затем Малфой почти смягчился под его прикосновением, его каменная скованность растаяла ровно настолько, чтобы он приоткрыл губы навстречу поцелую. Никогда и ни с кем ему не было так хорошо. Ни с Джинни. Ни с Чжоу. Ни с одним из тех мужчин, которых Гарри наспех целовал в кабинках дешевых пабов. Гарри казалось, будто он танцует. Парит. Всё его тело горело, и когда Малфой отстранился, это была чертова агония. Словно от него заживо оторвали кусок плоти. Это чувство никуда не делось. На самом деле, Гарри с того самого момента толком не спал. Он ворочался с боку на бок, но каждый раз, когда начинал проваливаться в сон, его подбрасывало от воспоминаний об этих губах, о шокированном лице Малфоя, о том, как тот отворачивается от него — в ужасе и ярости. Даже извинения не помогли. Гарри подумывал заявиться в Британский музей. Потребовать встречи. Но из этого не вышло бы ничего хорошего, думает он. Малфой счел бы это верхом наглости, и был бы абсолютно прав. Поэтому Гарри просто написал записку. Отправил с министерской совой, чтобы от нее нельзя было отмахнуться. Малфой, скорее всего, всё равно скомкал ее. Выкинул. На самом деле, Гарри бы его за это не винил. Сам-то он должен был соображать, что творит. В конце концов, он не глупый мальчишка. Ему следовало спросить, дать Малфою шанс сказать «нет». Гарри повел себя как безрассудный, легкомысленный идиот и, как обычно, вероятно, всё себе испортил. И, возможно, эта мысль должна была бы приводить Гарри в ужас, но он достаточно набрался, чтобы перестать врать самому себе. К чему теперь притворяться? Он прекрасно осознает, что отчаянно хочет увидеть Малфоя. Чтобы «нормально извиниться», говорит он себе, но знает, что дело не в этом. Гарри хочет от Малфоя того, чего, как он знает, ему не получить. Того, о чем у него нет ни малейшего права просить. Того, что Малфой никогда ему не даст, и, возможно, в этом-то всё и дело. Может быть, всё это лишь фантазия. Шанс для Гарри представить, каково это — не жаться по грязным туалетам в гей-пабах, слушая, как в соседней кабинке стонут и задыхаются мужчины. До сих пор это было всё, что Гарри мог себе позволить, но тот поцелуй... Мерлин, из-за него Гарри захотел большего. Он хочет целоваться с Малфоем по-настоящему, а не тискаться в пыльной кладовке с метлами, которая в каком-то смысле даже хуже туалетов. Это уж точно гораздо более паршивая идея, даже Гарри это понимает. Но от Малфоя ему нужна не просто физическая разрядка. Он хочет пригласить его на ужин, хочет лучше узнать того взрослого человека, которым он стал. Гарри возбуждает острый язык Малфоя, особенно на контрасте с той нежностью, с которой тот обращается с детьми. Это какое-то безумие. Он знает. Но когда Малфой огрызается, Гарри прошибает током. Малфой не нянчится с ним, не лебезит перед ним из-за того, что он Гарри, мать его, Поттер. Малфой ненавидит весь этот пафос вокруг статуса Гарри в магическом мире, и это чертовски подкупает. Гарри нужен кто-то, кто не будет с ним церемониться, кто скажет ему в лицо то, что думает. И каждый раз, когда Малфой так делает, у Гарри дергается член. «Мерлин, — думает Гарри, снова поднося стакан ко рту. — Может, у меня кинк на доминирование». И это вызывает мысли о Малфое, распластанном под ним, задыхающемся и выгибающемся ему навстречу, высказывающем Гарри всё, что он думает о его паршивой технике секса. И в нормальной постели, думает Гарри, а не быстрая возня в баре или минет в переулке, где воняет мочой и блевотиной. Гарри хочет две ночи в Париже, в пятизвездочном отеле. Шампанское и устрицы в перерывах между неистовым, животным трахом, требующим литры смазки и, пожалуй, немалой гимнастической сноровки. Господи, Гарри был бы совершенно не против разломать кровать пополам вместе с Драко Малфоем. Вообще не против. Блядь. Гарри ерзает на диване, вжимаясь бедрами в подушки. Член уже наполовину встал, и Гарри отчаянно хочет стянуть спортивные штаны. Хочет почувствовать его тяжесть в руке. Хочет думать о том, как целует Малфоя, как накрывает своим телом это длинное, по-юношески угловатое тело, как раздвигает бледные бедра, чтобы прижаться стволом к члену Малфоя. Гарри кусает губу. Делает еще один глоток виски. Рука скользит вниз, ладонь ложится на выпуклость сквозь плотный серый хлопок. Он надавливает. Перекатывает член вправо. Влево. Думает о мягкости губ Малфоя. Как бы они выглядели, обхватив ствол — такие розовые, так широко распахнутые. Рот Малфоя просто создан для того, чтобы его трахали, и Гарри задается вопросом, в каких местах Малфой брал в рот у Эдриана Пьюси. Делали ли они это в подворотне какого-нибудь грязного клуба. Гарри закрывает глаза. Отставляет стакан с виски. Ерзает на подушках, сползая ниже по дивану. Каково было бы на это смотреть? Кончики пальцев Гарри скользят под резинку спортивных штанов. Дыхание учащается от предвкушения, и он представляет Малфоя на коленях, прижатого спиной к стене, пока Пьюси склоняется над ним, упираясь ладонями в крошащийся кирпич. Рубашка Пьюси распахнута, ширинка расстегнута, а его член покачивается между ними, багровый и налитой. Большой палец Гарри вычерчивает круги по жестким завиткам волос у основания. Он облизывает губы и плотно сжимает их. По радио Селестина тихо напевает о потерянной рождественской любви. Пальцы Гарри играют с членом, едва касаясь, пока тот наливается кровью. Он представляет, как Малфой подается вперед и берет головку Пьюси в рот. По телу Гарри проходит дрожь, и он почти чувствует тепло этих губ на собственной головке. Он снова меняет позу, шире раздвигает бедра, стягивая джоггеры и белье до самых колен, высвобождая набухший член. Прохладный воздух, коснувшийся паха, немного сбивает пыл. Гарри благодарен за эту минутную передышку. Сердце тяжело бьется в груди; он шумно выдыхает. Обводит пальцем вену под стволом. А потом он думает о том, как Малфой едва ощутимо посасывает головку Пьюси, и пальцы Гарри скользят по крайней плоти: оттягивают вниз и снова натягивают на скользкую головку, чуть скручивая у самого венчика. Дыхание становится всё более рваным. Он представляет себе язык Малфоя, то, как он скользит по влажной прорези Пьюси, пробуя его на вкус, и невольно выгибается навстречу собственным прикосновениям. Большой палец с нажимом растирает его собственную влажную прорезь, пока всё тело не начинает пульсировать от острого возбуждения. Пьюси наклоняется вперед, темные волосы падают ему на лоб. Гарри видит, как тот сдерживается, как отчаянно хочет вогнать член в рот Малфоя, хочет жестко выебать это бледное горло. Гарри стонет; ему хочется прикрикнуть на собственную фантазию, велеть им, ради всего святого, переходить уже к делу. Он снова проводит большим пальцем по влажному устью. Думает о том, чтобы слизать с пальцев собственную смазку, но не в силах даже на секунду оторвать руку от члена. Одной рукой он крепко сжимает его у основания, а пальцами другой безжалостно дразнит крайнюю плоть — оттягивает, скручивает, растирает. Ощущения просто потрясающие, невероятные. Дыхание становится всё более хриплым; яйца тяжело подтягиваются к бедрам. Он отчаянно хочет этого. Хочет Малфоя. А затем Пьюси поворачивает голову. И смотрит на Гарри. Только это никакой не Пьюси. Гарри смотрит в собственное лицо. Видит в своих глазах выражение чистой похоти. Наблюдает, как Малфой скользит ладонями вверх, по его бедрам, по плоскому животу. А затем Малфой заглатывает его до самого основания. Это уже больше, чем Гарри может вынести. Он вскрикивает, пальцы плотно сжимаются в кулак, скользя вниз по стволу. Он дрочит жестче, подстраиваясь под ритм своей фантазии — под то, как его член насаживает рот Малфоя. Задыхается, ругается сквозь зубы, вжимаясь пятками в подушки дивана, и даже не пытается сдерживать стоны. — Малфой, — выдавливает Гарри, и в этот момент он смотрит вниз, на этот рот, смотрит, как трахает его, и это всё, чего Гарри сейчас хочет. Ему нужен Малфой. А затем образ ускользает, но Гарри уже слишком близко к грани, чтобы удерживать картинку. Он дергает рукой жестче, быстрее, и ему уже наплевать на всё, кроме нарастающего напряжения — этой яростной спирали первобытной нужды, которая закручивается внизу живота, подбрасывая его, толкая всё выше и выше, пока он со вскриком не срывается в оргазм. Сперма выплескивается на руку — теплая, скользкая и липкая. Он бессильно откидывается на диван, тяжело хватая ртом воздух; кожа на груди всё еще горит — жарко, остро и глубоко. Он лежит так какое-то время, всё еще сжимая член в пальцах. Стоит ему пошевелить рукой, как по телу прокатываются остаточные спазмы удовольствия. Он замирает, позволяя себе вернуться в реальность. Стыд накатывает лишь тогда, когда сердце перестает бешено колотиться. Гарри вытирает пальцы о спортивные штаны и бросает быстрое невербальное Очищающее заклинание. Прячет член, натягивает штаны. Пялится в потолок, чувствуя себя удивительно жалким. По потолку пляшут тени, и Гарри начинает казаться, что дом неодобрительно за ним наблюдает. — Да пошел ты, — бросает он, и стропила скрипят в ответ. Гарри не понимает, почему на него вдруг наваливается такая безысходность. Странное, тяжелое чувство вины, давящее на грудь. Это просто гребаная дрочка, ради всего святого. За эти годы Гарри дрочил на множество людей — включая самого Малфоя. Он не знает, почему в этот раз всё ощущается таким... тревожным. Разве что потому, что он уже и так чувствует себя ужасно из-за того поцелуя. Теперь, после этой разрядки, фантазия кажется до странного интимной. Как будто Гарри снова перешел какую-то черту. Как будто сделал что-то, что усложнит отношения между ними — даже если Малфой ничего не узнает. Но сам-то Гарри будет знать. Гарри перекатывается на бок. С трудом садится. Тело ватное, непослушное. Он тянется за стаканом с виски. Выпивает залпом. Опускает стакан. Перекатывает его в ладонях, глядя на бутылку. Четыре порции за вечер — это уже перебор, говорит он себе. Он должен быть ответственным отцом. А не напиваться до гребаного беспамятства из-за Драко-мать-его-Малфоя. Он собирается отставить стакан в сторону, но останавливается. Тихо ругается. Наливает еще на два пальца. Не разбавляя. Мальчики спят. Кикимер где-то поблизости. Еще один бокал ему не повредит, решает Гарри. Он потягивает виски маленькими глотками. Не позволяет себе опрокинуть стакан в горло так, как ему хочется. Интересно, где сейчас Малфой? Устроился в гостиной Астории с бутылкой вина и книгой? Очень похоже на то, чем бы он занялся. Малфой не из тех, кто пойдет в паб пить пиво с приятелями. Малфой — это изысканные сыры, дегустации дорогих вин и французский одеколон. Абсолютно не уровень Гарри. — Блядь, — снова произносит он, на этот раз обращаясь к самому себе. Ставит стакан. Прячет лицо в ладонях; очки сдвинуты на лоб, локти упираются в колени. Ему нужно перестать об этом думать, потому что от всего этого он чувствует себя таким опустошенным. Одиноким. Малфой даже разговаривать с ним не хочет. Он сбежал от Гарри в пятницу утром, когда они приводили детей, а днем прислал Пэнси забирать Скорпиуса. И когда Гарри наконец отправил сову к нему в Британский музей, он потратил пол-утра на то, чтобы писать и переписывать простенькую записку, пока не потерял всякую надежду выразить в ней что-либо, кроме своего унижения. На самом деле, Гарри чертовски жалеет, что полез целоваться так неловко и без предупреждения. Ему следовало спросить, не принимать решения за двоих, да и вообще, это было не лучшее место и время. И всё же Гарри хочет этого. Хочет снова поцеловать Малфоя, но уже с его разрешения. Хочет почувствовать вкус его кожи, почувствовать, как тот улыбается сквозь поцелуй, когда позволяет Гарри прижать его к стене, позволяет терзать свои губы и тереться об него, пока они оба не одуреют от желания. Гарри хочет, чтобы Малфой скулил, умоляя о нем, хочет, чтобы Малфой делал с ним те же вещи, что делал с этим гребаным ублюдком Пьюси. Любые из них. Все до единой. Насколько бы порочными они ни были. Гарри никогда не умел контролировать ревность. Он ненавидит ту вспышку гнева, которую испытывает при мысли о Малфое с Пьюси — даже осознавая всю свою лицемерность, учитывая, что он только что подрочил, представляя, как наблюдает за ними обоими. Но что-то в Малфое сводит Гарри с ума, выворачивает наизнанку, заставляет говорить одно, а делать другое. Гарри тянется за виски и делает еще один глоток. Ему нужно успокоиться. Просто необходимо. Он не может оставаться таким невыносимым, ревнивым, злым и чертовски озабоченным до конца выходных. Хотя, возможно, и может. Он закрывает глаза. Выдыхает. Пытается сосредоточиться на стакане с виски в ладонях. На его прохладном, гладком стекле. На тяжести. Покалывание на коже сходит на нет. Он думает о Малфое. Представляет, каково это — быть внутри него, чувствовать эти длинные ноги, плотно обхватившие его бедра, видеть эти светлые волосы, разметавшиеся по подушке. Гарри вздрагивает. Сжимает стакан крепче. Это нелепо, думает он. Он даже не знает, кем Малфой предпочитает быть в постели — активом или пассивом. Он вообще ничего не знает о нем, кроме того, что тот скрывает свою ориентацию и воспитывает сына-ровесника Ала. Всё остальное, что Гарри якобы знает о Драко, — это обрывки детских воспоминаний. Или фантазии самого Гарри. С другой стороны, Гарри и сам до конца не определился со своей ролью в постели. Большинство его контактов сводились к дрочке, минетам или, изредка, быстрому сексу с парнями чуть младше него, которые жаждали, чтобы Гарри их трахнул. У него не было особых возможностей попробовать что-то еще, но сейчас он с неожиданным для самого себя удивлением понимает — отчего даже открывает глаза, — что определенно был бы готов подставить задницу Малфою. Эта мысль заставляет его немного понервничать, но в то же время вызывает странное возбуждение. За последние два года у Гарри была парочка предложений, но как-то не выпадало шанса, или, честно говоря, просто не попадалось подходящего парня, перед которым он рискнул бы настолько раскрыться и которому смог бы довериться. Как ни странно, несмотря на всё их общее прошлое, а может, именно благодаря ему, Гарри знает, что может доверять Малфою. Он знает, что хочет чувствовать, как Малфой двигается внутри него, хочет позволить вколачивать себя в матрас, хочет отдать себя ему. Он готов поспорить, что Малфой очень опытен, учитывая его явно блядскую натуру. По телу Гарри пробегает дрожь, заставляя пальцы на ногах рефлекторно поджаться. Гарри хочет быть шлюхой Малфоя. Хочет, чтобы Малфой разобрал его на запчасти и собрал заново так, как никто другой никогда не смог бы. Где-то глубоко внутри Гарри знает, что Малфой бы смог. — Пап? — раздается тоненький голосок от двери. Гарри поворачивает голову; в дверном проеме стоит Ал в пижамке, скомкав в руке своего любимого плюшевого взрывопотама. Основанием ладошки он трет глаз. — Я пить хочу. Можно мне водички? Сердце Гарри тает при виде сонного сына. — Конечно. Иди обратно наверх. Я принесу тебе стакан через минутку, хорошо? Ал лишь кивает, поворачивается и вразвалочку топает обратно к лестнице. Гарри встает. Пересекает комнату со стаканом виски в руке. Проходя мимо елки, он замечает яркое красно-золотое украшение, свисающее с ветки и переливающееся в свете гирлянд. Это маленькое сердечко, расшитое красными пайетками с золотой каймой по краю. Гарри протягивает руку. Легонько касается его подушечкой пальца. Он почти забыл о нем; должно быть, Кикимер повесил его вместе с остальными семейными игрушками. Они с Джинни купили его в свое первое совместное Рождество, еще до свадьбы, когда только-только съехались. Джинни тогда рассмеялась, найдя его в магазинчике на Ислингтон-Хай-стрит. «Я отдаю тебе свое сердце, — сказала она, протягивая его Гарри. — Обещаешь, что сбережешь его?» В горле встает ком. Гарри не сдержал это обещание. И не должен был его давать. И вот снова Рождество, а Гарри так ужасно, невыносимо, до боли одинок. Он смотрит в окно на выпавший снег и морозное иссиня-черное небо. Вспоминает Джейми: малыш был так уверен, что именно он наколдовал этот снегопад силой своего желания. Возможно, так оно и есть, думает Гарри. В мире случались вещи и постраннее стихийной магии пятилетнего ребенка. Он видит звезду, мерцающую глубоко во тьме зимнего неба, и внезапно его охватывает безумный порыв загадать желание. Он пытается этому сопротивляться. Пытается убедить себя, что ведет себя как идиот. Но Гарри одинок. И устал. И уже изрядно пьян от хорошего виски. Поэтому он макает палец в стакан, а затем выводит им линию по прохладной гладкой поверхности оконного стекла — изгиб вверх, затем вниз, и снова вверх. Оставляя на стекле сердце, нарисованное виски. — Я хочу парня, — шепчет Гарри. — На Рождество, а может, и насовсем. Чтобы делить с ним жизнь и постель, и чтобы нам было вместе настолько хорошо, насколько это вообще возможно. — Он замолкает, чувствуя себя придурком из тех нелепых магловских фильмов, которые Гермиона якобы не смотрит по праздникам, а Рон якобы терпеть не может. Но раз уж на то пошло, какого черта. Его всё равно никто не слышит, кроме этого чертова дома, да и не всё ли равно? Он делает глубокий вдох. — И если это вообще возможно, если он будет не против, не мог бы ты, пожалуйста, прислать мне Драко Малфоя? Особенно если он меня не ненавидит. Ну, или хотя бы если не будет слишком часто напоминать о том, как сильно меня ненавидит. Это последнее уточнение кажется особенно важным. Всю прошлую неделю Малфой, казалось, обожал снимать с Гарри стружку за его некомпетентность — в те моменты, когда не был занят тем, что раздавал команды детям. Но Гарри готов был вытерпеть все эти нотации, лишь бы Малфой снова с ним заговорил. Сделав еще один быстрый глоток, Гарри ставит стакан на подоконник. На дне плещется буквально на один глоток, но Гарри кажется правильным оставить всё как есть. Сердце на оконном стекле по-прежнему поблескивает в свете рождественской елки. Гарри вздыхает. В конце концов, это не праздничный фильм. Глупо всерьез надеяться, что желание будет услышано. Хотя ему и чудится, будто дом вокруг него сейчас как-то по-особенному скрипит и вздыхает, а тени по углам сгущаются. Он трясет головой. Наверное, это всё проклятый виски. Но сейчас у него другая миссия: раздобыть воды и загнать одного конкретного Ала обратно в постель. Гарри останавливается в дверях, оглядываясь на теплое освещение библиотеки. — Нокс, — бормочет он, и свет тускнеет, а затем гаснет; остаются лишь тлеющие угли в камине. — Па-ап, — доносится голос с верхней площадки лестницы, и когда Гарри поднимает голову, он видит Ала, повисшего на перилах. — Пи-ить. — Уже несу, — отзывается Гарри и, бросив последний взгляд на темное окно, отворачивается. В тенях дома на площади Гриммо что-то приходит в движение. Древняя магия, заложенная в фундаменте, откликается на просьбу своего хозяина и на имя далекого наследника рода. Могущественная, незримая сила вступает в свои права, и сияющее желание, наполненное энергией дома, отправляется во тьму лондонской ночи. Достигнет ли оно цели — дому лишь предстояло узнать. Но скоро Рождество. И дом верит в чудеса.