Всё, что я хочу на Рождество (это чтобы ты заткнулся)

Столовая в кенсингтонском таунхаусе матери вдвое меньше столовой в Мэноре, но почему-то кажется Драко куда менее уютной. Он не до конца понимает, почему. Возможно, дело в привычке: даже спустя столько лет этот дом не стал для него родным. Ему не хватает величия широких коридоров и длинных гостиных Мэнора, галереи семейных портретов, мимо которых приходилось проходить каждый раз, выходя из комнаты — и каждый из которых всем своим видом демонстрировал отношение к его сегодняшнему наряду. Это жутко раздражало, но Драко скучает по старым грымзам и мерзавцам со всех ветвей генеалогического древа. В особенности по прапрапрадядюшке Артурусу: тот был совершенно безумен, но частенько забредал на пейзажи в комнате Драко просто чтобы спросить, как прошел день, спеть песенку противным фальшивым голосом или рассказать какую-нибудь нелепую и абсолютно неправдоподобную байку о родственниках. Драко интересно, что стало с дядей Арти: оставило ли Министерство его висеть в пустом холле Мэнора, или же портрет сняли и засунули в какую-нибудь аврорскую кладовку, бросив в полном забвении. Возможно, Драко стоит потребовать, чтобы Поттер разыскал его. Это меньшее, что этот мерзавец мог бы сделать, учитывая все обстоятельства. Но это совсем не то, о чем Драко хочется думать в данный момент. Ему совершенно не нравится, как сосет под ложечкой каждый раз, когда мысли сворачивают к Поттеру. Не говоря уже о том, как его член налился кровью в утреннем душе при воспоминании о губах Поттера на своих собственных. Хватило пары движений, чтобы сперма брызнула на кафель, и он почувствовал себя полным идиотом, глядя, как вода смывает ее следы. Он провел добрых двадцать минут, просто стоя под горячими струями, пытаясь выровнять дыхание и борясь с паникой, сдавившей грудь так, словно он проваливался в черную дыру собственного стыда. Поттер. Драко не понимает, почему никак не может выкинуть этого человека из головы. Почему сердце начинает биться быстрее при одной только мысли об этом придурке. Почему он испытывает мандраж и предвкушение перед завтрашней репетицией. Это до крайности глупо. Драко это прекрасно осознает. Лучше всего было бы связаться по камину с Эдрианом, хорошенько трахнуться, как только Скорпиус крепко уснет, а затем выставить его за дверь. Никто бы не узнал, и, возможно, это помогло бы сбросить напряжение от этого томящего чувства, от которого зудит кожа, тяжелеет член и, черт возьми, перехватывает дыхание. По крайней мере, Драко бы хоть раз нормально выспался — чего с ним не случалось с тех самых пор, как Поттер решил, что поцеловать его — просто блестящая идея. Мудак. И все же пальцы Драко скользят по карману брюк. Записка, которую Поттер прислал ему в пятницу утром, все еще там, тихонько шуршит под подушечками пальцев. Драко стоило бы ее выбросить, но он не может. Не хочет. Поэтому он хранит ее, и если время от времени достает, чтобы изучить, как небрежно Поттер выводит букву «П» и закручивает хвостики у «М», то никто, кроме самого Драко, об этом не узнает. Дверь в столовую распахивается с тихим стуком, и Драко слегка вздрагивает. Появляется старый эльф матери, Веспер, левитируя перед собой несколько дымящихся блюд. Суп они уже съели — Драко обожает куриный крем-суп, о чем Веспер прекрасно знает, — как и рыбу, и теперь на очереди ростбиф с картофелем и горошком. Для воскресного ужина мать обычно придерживается традиционного меню, хотя время от времени балует их буйабесом или бараниной с кускусом, раз уж отца теперь нет рядом, чтобы жаловаться на чеснок и специи. Отец. Драко не вспоминал о нем последние несколько дней. Вся эта суматоха с Поттером отодвинула на задний план привычное самобичевание по поводу ошибок прошлого. Но Люциус по-прежнему гниет в Азкабане, и, как бы Драко ни ненавидел это признавать, вскоре ему придется его навестить, чтобы выслушать очередную вспышку отцовской ярости по поводу развода с Асторией. И как бы Драко ни хотелось избежать этого, он знает, что жестоко бросать Люциуса на этой чертовой скале в Северном море полубезумным и лишенным всякой связи с семьей. В прошлый раз отец назвал Драко чужим именем — Драко до сих пор не может от этого оправиться, хотя злость на то, что отец осуждает его за рухнувший брак, ранит куда сильнее. Но Драко понимает: от возвращения в Азкабан его удерживает собственная трусость. Трусость вперемешку с горечью от того, во что превратился отец. Он, конечно, зол на него за все преступления и за то, что тот втянул их в эту бессмысленную пляску под дудку безумца, одержимого смертью и разрушением, навсегда запятнав их имя. Но Люциус всё еще остается его отцом. Теперь, когда у него есть Скорпиус, Драко немного лучше понимает, каково это. — Скорпиус, дорогой, не играй с цветами, — голос матери звучит строго, но мягко. Драко мгновенно выходит из задумчивости. Его неугомонный отпрыск тянет за ветку с ягодами и, зная его, наверняка собирается их съесть. Хоть Скорпиусу уже три, он так и не избавился от ужасной привычки тащить в рот самые странные вещи. Астория клялась, что он это перерастет, но Драко пока не замечает никаких тому подтверждений. Он внутренне напрягается: ветка выглядит ядовитой, а мать до сих пор имеет весьма смутное представление о том, как убрать с глаз долой всё опасное для ребенка. Должно быть, когда он был младше, ей куда больше помогали эльфы Мэнора, думает Драко. Или, возможно — и этот вариант кажется вполне правдоподобным, — ему просто повезло пережить раннее детство. Родители безумно его любили, Драко это знает. Просто как воспитатели они никуда не годились. Странно, как ясно он видит это сейчас, будучи взрослым. Он никогда ни в чем не знал отказа, а мать каждую неделю присылала ему в Хогвартс посылки, набитые сладостями. Но, несмотря на всю любовь, ни Люциус, ни Нарцисса, казалось, не имели ни малейшего понятия о дисциплине. Большую часть детства Драко рос как сорняк, почти никогда не слыша слова «нет». В мире не существует ребенка, которому не нужны были бы рамки дозволенного. Драко лишь жаль, что родители не смогли выстроить их для него. Или для самих себя, если уж на то пошло. К счастью, Тедди уже отвлек Скорпиуса, меняя цвет своих волос с каштанового на бирюзовый и обратно, заставляя малыша заливисто хихикать. Тетя Андромеда ловко заправляет ветку поглубже в ниспадающую цветочную композицию, убирая ее подальше от ручонок мальчика. Драко бросает на нее благодарный взгляд, и она ему подмигивает. — Так расскажи нам об этом Святочном утреннике, — мать изгибает бровь, глядя на Драко. — Не припомню такого в прошлом году. Скорпиус не участвовал, или Астория просто забыла нас предупредить? По правде говоря, Драко следовало этого ожидать. Мать постоянно подозревает, что Астория пренебрегает ею, ограничивая общение с внуком в пользу Антигоны Гринграсс. Это, конечно, абсурд. Астория из кожи вон лезет, приглашая Нарциссу и Андромеду на все важные события в жизни Скорпиуса, и всячески настаивает, чтобы Драко проводил выходные с сыном у бабушки. И если Драко порой просто не выносит общества матери и не хочет тащить туда Скорпиуса, что ж, в этом уж точно нет вины Астории. Драко откидывается на спинку стула, пока Веспер ставит перед ним тарелку. Он старается подавить раздражение, по крайней мере настолько, чтобы мать ничего не заметила. — В этом году туда впервые включили младшую группу, да поможет нам Мерлин. Так что нет, Скорпиус никак не мог участвовать в этом раньше. — О, а мне кажется, что участие самых маленьких — это чудесная идея, — тетя Андромеда съедает крошечный кусочек рыбы, а затем вытирает губы уголком белой жаккардовой салфетки. — Это создает такое теплое впечатление о школе. — Она складывает салфетку и откладывает ее в сторону. Драко втайне рад, что мать сохранила плотное столовое белье из Мэнора. Все остальное здесь кажется чужим и не на своем месте. Он поглаживает собственную салфетку, и ее привычная тяжесть служит ему слабым утешением на фоне всех этих перемен. — Ты бы так не думала, если бы тебе пришлось с ними репетировать, — замечает он. — Наша последняя репетиция была просто кошмаром. Повсюду родители, двухлетки, валяющиеся по сцене… — Он передергивается, затем указывает вилкой на Скорпиуса. — И без того сложно удержать в узде сверстников этого сорванца, не говоря уже о тех, кто на год старше. Уж лучше не упоминать о том, что старший сын Поттера был в этой компании главным заводилой. Драко совсем забыл, что Поттер — крестный отец Тедди, а младший кузен, похоже, готов на Поттера молиться. С другой стороны, у Тедди напрочь отсутствует вкус, судя по квиддичному джемперу Хаффлпаффа и рваным джинсам, которые он счел вполне уместным нарядом для обеда с матерью Драко. Скорпиус, напротив, одет в шерстяные брючки и зеленую вязаную жилетку поверх белоснежной рубашки с зеленым галстуком-бабочкой. И пусть его волосы слегка взлохмачены, Драко хотя бы попытался его причесать. — Тебе нравится спектакль, Скорпиус? — следующий вопрос Нарцисса адресует внуку. Она разрезает картофелину и подносит ко рту, тщательно пережевывая. Скорпиус занят тем, что копается ложкой в зеленом горошке, размазывая его по краю. Одна горошина скатывается и прячется под тарелкой. Скорпиус выковыривает ее пухлыми пальчиками и внимательно изучает полураздавленную зеленую массу, прежде чем сунуть в рот. Драко старается не дергаться из-за этого беспорядка, но его мать, похоже, манеры Скорпиуса совершенно не волнуют. — Эй, — обращается Драко к сыну. — Бабушка задала тебе вопрос про утренник. Скорпиус поднимает взгляд, его серые глазки не мигая смотрят на отца. — Я люблю деревья. — Он подхватывает еще одну горошину, отправляет в рот и смеется. — Деревья, деревья, ДЕРЕВЬЯ! Он с размаху бьет ложкой по краю тарелки из костяного фарфора. Драко морщится, уверенный, что она пойдет трещинами, но тарелка остается целой. Наверняка зачарована от ударов. — В самом начале там есть сцена в лесу, — поясняет Драко озадаченной матери. Он снова переводит взгляд на сына. — И свечи тебе тоже нравятся. — Нет. — Скорпиус запихивает в рот ложку с горошком, умудрившись не рассыпать по дороге хотя бы половину. — Свечи скучные. — Он жует, демонстрируя всем присутствующим полупережеванную зеленую кашу. — Подарки кидать веселее. — Мы не кидаемся подарками, — со вздохом поправляет Драко. Именно из-за этого на репетиции в четверг и возникла половина проблем. — Мы аккуратно передаем их тому, кто стоит рядом. — Он наклоняется с ножом и вилкой в руках и начинает резать ростбиф Скорпиуса на мелкие кусочки. — Помнишь? Скорпиус смотрит на него как на дурака. — Кидать. Так веселее. — Он берет кусочек ростбифа и засовывает в рот, громко чавкая. Тедди начинает громко чавкать в ответ, и Скорпиус смеется, ерзая на стуле. — Нос как у слона, Тедди! Кузен выполняет просьбу, и Скорпиус заливается хохотом, словно это самая смешная вещь на свете. — Папа! — он дергает Драко за рукав. — Тедди-слон, видишь? — Вижу, — Драко смотрит на Тедди, который краснеет, пока его нос сжимается до нормальных размеров. — Довольно впечатляюще, должен сказать. Он ободряюще улыбается юноше, и щеки того розовеют еще сильнее. Драко не совсем понимает, в чем дело: рядом с ним Тедди всегда держится скованно и теряет дар речи, как бы деликатно Драко ни пытался с ним общаться. — Что ж, мне ужасно жаль, что мы не сможем сами посмотреть, как выступает Скорпиус, — произносит Нарцисса, хотя Драко уверен, что на самом деле ей ничуть не жаль. Она довольно давно предвкушала эту поездку на Карибы, хотя он подозревает: будь Астория здесь, мать отменила бы поездку из чистой вредности. Он совершенно не намерен сообщать ей, что на следующей неделе в первом ряду, скорее всего, будут сидеть Гринграссы. — Нам придется прийти в следующем году. — Тедди, ты уже собрал хоть что-нибудь из вещей? — Тетя Андромеда меняет тему разговора. — Я знаю, что ты только сошел с Хогвартс-экспресса в пятницу вечером, но крайний срок — завтрашний день. — Нет, бабуль. — Бирюзовые волосы Тедди темнеют, приобретая глубокий темно-синий оттенок. — Я даже не начинал. Зачем так рано? Мы ведь уезжаем только во вторник. Андромеда вздыхает. — Нам нужно отправить сундуки заранее, с курьером. Сами мы отправимся порталом на Сен-Мартен во вторник вечером. — Она бросает на внука многозначительный взгляд. — А это значит, что все вещи, которые нужно постирать, к вечеру должны лежать в корзине для белья, мы друг друга поняли? Тедди лишь опускает голову, челка падает ему на лоб. — Ладно. — В его голосе звучит легкая обида. — Я просто думал, что успею сегодня поговорить с Виктуар по камину. Андромеда обменивается взглядом с матерью Драко, и Драко находит это весьма любопытным. Должно быть, в этой Виктуар кроется какая-то проблема, и Андромеда, судя по всему, этому не слишком рада. Но с другой стороны, Тедди ведь только на первом курсе. — Двадцать минут, — говорит Андромеда. — Но после этого ты отойдешь от камина. Драко почти уверен, что Тедди начнет спорить, но младший кузен лишь вздыхает, понурив плечи. Честно говоря, Драко его не винит. Он прекрасно знает, каково это — спорить с кем-то из сестер Блэк. Он бросает на Тедди сочувствующий взгляд, и тот поворачивает к нему лицо, полное вселенской скорби. — Выше нос, Тедди, — шепчет Драко через стол, прекрасно понимая, что мать и тетя его слышат. — Ты хотя бы остался в выигрыше. Тедди скребет зубцами вилки по тарелке. — Наверное, — бурчит он, и, Мерлин, Драко очень надеется, что Скорпиус не будет таким же угрюмым, когда войдет в переходный возраст. — Драко, ты придешь нас проводить? — в глазах Нарциссы светится надежда, и Драко почти жаль ее расстраивать. Особенно учитывая то, как ее взгляд скользит к Скорпиусу, чье личико теперь сплошь перемазано давленым горошком и подливкой. Драко знает, что мать будет скучать по ним на Йоль и Рождество, но на самом деле считает ее решение сбежать вместе с сестрой в этом году исключительно правильным. Матери нужно время для себя, не говоря уже о теплом солнце и отдыхе. — Прости, — Драко даже представить страшно, что еще один портал сделает со Скорпиусом прямо сейчас. Он ест свой ростбиф, наслаждаясь знакомым вкусом и идеальной текстурой. У него самого мясо никогда так не получается, и он понятия не имеет, почему. Он указывает вилкой поверх макушки Скорпиуса: — Боюсь, еще одних проводов он не вынесет, если ты понимаешь, о чем я. — Ах. Вот как. — Нарцисса понимающе кивает. Это единственная отговорка, на которую она не станет дуться: она обожает Скорпиуса настолько, что всегда принимает во внимание его самочувствие, даже если это идет вразрез с ее собственными желаниями. Драко беззастенчиво пользуется этой слабостью при любой возможности. И его ничуть не мучает совесть: в отцовстве так мало плюсов, что он чувствует себя просто обязанным пускать в ход те уловки, которые гарантированно работают. Мать откладывает нож и вилку. — Что ж, я рада, что мы смогли увидеться хотя бы сейчас. Это был намеренный укол, Драко прекрасно это осознает. Он толком не общался с матерью с тех самых пор, как Астория попросила его взять на себя полноценную опеку над Скорпиусом. И дело не только в том, что мать даже в свои лучшие дни способна довести его до белого каления. Попытки увязать работу с графиком Скорпиуса, не говоря уже о репетициях утренника и о том, что за чертовщина происходит между ним и Поттером — всё это просто вымотало Драко до предела. Вчера утром он проспал и был чертовски благодарен за то, что Имси была в таунхаусе. Она присмотрела за Скорпиусом, дав Драко отдохнуть, и когда в половине одиннадцатого он спустился вниз, всё еще зевая, эльфийка сидела на полу в гостиной и играла с малышом в кубики. Драко дает себе слово подарить этой маленькой эльфийке что-нибудь на Йоль. Может, даже убедит мать подарить ей одежду, если Имси согласится ее принять. Да хоть сотню носков для всей ее семьи. Настолько, черт возьми, Драко ей благодарен. Появляется Веспер, чтобы забрать их тарелки, а затем заклинанием смахивает крошки со стола. По щелчку длинных пальцев эльфа винные бокалы превращаются в крошечные рюмки для ликера. Драко рад, что успел допить свой портвейн. Веспер не терпит никаких глупостей вроде ковыряния над пустой тарелкой. У этого эльфа весьма специфические представления о том, как должны вести себя люди, и Драко еще в раннем детстве усвоил: с Веспером лучше не спорить, иначе твои любимые простыни после стирки внезапно сядут на пару размеров. На десерт вплывает огромное блюдо, представляющее собой заснеженную рождественскую сценку: сахарная пудра, словно снег, падает на крошечную главную улицу. Скорпиус хлопает в ладоши от восторга, затем встает на колени, чтобы перегнуться через стол и поймать пальцами этот сладкий снегопад прежде, чем кто-либо успевает его перехватить. Драко с извинениями усаживает сына на место, но мать лишь отмахивается со смехом. — Я видела, как ты делал то же самое десятки раз, — говорит Нарцисса, сияя и глядя на внука, который обсасывает сахарные пальчики. — Вкусно? Скорпиус кивает. — Очень! — Он смотрит на Драко снизу вверх. — Еще, пожалуйста? — Дай Весперу минутку. Драко наблюдает, как эльф нарезает пудинг, благоразумно кладя поменьше коньячного масла для тех, кому еще нет двенадцати, и пускает тарелки мягко парить по кругу. Вообще-то Драко не слишком жалует рождественский пудинг — сама мысль о сочетании нутряного жира, фруктов и специй не вызывает у него аппетита, — и в любое другое время он бы ни за что не стал его есть. Но он признает эту традицию как связь с прошлым, а его вкус — это вкус самого Рождества. И хотя они находятся в таунхаусе, а не в Мэноре, и до настоящего Рождества еще двенадцать дней, этот вкус напоминает Драко о семье, о детстве, о зимнем тепле и о том чувстве опоры, которое он так редко испытывает за пределами Уилтшира. Странно, но один-единственный кусок способен воскресить в памяти долгие годы празднеств. Теперь он понимает, почему еда так важна в ритуалах — одни и те же блюда непрерывной линией связывают нас с прошлым, как ханукальные латкес Пэнси или куриный бирьяни, который подавали на свадьбе Милли и Эммы. Это одновременно и обещание, и его исполнение; звено в цепи людей, которые ели и делали то же самое, что и Драко прямо сейчас. На мгновение он почти может притвориться, что он по-настоящему дома, что в мире не произошло ничего плохого, что отец рядом, и все живы и здоровы. А еще Драко знает: традиции хранят те люди, которым они отчаянно нужны, когда всё остальное рушится — истина, которую в детстве он не смог бы даже вообразить. — Правда ли, — спрашивает Андромеда чуть позже, когда они потягивают шнапс из крошечных рюмок, а Скорпиус возит пальцами по остаткам пудинга на тарелке и тянет их в рот, — что Гарри помогает тебе с утренником в школе? Драко замирает, удивленный тем, что тетя располагает подобной информацией. Он смотрит на мать — та пожимает плечами с любопытным выражением лица, — затем снова переводит взгляд на Андромеду. — Не знал, что новости разлетаются так быстро. Андромеда слегка улыбается. — Просто он с мальчиками приходил на вокзал проводить Тедди в пятницу, и потом мы все вместе пошли поужинать. — Он купил мне новую метлу, — глаза Тедди загораются, и таким оживленным за этим столом Драко его еще не видел, если не считать попыток развлечь Скорпиуса. — Она просто отпад. — Я собиралась отправить ваши подарки заранее, если вы не против? Что-то в упоминании Поттера задевает его за живое. Тот факт, что Поттер увиделся с его родными раньше, чем он сам; эта легкая, непринужденная фамильярность его тети и племянника по отношению к нему. Драко кажется это каким-то неправильным. Будто Поттер снова вторгается в его жизнь, стирая границы, которые Драко не готов стирать. Он знает, что это глупо с его стороны. Поттер имеет полное право видеться со своим крестником. Дарить ему подарки. Но Драко, черт возьми, совершенно не обязан этому радоваться. — Папа ругается с мистером Поттером! — громко заявляет Скорпиус, и все сидящие за столом оборачиваются к нему. Малыш ссасывает сморщенный кусочек фрукта с пальца. — С какой стати тебе это делать? — спрашивает Нарцисса, бросая на Драко полный ужаса взгляд. — Дорогой, ты же знаешь, что он сделал для нас... для тебя... Он чертов высокомерный кретин, хочется ответить Драко, но он сдерживается. Тедди смотрит на него широко раскрытыми глазами, и даже взгляд Андромеды прикован к нему, пока она тянется за своим шнапсом. — Я не ругаюсь с Поттером, — чеканит Драко. — Ага, — Скорпиус стучит пятками по перекладинам стульчика. Он отрывается от размазывания сахарной пудры по цветочному узору на краю тарелки. — Мы с Алом играем. А папа кричит. — Похоже, кто-то переел сахара, — Драко тянется, чтобы отобрать тарелку. Его лицо невыносимо горит, а рука дрожит. Ему категорически не нравится, что сын заметил его напряжение рядом с Поттером. Это несправедливо по отношению к обоим их сыновьям, думает Драко. Скорпиус смотрит на него с упрямым негодованием. Драко отдергивает руку. — Ладно, но после этого ты идешь спать. Он знает, что из-за избытка сахара Скорпиус сначала станет невыносимым, а затем просто рухнет от усталости. Это будут эмоциональные качели и для него, и для сына, и Драко благодарен небесам, что сегодня воскресенье, и у него будет хотя бы один вечер на восстановление, прежде чем придется снова с головой погрузиться в работу. Не говоря уже о том, что ему придется выпрашивать у Берриклота еще больше отгулов, чтобы отсидеть на последних репетициях на этой неделе. И этот разговор ему совершенно не хочется заводить завтра утром. — Всё в порядке, дядя Драко, — вмешивается Тедди. — Я покажу ему квиддичные фигурки, которые привез с собой. — Спасибо, Тедди. — Драко не уверен насчет мелких деталей от игрушек, но знает, что Скорпиус уже перерастает возраст, когда тащит в рот и глотает всё подряд. К тому же Тедди за эти годы доказал, что может быть весьма компетентной нянькой. Он наблюдает, как Тедди уговаривает Скорпиуса пойти с ним. Это занимает какое-то время, но обещания игрушек, с которыми малышу обычно не разрешают играть, оказывается достаточно, чтобы убедить Скорпиуса слезть со стула и пошлепать вслед за кузеном на кухню. Веспер, конечно, наверняка накормит их обоих еще кучей сладостей, и Драко мысленно смиряется с безумным вечером, полным гиперактивности и детских истерик. — Пожалуй, нам стоит перейти в гостиную, — Нарцисса отодвигает стул, кладя салфетку рядом с тарелкой. — Вы оба будете кофе? Андромеда улыбается сестре. — С удовольствием, Цисси. Спасибо. Драко молится, чтобы пока что он остался незамеченным, несмотря на минутную неосмотрительность Скорпиуса. Но какие бы боги его ни слушали, им, очевидно, плевать, потому что тетя перехватывает его за руку, когда он проходит мимо. — Уделишь мне минутку, Драко, дорогой? — просит Андромеда. — Мне не помешала бы твоя помощь. — Она переводит взгляд на сестру: — Мы сейчас придем. Нарцисса не задается вопросом, почему сестра задерживает ее сына — игнорирование всегда было излюбленным методом матери Драко. Драко почти уверен, что это был единственный способ пережить ее брак: она просто не замечала всё, что только могла не замечать, если это было неприятным. Возможно, не самый здоровый способ справляться со своей жизнью и рушащимся браком, но для его матери он, похоже, работал неплохо. Андромеда ждет, пока Нарцисса выйдет из комнаты, прежде чем повернуться к Драко. — Ты ведь на самом деле не ругался с Гарри, так? — Взгляд, которым она его одаривает, пронзительный и цепкий. — Он как-то замялся, говоря о тебе, когда упомянул, что вы работаете вместе. Твоей матери я об этой части не рассказывала. Драко понятия не имеет, как уйти от ответа. Он хочет солгать, но знает, что тетя видит его насквозь. — Разве что совсем немного. Кажется, даже в собственной семье он не может скрыться от влияния Поттера. Но нет никакого смысла признаваться Андромеде в том, насколько противоречивы его чувства; нет смысла говорить ей, что Поттер ему снится, что он отчаянно, вопреки всякому здравому смыслу, хочет поцеловать его снова. Хочет почувствовать жар тела Поттера, прижатого к нему. Ничего из этого его тете знать не следует. Она просто смотрит на него, и в ее взгляде появляется острота, которая начинает пугать Драко. Его тетя — не дура. Никогда ею не была, и прямо сейчас он уверен, что она видит его насквозь. Она склоняет голову набок. Изучает его, а затем ее глаза сужаются. — Что-то изменилось, — медленно произносит Андромеда. — Чего-то ты не договариваешь. Драко спешно очищает разум. Он совсем забыл, насколько талантливы его мать и ее сестры в легилименции. Это навык, который дается им всем легко, пусть тетя Белла и была самой одаренной из троих. Тем не менее, Драко знает, что навыки окклюменции помогли его матери выжить во время войны. Трудно представить, чтобы у Андромеды не было столь же отточенных умений. Андромеда не отводит взгляд. Драко чувствует, как горят щеки. Он отворачивается, и когда делает это, слышит ее тихий, быстрый вдох. — О, — только и произносит тетя. И когда Драко снова смотрит на нее, ее лицо смягчается. — Я не понимала. Во рту у Драко пересыхает. — Тут нечего понимать, — говорит он, и голос звучит глухо. Испуганно. Он делает шаг вперед, сердце бешено колотится. — Тетя Андромеда... — Я ничего не скажу. — Андромеда протягивает руку, касается его лица. — Твоя мать не знает о... — она замолкает. Они смотрят друг на друга, Драко и его тетя, такая непохожая на мать: ее темные кудри заколоты на затылке двумя эбонитовыми шпильками, скулы высокие, глаза того же ярко-голубого оттенка, что и у матери, но она — мрак в противовес свету матери, оптимизм в противовес ее пессимизму, терпимость в противовес ее фанатизму. И Драко не хочет признаваться в этом Андромеде. Не хочет произносить эти слова вслух. Но они всё равно срываются с губ. Медленно. Болезненно. — О том, что ее сын — извращенец? Нет. Не знает. — Я бы так это не назвала, — тихо возражает Андромеда. — В этом нет ничего неправильного. Драко смеется, чуть более резко, чем собирался. — Давай не будем притворяться. — Он скрещивает руки на груди, сминая пальцами хрустящий белый хлопок рубашки на рукавах. — Мать ужасно традиционна. Она ненавидела сам факт моего развода... — Потому что ты гей. Слова повисают между ними. Тяжелые. Ужасающе реальные. Драко встречается взглядом с тетей. Она не отворачивается. И тогда Драко кивает. — Да. — Горло саднит. Сердце болит. Он задается вопросом, станет ли когда-нибудь легче произносить это вслух. — Потому что я гей. От признания ему не становится легче. Если честно, он вообще мало что чувствует. Только усталость. Опустошение. И недоумение: почему признаться кому-то — это всегда такой долгий, изматывающий процесс? Почему все они считают, что имеют право знать о его самом сокровенном — о той части себя, которую он так долго прятал? Он хотел бы верить, что однажды станет лучше, проще, да как угодно. Но прямо сейчас он не уверен, что это вообще имеет какое-то значение, кроме того, что отдаляет его от друзей и семьи, толкая к чему-то новому, к какой-то идентичности, которую Драко пока не уверен, что готов принять открыто. Андромеда выдыхает. Ее большой палец едва ощутимо проводит по щеке Драко, прежде чем она опускает руку и делает шаг назад. — У тебя есть чувства к Гарри. Драко отводит взгляд. — Я не знаю. — И это чистая правда. Он не уверен в своих чувствах, не знает, есть ли в этом что-то большее, чем просто реакция тела на чужое возбуждение. Что само по себе уже льстит. Но всё же этого недостаточно даже для того, чтобы провести вместе одну ночь. В самом деле недостаточно. Его тетя дарит ему легкую улыбку. — Ты разберешься, — говорит она. — Но тебе стоит знать, что он говорил о тебе всё время, пока мы ужинали. Малфой то, Малфой сё. Как будто я не замечу. — Она тихо смеется. — Я не дура, Драко. Возможно, ты мне не поверишь, но какие бы чувства ты ни питал к Гарри, я бы сказала, что они не безответны. — Она подается вперед и целует его в щеку. — Пусть это будет моим йольским подарком тебе. А затем она уходит, следуя за сестрой за дверь, и Драко остается один в слишком тесной столовой, а внутри распускается что-то горячее, тугое и не такое уж ужасное. Поттер, думает он и прижимает руку к груди, словно пытаясь удержать этот поток эмоций, эту дрожь, от которой готовы подогнуться колени. Он садится. В столовой царит тишина, нарушаемая лишь биением сердца Драко. И он отчаянно хочет в это верить.