Тени Ист-Хэма

      Рассвет в Ист-Хэме не приходил, он просачивался сквозь плотную завесу промозглого осеннего тумана, словно грязная вода сквозь истлевшую ткань. Сентябрьское утро окутывало лондонские трущобы влажной, липкой пеленой, от которой становилось зябко даже под двумя одеялами, а окна покрывались конденсатом, стекающим по стёклам мутными дорожками. Где-то внизу, в переулках между обветшалыми многоквартирными домами, скрипели колёса мусорных баков, лаяла бездомная собака, а пьяный голос надрывался в бессвязной ругани, эхом отражаясь от кирпичных стен.       Дом на Барнсбери-роуд, в котором последние четыре года обитала Гермиона Грейнджер, представлял собой классический образец послевоенной застройки, пережившей слишком много десятилетий без должного ремонта. Семиэтажное здание из потемневшего от копоти и времени красного кирпича стояло на самой границе двух полицейских участков и, что куда важнее, на стыке территорий двух крупнейших криминальных кланов Лондона — Реддла и Блэк. Эта невидимая граница делала район идеальным местом для тех, кто предпочитал оставаться незамеченным: преступления здесь растворялись в бюрократической неразберихе, а полиция предпочитала перекладывать ответственность друг на друга, вместо того чтобы реально заниматься расследованиями.       Фасад здания покрывали трещины, словно морщины на лице измученного жизнью старика. Штукатурка осыпалась целыми пластами, обнажая голый кирпич, а местами виднелась ржавая арматура, торчащая из бетона подобно сломанным костям. Окна первого этажа были забиты фанерными щитами или затянуты грязными полиэтиленовыми пакетами вместо стёкол. На втором этаже из одного окна свисала выцветшая простыня, служившая импровизированной занавеской, а из другого торчал кондиционер времён восьмидесятых, давно превратившийся в ржавую груду металлолома, но так и не снятый ленивыми жильцами.       Подъезд, ведущий к квартире Гермионы на четвёртом этаже, встречал посетителей запахом застоявшейся мочи, плесени и чего-то сладковато-гнилостного, от чего хотелось зажать нос и как можно быстрее пробежать мимо. Металлическая дверь, когда-то окрашенная в зелёный цвет, теперь представляла собой лоскутное одеяло из ржавчины и облупившейся краски. Домофон был выломан ещё несколько лет назад, а на его месте зияла дыра, из которой торчали оборванные провода. На стенах подъезда красовались граффити, от примитивных нецензурных надписей до довольно искусных изображений черепов и драконов, выполненных в стиле стрит-арта.       Лестница скрипела под каждым шагом, а кое-где ступени просели настолько, что приходилось перешагивать через них, опасаясь провалиться. Перила шатались, местами их вовсе не было, кто-то оторвал металлические прутья, вероятно, чтобы сдать на металлолом. На лестничных площадках валялись бутылки, окурки, обрывки газет и прочий мусор, который никто не убирал месяцами. Стены были покрыты потёками от протечек, а в углах разрастались колонии чёрной плесени, от которых исходил затхлый, болезненный запах.       Жильцы этого дома были столь же неблагополучны, как и само здание. Здесь обитали те, кого жизнь загнала в угол: алкоголики, наркоманы, нелегальные иммигранты, мелкие преступники, люди с психическими проблемами, которых выпустили из клиник после сокращения финансирования, и просто бедняки, не способные позволить себе ничего лучшего. По ночам из разных квартир доносились крики, плач детей, грохот падающей мебели, звуки драк. Днём в подъезде можно было встретить торчков, дремлющих на ступеньках, или проституток, отдыхающих между клиентами. Здесь не задавали лишних вопросов и не интересовались чужими делами, в этом заключалась своеобразная безопасность района.       Квартира номер сорок два на четвёртом этаже представляла собой крошечную однокомнатную студию площадью не больше двадцати пяти квадратных метров. Входная дверь, обитая дерматином, который давно облез и свисал лохмотьями, скрипела при каждом открывании, а замок заедал настолько, что приходилось дёргать ключ несколько раз, прежде чем удавалось его провернуть. Изнутри дверь была обита листом фанеры, жалкая попытка дополнительной звукоизоляции, которая, впрочем, мало помогала: каждый звук из соседних квартир проникал сквозь тонкие стены, словно их вовсе не существовало.       Попадая внутрь, сразу оказывался в единственной жилой комнате, где совмещались кухня, гостиная и спальня. Планировка была до отчаяния примитивной: вдоль одной стены тянулась узкая кухонная зона с допотопной газовой плитой, покрытой жёлтым налётом старого жира, крошечной мойкой из нержавейки со следами ржавчины и парой навесных шкафчиков, чьи дверцы висели на одной петле. Столешница была изготовлена из дешёвого пластика, местами потрескавшегося и покоробленного от горячих кастрюль. Под мойкой стоял пластиковый таз для мытья посуды, горячая вода из крана текла с перебоями, а чаще её не было вовсе.       Холодильник, гудевший в углу кухни, был старой советской «Бирюсой», которую Гермиона купила на барахолке за двадцать фунтов. Он работал с натугой, периодически издавая звуки, похожие на предсмертный хрип умирающего животного, но зато исправно сохранял продукты холодными. Рядом с плитой на стене висела полка, на которой теснились банки с крупами, пачки дешёвых макарон, несколько консервных банок и пакет с чаем. Посуды было минимум: четыре тарелки, пара кружек, несколько вилок и ложек, всё разномастное, собранное по благотворительным магазинам.       Центральную часть комнаты занимал старый раскладной диван, обитый выцветшей коричневой тканью, местами протёртой до дыр. Пружины давно просели, и когда на него садились, можно было почувствовать каждую из них, впивающуюся в тело. Спать на таком диване было испытанием, спина затекала, а по утрам всё тело ныло от неудобного положения. Но выбора не было: это была единственная мебель, на которой можно было спать, и Гермиона давно привыкла к дискомфорту. Рядом с диваном стоял низкий журнальный столик, собранный из поддонов, на котором лежали несколько потрёпанных книг, школьные учебники Роуз и пара старых спортивных журналов.       У противоположной стены ютился шаткий платяной шкаф, чьи дверцы закрывались неплотно и периодически распахивались сами собой. Внутри висела скудная одежда обеих сестёр: несколько футболок, пара джинсов, спортивные костюмы и одна-единственная куртка, которой приходилось пользоваться по очереди в холодную погоду. На полу валялись кроссовки, стоптанные, с изношенными подошвами, которые Гермиона латала клеем, потому что на новые не было денег.       Единственное окно в комнате выходило во двор-колодец, где никогда не было солнца. Рама рассохлась, и сквозь щели задувал ветер, особенно осенью и зимой. Стекло было покрыто паутиной трещин в одном углу, заклеенных скотчем, чтобы не разлеталось окончательно. Занавесок не было, вместо них Гермиона повесила старую простыню, которая хотя бы скрывала их от любопытных глаз соседей напротив. Подоконник был узким и облупленным, на нём стоял единственный горшок с чахлым фикусом, который Роуз притащила откуда-то с улицы, пытаясь хоть как-то оживить убогое жилище.       Стены комнаты были покрыты обоями, которые когда-то, вероятно, были бежевыми, но теперь приобрели грязно-серый оттенок. Местами обои отклеились и свисали полосами, обнажая штукатурку. В углу под потолком расползалось жёлто-бурое пятно от старой протечки, а по стенам тянулись трещины, словно вены на руках старика. Пол был покрыт линолеумом неопределённого цвета, местами стёртым до дыр, сквозь которые виднелась голая бетонная стяжка. Никакого ковра или коврика не было, на такие излишества денег не хватало.       Ванная комната, отгороженная от основного пространства тонкой перегородкой, была ещё меньше, не больше двух квадратных метров. Здесь помещались только унитаз, крошечная раковина и душевая кабина, настолько узкая, что в ней приходилось стоять почти неподвижно. Плитка на стенах потрескалась и местами отвалилась, обнажив цементную основу. Швы между плитками почернели от плесени, которую невозможно было отмыть никакими средствами. Краны были покрыты известковым налётом, а из душевой лейки вода текла неравномерно, то сильной струёй, то жалкими каплями.       Зеркало над раковиной было покрыто пятнами, где амальгама отслоилась от стекла, создавая причудливые узоры. Под раковиной стояло пластиковое ведро, которое приходилось подставлять, когда протекал сифон. Запах сырости и плесени здесь был особенно сильным, несмотря на то что Гермиона регулярно мыла всё хлоркой. Вентиляция не работала, и влага скапливалась на стенах и потолке, способствуя разрастанию грибка.       При всей этой убогости и ветхости, квартира была на удивление чистой. Гермиона с маниакальным упорством поддерживала порядок, словно это было единственное, что она ещё могла контролировать в своей жизни. Пол был вымыт, посуда вымыта и расставлена по местам, вещи аккуратно сложены. Даже старый диван был застелен чистым, хотя и застиранным покрывалом. Эта чистота создавала странный контраст с общей обшарпанностью жилища — словно кто-то отчаянно пытался сохранить человеческое достоинство среди хаоса и нищеты.       В этом крошечном, продуваемом всеми ветрами пространстве, лишённом малейшего уюта, и просыпалась Гермиона Грейнджер каждое утро последние четыре года. Здесь она пыталась построить хоть какое-то подобие нормальной жизни, здесь она прятала свою младшую сестру от того мира, в который сама была втянута против своей воли. Здесь, в этой жалкой норе на границе криминальных империй, она каждый день боролась за выживание.       Первое, что ощутила Гермиона, когда сознание медленно выплывало из глубин тяжёлого, беспокойного сна, это боль. Тупая, ноющая боль, разливающаяся по всему телу, от плеч до икр, пульсирующая в каждой мышце, в каждом суставе. Вчерашняя тренировка с Северусом Снейп была особенно жестокой, он гонял её два часа без передышки, заставляя отрабатывать серии ударов на мешках, работать на лапах, спарринговать с более тяжёлыми бойцами. Снейп не признавал жалости; его философия была проста и безжалостна: либо ты становишься сильнее, либо умираешь в клетке. Третьего не дано.       Гермиона лежала неподвижно, не открывая глаз, пытаясь оттянуть момент возвращения в реальность. Спина ныла от неудобного положения на продавленном диване, левое плечо онемело, потому что она всю ночь пролежала на нём, а правое бедро отзывалось острой болью при малейшем движении там, где вчера Снейп провёл жёсткий лоу-кик во время спарринга, проверяя её защиту. Рёбра тоже напоминали о себе, несколько раз она пропустила удары в корпус, и теперь каждый вдох отдавался неприятным покалыванием.       Она попыталась пошевелить пальцами ног, они откликнулись послушно, хотя икры свело лёгкой судорогой. Медленно, очень медленно, Гермиона разлепила веки. Тусклый серый свет просачивался сквозь простыню, служившую занавеской, окрашивая комнату в унылые оттенки. На потолке расплывалось жёлтое пятно от старой протечки, которое она видела каждое утро последние четыре года. Оно стало чем-то вроде ориентира — пока это пятно на месте, значит, всё идёт своим чередом, значит, можно вставать и продолжать бороться.       Гермиона повернула голову влево, и до её слуха донеслось тихое сопение. Рядом с ней, занимая добрую половину дивана, спала Роуз. Младшая сестра лежала на спине, раскинув руки, одна нога свесилась с края дивана, почти касаясь пола. Тёмные кудрявые волосы, такие же непослушные, как у самой Гермионы, разметались по подушке. Лицо Роуз было расслабленным во сне, почти детским, с мягкими чертами, которые делали её похожей на младшую версию Гермионы, но в то же время совершенно иной.       Там, где у Гермионы были резкие скулы и почти мужская угловатость, вызванная постоянными тренировками и недоеданием, у Роуз сохранилась мягкость юности. Её лицо было более округлым, щёки полнее, а подбородок менее выраженным. Нос у Роуз был чуть короче, с лёгкой курносостью, которую Гермиона втайне ей завидовала. Брови темнее и гуще, почти сросшиеся на переносице, что придавало девушке немного хмурый вид, даже когда она спала. Губы полные, сейчас приоткрытые во сне, из них вырывалось мерное сопение.       Но главное отличие было не во внешности, а в том невидимом ореоле, который окружал Роуз. Если Гермиона научилась держать себя в руках, контролировать каждое движение, каждое слово, каждую эмоцию, что было необходимо для выживания в мире, куда её затащил отец, то Роуз была воплощением бунта. Даже во сне в ней чувствовалась какая-то непокорность, дерзость, нежелание подчиняться правилам. Младшая сестра не знала меры, не признавала авторитетов и делала всё, что хотела, плевав на последствия.       Гермиона почувствовала, как в груди сжимается что-то тяжёлое, смесь любви, раздражения, страха и вины. Она медленно перевела взгляд с лица сестры на её одежду и почувствовала, как это тяжёлое чувство усиливается, превращаясь в тупую боль, которая не имела ничего общего с натруженными мышцами.       Роуз спала прямо в уличной одежде. На ней были те же рваные джинсы, которые она надела вчера утром, та же чёрная футболка с выцветшим логотипом какой-то панк-группы, та же потёртая джинсовая куртка, которую Гермиона купила ей в благотворительном магазине месяц назад. Ботинки, правда, были сброшены и валялись рядом с диваном, но в остальном Роуз выглядела так, словно просто рухнула на диван и вырубилась, не потрудившись даже раздеться.       Что ещё хуже, от неё исходил тяжёлый, приторный запах алкоголя, дешёвой водки, смешанной с чем-то сладким, вероятно, энергетиком. Этот запах въелся в одежду, в волосы, повис в воздухе вокруг спящей девушки. Гермиона закрыла глаза и медленно выдохнула, чувствуя, как разочарование и злость поднимаются волной, грозя захлестнуть её.       Когда вчера вечером Гермиона вернулась с тренировки, Роуз не было дома. Это случалось всё чаще последние недели. Младшая сестра исчезала куда-то с друзьями, о которых Гермиона знала до обидного мало, возвращалась поздно ночью или под утро, иногда трезвая, иногда, как сегодня, пьяная. Гермиона пыталась говорить с ней, пыталась объяснить, что так нельзя, что это опасно, что в их положении нельзя привлекать к себе внимание. Но Роуз только огрызалась, закатывала глаза и уходила хлопнув дверью.       Шестнадцать лет, трудный возраст. Гермиона помнила себя в шестнадцать: Реддл уже выпустил её дралась на подпольных боях, каждую неделю рискуя жизнью в клетке, выплачивая долг отца, о котором сама даже не знала до пятнадцати. В шестнадцать у неё не было времени на бунт, на дружбу, на беззаботную юность. В шестнадцать она уже была бойцом, машиной для зарабатывания денег, которая принадлежала Тому Реддлу.       Роуз была другой. Роуз выросла в относительном благополучии до двенадцати лет, когда их мать ушла, не выдержав известия о «смерти» старшей дочери, которую Роджер преподнёс как несчастный случай. Роуз помнила нормальную жизнь, помнила семью, помнила, что такое дом. А потом всё рухнуло. Отец запил, начал набирать новые долги, и Роуз, умная не по годам, поняла, что рано или поздно её ждёт та же участь, что и старшую сестру. Поэтому она сбежала.       Гермиона до сих пор помнила тот день, когда в дверь их убогой квартиры постучали. Она открыла и увидела на пороге худенькую девочку с огромными испуганными глазами, с рюкзаком за плечами и синяком под глазом. «Гермиона?» — только и выдохнула Роуз, и сестры бросились друг к другу, рыдая и не в силах поверить, что они обе живы.       Четыре года прошло с тех пор. Роуз выросла, вытянулась, стала чуть выше Гермионой ростом. Но вместе с взрослением пришёл бунт. Роуз была умна, даже умнее Гермионы в её годы, схватывала всё на лету, могла бы учиться в любом университете, если бы захотела. Но она не хотела. Она хотела жить здесь и сейчас, хотела тусоваться с сомнительными друзьями с района, хотела пить дешёвую водку в подворотнях, хотела чувствовать себя свободной, хотя бы иллюзорно.       Гермиона понимала это. Понимала, что Роуз так бунтует против всего, против нищеты, против несправедливости, против того, что их отец сломал им жизни, против того, что старшая сестра вынуждена драться в клетке, как животное, чтобы они могли выжить. Понимала, но это не делало легче. Каждый раз, когда Роуз возвращалась пьяной, Гермиона чувствовала, как что-то внутри неё сжимается от страха. Страха, что младшая сестра свяжется не с теми людьми. Страха, что кто-то узнает, кто они такие. Страха, что Том Реддл выследит их обеих.       Реддл не знал о Роуз. Это было самое важное. Когда Гермионе исполнилось восемнадцать, и она наконец смогла съехать из его поместья, он не возражал, ему было всё равно, где она живёт, лишь бы продолжала драться и приносить деньги. Гермиона сняла эту убогую квартиру, надеясь хоть немного отгородиться от того мира, в который её втянули. А через пару месяцев появилась Роуз, и Гермиона поклялась себе, что Реддл никогда не узнает о существовании младшей сестры. Иначе он использует её как рычаг давления, как ещё один способ контролировать Гермиону.       Поэтому Роуз должна была быть осторожной. Должна была не высовываться. Должна была ходить в школу, учиться, не привлекать внимания. Но вместо этого она тусовалась неизвестно где, с неизвестно кем, напивалась и возвращалась под утро. И это сводило Гермиону с ума.       Она медленно села на диване, стараясь не разбудить сестру. Пружины жалобно скрипнули под её весом, и Гермиона замерла, напрягшись. Роуз шевельнулась, недовольно сморщила нос, повернула голову в сторону и снова погрузилась в сон. Её дыхание выровнялось, сопение стало тише.       Гермиона осторожно встала, чувствуя, как ноет каждая мышца. Она постояла несколько секунд, дожидаясь, пока головокружение пройдёт, иногда после тяжёлых тренировок вставать было труднее всего. Потом медленно потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки. Руки подняла над головой, потянула мышцы спины, наклонилась вперёд, коснулась пальцами пола, почувствовала, как тянутся подколенные сухожилия.       Комната была холодной. Отопление в доме включали только в ноябре, а сейчас был лишь первый день сентября. Осенняя сырость забиралась сквозь щели в окне, делая воздух промозглым и неприятным. Гермиона поёжилась, глядя на спящую сестру. Нужно было будить её, но в то же время хотелось дать ей поспать ещё хотя бы полчаса. Сегодня первый учебный день, начало нового года, и Роуз должна пойти в школу.       Гермиона прошла в ванную, стараясь ступать тихо, хотя линолеум всё равно скрипел под ногами. Закрыла за собой дверь, чтобы не разбудить сестру раньше времени, и посмотрела на своё отражение в мутном зеркале над раковиной. То, что смотрело на неё в ответ, мало походило на ту девочку, которая когда-то училась в элитной частной школе на гранте, получала одни пятёрки и мечтала о Кембридже. Двадцать два года, но выглядела старше. Лицо осунувшееся, скулы острые, под глазами синяки, которые никогда не проходили полностью. Кожа бледная, почти восковая, с выступающими венами на висках. Волосы тёмные, кудрявые, собранные в неопрятный пучок, из которого торчали пряди во все стороны.       Но больше всего пугали глаза. Когда-то они были живыми, полными любопытства и энтузиазма. Теперь в них читалась усталость, глубокая, въевшаяся в душу усталость человека, который видел слишком много, пережил слишком много и давно перестал ждать, что что-то изменится к лучшему. Карие радужки потускнели, взгляд стал жёстким, настороженным. Это были глаза бойца, который привык не доверять никому, привык рассчитывать только на себя, привык к боли и крови.       Гермиона отвела взгляд от зеркала. Не хотелось думать о том, кем она стала. Не хотелось вспоминать, кем могла бы быть.       Она разделась, скинув на пол старую футболку и растянутые спортивные штаны, в которых спала. Тело покрывали синяки, жёлто-зелёные на рёбрах, свежие фиолетовые на бедре, старые бурые на плечах. Шрамы тянулись по костяшкам пальцев, следы разбитых в кровь кулаков, которые заживали неправильно. На левом боку был длинный белый шрам, след от ножа, полученный два года назад в уличной драке. На правом плече, ожог от сигареты, которую Реддл однажды затушил о её кожу в качестве наказания за проигранный бой.       Она забралась в душевую кабину и включила воду. Горячей не было, как обычно. Ледяная струя ударила по коже, и Гермиона сжала зубы, не давая себе вскрикнуть. Холод был нужен. Холод бодрил, прогонял остатки сна, заставлял сердце биться быстрее. Она подставила лицо под струю, чувствуя, как вода стекает по волосам, по плечам, по спине. Мышцы свело от холода, кожа покрылась мурашками, но она стояла неподвижно, позволяя ледяному душу делать своё дело.       Через минуту тело начало привыкать. Гермиона схватила кусок дешёвого мыла, лежащий в мыльнице, и начала намыливаться. Движения были быстрыми, автоматическими, некогда наслаждаться процессом, нужно было просто смыть пот и грязь. Мыло плохо пенилось в холодной воде, но она всё равно тщательно прошлась им по всему телу, затем смыла пену.       Шампуня не было, закончился вчера, а новый купить пока не на что. Гермиона просто помассировала голову под струёй воды, пытаясь хоть немного промыть волосы. Они спутались, сбились в колтуны, но она не обращала внимания. Главное, смыть грязь. Она выключила воду и вышла из душа, дрожа от холода. Полотенце, висевшее на крючке, было тонким и застиранным, но она вытерлась им, стараясь растереть кожу, чтобы согреться. В ванной не было зеркала в полный рост, и Гермиона была этому рада. Не хотелось видеть своё тело целиком, синяки, шрамы, выступающие рёбра, мускулистые, почти мужские руки и ноги.       Она завернулась в полотенце и вышла в комнату. Роуз всё ещё спала, раскинувшись на диване. Гермиона подошла к шкафу и достала свою одежду, чёрные спортивные штаны, серую футболку, тёплую чёрную толстовку с капюшоном. Всё старое, ношенное, но чистое. Она быстро оделась, натянула на ноги носки и кроссовки. Волосы собрала в высокий хвост, не глядя в зеркало.       Теперь нужно было будить Роуз. Гермиона подошла к дивану и посмотрела на сестру. Та спала так крепко, что казалось, её не разбудит и взрыв. Лицо расслабленное, губы приоткрыты, из них вырывается тихое сопение. От неё всё ещё несло алкоголем, и Гермиона поморщилась.       — Роуз, — негромко позвала она.       Никакой реакции.       — Роуз, вставай, — повторила Гермиона чуть громче, наклоняясь ближе.       Младшая сестра застонала, поморщилась, но глаза не открыла. Одна рука дёрнулась, словно отмахиваясь от назойливой мухи.       — Роуз, подъём, — Гермиона потрясла её за плечо.       — М-м-м… отстань, — пробормотала Роуз, отворачиваясь к спинке дивана. — Спать хочу…       — Сегодня первый учебный день. Тебе в школу.       — Какая школа… башка раскалывается…       Конечно раскалывается. Похмелье. Гермиона сжала губы, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Она присела на край дивана и схватила сестру за плечо, встряхнув сильнее.       — Роуз, я не шучу. Вставай. Сейчас.       — Да отвали ты! — огрызнулась Роуз, наконец открывая глаза. Они были красными, опухшими, взгляд мутный. Она попыталась сфокусироваться на Гермионе, но явно видела её расплывчато. — Блин, зачем ты орёшь…       — Я не ору. Я говорю тебе встать и собираться в школу.       — Не пойду я никуда, — Роуз попыталась снова закрыть глаза. — Голова болит. Меня сейчас вырвет.       — Вот и отлично. Значит, в следующий раз подумаешь, прежде чем нажраться неизвестно где и неизвестно с кем.       Роуз открыла один глаз и посмотрела на сестру с плохо скрываемым раздражением.       — Начинается, — пробормотала она. — Нотации с утра пораньше. Спасибо, именно этого мне сейчас не хватало.       — Роуз, тебе шестнадцать. Ты должна ходить в школу. Ты способная, ты можешь поступить в университет, получить нормальное образование, найти работу…       — Да пошла ты со своей школой! — Роуз резко села, и тут же схватилась за голову, зажмурившись. — Ох, блядь…       — Язык, — автоматически одёрнула её Гермиона.       — Отъебись, — огрызнулась Роуз, массируя виски. — Серьёзно, Миона, какого хрена ты меня будишь в такую рань?       — Семь утра. Тебе нужно быть в школе к девяти. Это значит, что у тебя есть полтора часа, чтобы привести себя в порядок, позавтракать и добраться туда.       — Я не пойду, — упрямо повторила Роуз. — Мне плохо.       — Плохо — это твои проблемы. Надо было думать раньше.       — Ты не мой родитель, — бросила Роуз, наконец открывая оба глаза и глядя на сестру с вызовом. — Не смей мне указывать.       Эти слова ударили больнее, чем любой удар в ринге. Гермиона почувствовала, как что-то сжимается в груди, но не показала виду. Она привыкла скрывать боль.       — Нет, я не твой родитель, — ровным голосом ответила она. — Но я твоя сестра, и я единственная, кто о тебе заботится. Так что вставай, иди в душ и собирайся. Или мне тебя силой туда затащить?       Роуз смерила её долгим взглядом, в котором читалось упрямство, бунт, желание послать всё к чёрту. Но потом она, видимо, вспомнила, что Гермиона не шутит. Старшая сестра могла быть ниже и на десять килограммов легче, но она была бойцом. И когда Гермиона говорила, что затащит силой, она не блефовала.       — Ладно, ладно, — пробурчала Роуз, неохотно поднимаясь с дивана. Она пошатнулась, и Гермиона инстинктивно протянула руку, чтобы поддержать, но младшая сестра отмахнулась. — Сама дойду.       Она доковыляла до ванной, держась за стену, и захлопнула за собой дверь. Через секунду послышался звук льющейся воды.       Гермиона осталась стоять посреди комнаты, глядя на закрытую дверь. Внутри клокотала смесь злости, разочарования, страха и любви, такая запутанная, такая противоречивая, что хотелось просто сесть и заплакать. Но она не могла себе позволить слабость. Она была старшей. Она была той, кто должен держаться.       Она подошла к окну и отодвинула край простыни, выглянув наружу. Двор-колодец встретил её привычной картиной запустения. Мусорные баки переполнены, вокруг них валяются пакеты с мусором, которые никто не удосужился донести до контейнера. У подъезда напротив сидела компания подростков, курящих и пьющих пиво прямо с утра. На детской площадке, давно превратившейся в свалку, валялся бездомный, укрывшись картонными коробками.       Это был Ист-Хэм. Это была граница. Здесь никто не задавал вопросов, здесь все были при своих делах. Здесь можно было спрятаться, раствориться, стать невидимой. Именно поэтому Гермиона выбрала этот район. Не из любви к трущобам, а из необходимости.       Она отпустила край простыни и отошла от окна. Нужно было собираться на пробежку. Это был её утренний ритуал, пробежка по району, чтобы держать себя в форме, чтобы не дать мышцам застояться, чтобы сжечь остатки злости и разочарования. Пробежка помогала очистить голову, сосредоточиться, подготовиться к новому дню.       Она подошла к дивану и начала его складывать, убирая постельное бельё. Движения автоматические, отработанные до мелочей. Диван сложен, покрывало расправлено, подушки взбиты. Комната снова выглядела почти обитаемой.       Из ванной донеслись звуки, Роуз явно пыталась привести себя в порядок. Вода шумела, слышались приглушённые ругательства. Гермиона усмехнулась, несмотря ни на что. Роуз была невыносимой, дерзкой, непослушной, но она была её сестрой. Единственным человеком, ради которого стоило продолжать драться.       Гермиона подошла к входной двери, натянула капюшон толстовки и открыла дверь. Та скрипнула жалобно, петли заржавели и нуждались в смазке, но денег на такие мелочи не было. Она вышла на лестничную площадку и тихо прикрыла дверь за собой, стараясь не хлопнуть. Замок щёлкнул, и Гермиона на секунду застыла, прислушиваясь.       Из квартиры напротив доносился детский плач и пьяный мат. Снизу ухала музыка, кто-то включил рэп на полную громкость ещё с утра. Сверху скрипели половицы, соседка-пенсионерка уже проснулась и бродила по квартире, бормоча что-то себе под нос. Обычная жизнь дома на Барнсбери-роуд.       Гермиона начала спускаться по лестнице, держась подальше от перил, которые могли оторваться в любой момент. Ступени скрипели под её лёгким весом, где-то провалились, и приходилось перешагивать. На втором этаже она встретила двух торчков, дремлющих на площадке. Они даже не подняли головы, когда она прошла мимо.       Первый этаж. Подъезд. Запах мочи и плесени ударил с новой силой, и Гермиона поморщилась, ускоряя шаг. Металлическая дверь с трудом открылась, петли заедали, и пришлось толкнуть её плечом. Наконец она вышла наружу, и промозглый осенний воздух ударил в лицо.       Было холодно. Туман стоял плотной стеной, видимость не больше десяти метров. Где-то вдалеке завывала сирена полицейской машины, обычное дело для Ист-Хэма. Улицы были почти пусты, лишь редкие фигуры бродили в тумане, словно призраки.       Гермиона сделала несколько глубоких вдохов, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие. Потом начала разминаться, вращения головой, плечами, махи руками, выпады, приседания. Мышцы всё ещё болели, но это была хорошая боль, боль, которая напоминала, что она жива, что она сильна, что она не сдалась.       Размявшись, она сделала ещё один глубокий вдох и побежала. Медленно, размеренно, не ускоряясь. Кроссовки глухо стучали по мокрому асфальту. Туман обволакивал её, превращая мир в серую, расплывчатую массу. Впереди виднелись силуэты домов, фонарные столбы, мусорные баки.       Она бежала по знакомому маршруту, который прошла уже сотни раз. Мимо заброшенного склада, мимо круглосуточного магазина с решётками на окнах, мимо сквера с облезлыми скамейками, где по ночам торговали наркотиками. Она бежала по границе двух миров, мира Реддла и мира Блэк, по невидимой линии, которая разделяла два самых могущественных криминальных клана Лондона.       Здесь, в этой серой зоне, в этом забытом богом и людьми месте, Гермиона Грейнджер пыталась выжить. Здесь она прятала свою младшую сестру. Здесь она каждый день боролась с прошлым, настоящим и будущим, которое казалось безнадёжным.       Но она продолжала бежать. Потому что остановиться значило сдаться.

***

      Раздевалка напоминала тюремную камеру. узкая, с голыми бетонными стенами, покрытыми трещинами и пятнами неопределённого происхождения, с единственной голой лампочкой под потолком, отбрасывающей жёсткие тени по углам. Воздух здесь был спертым, пропитанным запахом пота, крови и дезинфицирующего средства, которым пытались замаскировать первые два. Вентиляция не работала, и духота давила на лёгкие, делая каждый вдох тяжёлым и влажным.       Гермиона сидела на единственной скамье, прислонившись спиной к холодной стене, и пыталась сосредоточиться на дыхании. Вдох медленный, глубокий, животом, как учил Северус. Задержка на три счёта. Выдох, ещё медленнее, выпуская воздух через слегка приоткрытые губы. Это помогало успокоить сердцебиение, которое всегда учащалось перед боем, помогало отогнать мысли, которые норовили закрутиться в панической спирали, помогало войти в то состояние холодной сосредоточенности, которое было необходимо для выживания в клетке.       Волосы были заплетены в две тугие боксёрские косы, французские, начинающиеся от самого лба и идущие вдоль черепа к затылку, где сходились в короткий хвост. Гермиона заплетала их сама, без зеркала, по памяти — пальцы знали каждое движение, каждый перехлёст прядей. Косы должны были быть тугими, почти болезненно тугими, чтобы во время боя ни один волосок не выбился, не попал в глаза, не дал противнику лишнего захвата. Волосы, стянутые так туго, тянули кожу на висках, заставляя глаза чуть прищуриться, но это была необходимая жертва.       Одежда лежала рядом, аккуратно сложенная стопкой. Чёрные шорты, короткие, широкие, позволяющей свободно двигаться, наносить удары ногами, работать в партере, если придётся. Никаких лейблов, никаких логотипов, никаких ярких деталей, просто чёрная ткань, купленная на рынке за гроши. Спортивный топ в тон, плотный, поддерживающий, с широкими лямками, которые не врезались в плечи. Опять же без опознавательных знаков, без брендов.       Перчатки без пальцев лежали поверх стопки, потёртые, с протёршейся кожей на костяшках, местами заклеенные изолентой. Это были не профессиональные перчатки для ММА, которые стоили сотни фунтов, а дешёвая подделка, купленная в спортивном магазине со скидкой. Но они служили верой и правдой уже два года, защищая костяшки от переломов, хотя синяки и ссадины всё равно были неизбежны. Гермиона натянула их, затягивая липучки на запястьях, чувствуя, как кожа плотно облегает руки. Перчатки были продолжением её кулаков, её оружием, её защитой.       Она встала, сделала несколько приседаний, почувствовав, как мышцы бёдер откликаются привычной болью. Утренняя пробежка, вчерашняя тренировка, всё это наслоилось друг на друга, и тело напоминало о каждой нагрузке. Но боль была хорошим знаком. Боль означала, что мышцы работают, что они готовы, что они не подведут в решающий момент.       Гермиона начала разминаться, махи руками, вращения плечами, наклоны корпуса, растяжка ног. Движения плавные, медленные, разогревающие суставы и связки. Потом перешла к теневому боксу, лёгкие джебы в воздух, кроссы, хуки, апперкоты. Ноги двигались сами собой, перенося вес с одной на другую, разворачивая корпус, добавляя силу ударам. Это был танец, который она знала наизусть, который исполняла сотни раз, который стал частью её самой.       Где-то за стеной гудела толпа, приглушённый гул голосов, смех, выкрики, звон бокалов. Клуб наверху работал в полную силу, и богатые посетители наслаждались дорогим алкоголем, живой музыкой и атмосферой эксклюзивности. Но самое главное шоу происходило здесь, в подвале, куда спускались только избранные, только те, кто мог заплатить за вход, только те, кто жаждал увидеть настоящую кровь, настоящую боль, настоящую борьбу за выживание.       Гермиона закончила разминку и снова села на скамью, закрыв глаза. Нужно было войти в состояние, которое Северус называл «холодным разумом», когда эмоции отключены, когда остаётся только расчёт, только анализ, только инстинкт. В клетке не было места страху, жалости, сомнениям. Там был только ты и противник, и задача была проста, победить или проиграть. Третьего не дано.       Дверь в раздевалку распахнулась с грохотом, и Гермиона инстинктивно вскочила, приняв защитную стойку, прежде чем сознание успело обработать информацию. В дверях стояла рыжеволосая девушка, невысокая, худощавая, с россыпью веснушек на носу и горящими карими глазами. Она была одета в чёрную футболку и джинсы, волосы собраны в небрежный хвост, из-под которого выбивались непослушные пряди.       — Пора, — коротко бросила она, переводя дыхание. Видимо, бежала.       Гермиона кивнула, не произнося ни слова. Горло пересохло, и она не была уверена, что сможет выдавить из себя что-то членораздельное. Рыжая девчонка уже исчезла за дверью, оставив её закрытой нараспашку. Из коридора тянуло холодом и доносился усилившийся гул толпы, значит, зрители уже заняли свои места, значит, шоу вот-вот начнётся.       Гермиона сделала последний глубокий вдох, задержала воздух в лёгких, почувствовав, как кислород разливается по крови, наполняя мышцы силой. Выдохнула медленно, выпуская остатки сомнений и страха. Потом развернулась и направилась к выходу.       Коридор был узким, с низким потолком, стены выкрашены в грязно-серый цвет. Голые лампочки под потолком давали тусклый свет, создавая ощущение подземелья, каким этот подвал, по сути, и являлся. Пол был бетонным, холодным, и босые ноги Гермионы шлёпали по нему, издавая глухие звуки. Она шла медленно, размеренно, сохраняя дыхание ровным, не позволяя адреналину взять верх раньше времени.       Впереди маячила металлическая дверь, за которой начинался спуск в основной зал. Гермиона толкнула её, и та открылась с протяжным скрипом. Гул толпы обрушился на неё волной, крики, свист, топот ног, хлопки. Воздух здесь был ещё более спертым, пропитанным запахом дорогих духов, алкоголя, сигарного дыма и того специфического аромата возбуждённой толпы, жаждущей зрелища.       Она начала спускаться по металлической лестнице, держась за холодные перила. Каждая ступенька отдавалась эхом, и с каждым шагом гул становился громче, пока не превратился в оглушающий рёв. Внизу, в центре зала, возвышался октагон, восьмиугольная клетка с металлической сеткой вместо стен, с мягким настилом на полу, с прожекторами, направленными на центр, создающими ослепительно яркое пятно света.       Зал был оборудован с пугающей тщательностью. Вокруг октагона располагались ряды скамей, несколько уровней, поднимающихся амфитеатром, позволяющих каждому зрителю видеть происходящее в клетке. Скамьи были заполнены людьми, мужчинами в дорогих костюмах, женщинами в вечерних платьях, молодёжью в модной спортивной одежде. Все они пришли сюда за острыми ощущениями, за возможностью увидеть то, что запрещено в легальном спорте, за возможностью сделать ставки на жизни и судьбы бойцов.       Но самое интересное находилось в VIP-ложе, расположенной на возвышении в дальнем конце зала. Это была отдельная зона, отгороженная стеклянной перегородкой, с мягкими кожаными креслами, с барной стойкой, с официантами, сновавшими туда-сюда с подносами. Сюда допускались только самые важные гости, только те, кто владел этим миром, только те, чьё слово решало судьбы.       Гермиона подошла к краю октагона, где её ждал помощник, молодой парень в чёрной футболке с логотипом клуба, с планшетом в руках. Он кивнул ей, открывая дверцу в сетке, и Гермиона шагнула внутрь. Настил под ногами был мягким, упругим, покрытым синтетическим материалом, который должен был смягчать падения, хотя на деле синяки всё равно оставались.       Она прошла в центр октагона, и прожекторы ударили в глаза, заставив прищуриться. Толпа взревела громче, приветствуя её появление. Свист, крики, выкрики ставок. Кто-то кричал: «Брейнсторм! Брейнсторм!» — её кличку, под которой она выступала последние шесть лет. Кто-то свистел, кто-то топал ногами, создавая грохот, отдающийся в груди.       Гермиона подняла взгляд к VIP-ложе, автоматически, против воли, словно её взгляд притягивало магнитом. Стеклянная перегородка отражала свет прожекторов, но сквозь неё можно было различить фигуры сидящих внутри. В центре, в самом большом кресле, восседал мужчина — высокий, худощавый, с аристократически правильными чертами лица, с тёмными волосами, зачёсанными назад, с холодными глазами, которые даже на расстоянии чувствовались как ледяные иглы, пронзающие насквозь.       Том Реддл. Её хозяин. Человек, которому она принадлежала последние семь лет. Человек, который купил долг её отца и взамен получил её жизнь, её тело, её будущее. Он смотрел на неё сейчас спокойно, почти безразлично, и лишь едва заметный кивок головы означал, что он видит её, что он помнит, что он ждёт результата. В его взгляде не было поддержки, не было напутствия, только холодная уверенность в том, что она выполнит свою задачу, потому что иначе последует наказание.       Гермиона почувствовала, как в животе сжимается холодный комок. Она видела, как Том наказывает тех, кто его разочаровывает. Видела синяки, переломы, ожоги. Помнила, что бывает за проигрыш. Видела, как люди исчезали, не оставляя следов. Она не хотела оказаться на их месте. Не хотела дать ему повод.       Она оторвала взгляд от VIP-ложи и перевела его на центр октагона, где уже стоял рефери. Блейз Забини, высокий темнокожий мужчина лет двадцати шести, с атлетическим телосложением, с короткой стрижкой и внимательными карими глазами. Он работал рефери на этих боях уже много лет, и Гермиона видела его десятки раз. Блейз был одним из немногих людей здесь, кто хоть как-то пытался следить за безопасностью бойцов, хотя его возможности были ограничены, здесь не было правил, как в профессиональном спорте, здесь не было раундов, перерывов, запрещённых приёмов. Здесь бой шёл до тех пор, пока один из бойцов не оказывался в нокауте, не сдавался или не получал серьёзную травму.       Блейз кивнул ей, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на сочувствие. Он знал, кто она такая. Знал, что она здесь не по своей воле. Но ничего не мог сделать. Никто не мог.       Гермиона отвела взгляд и посмотрела на противоположную сторону октагона, где из дверцы в сетке выходила её соперница. Женщина, которую ей предстояло победить сегодня.       Нимфадора шла уверенно, с лёгкой пружинистой походкой, которая выдавала в ней опытного бойца. Она была выше Гермионы сантиметров на десять, с более длинными ногами и мускулистым телосложением. Мышцы на руках и ногах рельефные, выраженные, но не раздутые, это была функциональная мускулатура, созданная годами тренировок, а не качалкой. Кожа загорелая, покрытая россыпью небольших шрамов. Волосы у соперницы были необычными, средней длины, выбритые по бокам, с длинной чёлкой, окрашенной в ярко-фиолетовый цвет. Лицо угловатое, с резкими скулами, прямым носом, который явно ломался и срастался не один раз. Глаза светлые, почти серые, с настороженным, изучающим взглядом. Губы тонкие, сейчас сжатые в узкую линию.       Её экипировка выглядела значительно дороже и качественнее, чем у Гермионы. Шорты были выполнены из эластичного высокотехнологичного материала насыщенного синего цвета, плотно облегающего фигуру; спортивный топ — чёрный, поддерживающий, с тонкими лямками, изготовленный из дышащей ткани, способной отводить влагу от тела во время интенсивной нагрузки. Перчатки без пальцев отличались особой прочностью и удобством посадки, кожа на них была мягкой, но при этом износостойкой, аккуратно прошитой прочными нитями. На правом плече красовалась профессиональная татуировка, стилизованный силуэт волка, воющего на луну, выполненная мастером высокого класса. На левом бедре виднелись чёткие линии иероглифов, выполненных в той же технике.       Соперница прошла в центр октагона, встав напротив Гермионы, и их взгляды встретились. Гермиона пыталась прочитать в её глазах что-то, страх, агрессию, неуверенность, но видела только холодную сосредоточенность, зеркально отражающую её собственную. Это была профессионалка. Это была та, кто знал, что делает, кто не впервые стоял в клетке, кто не дрогнет перед ударом.       Блейз поднял руку, призывая к тишине, и гул толпы постепенно стих, превращаясь в напряжённое ожидание. Рефери прошёлся взглядом по VIP-ложе, словно ожидая сигнала, потом кивнул и начал говорить. Голос у него был глубокий, хорошо поставленный, привычный к тому, чтобы перекрикивать толпу.       — Дамы и господа! — начал он, и его слова разнеслись по залу через динамики, установленные по периметру. — Сегодня вечером мы проводим особенное мероприятие. Три показательных боя, победители которых встретятся в финальной схватке!       Толпа загудела, обсуждая новость. Обычно проводился только один бой за вечер, но сегодня, видимо, устроители решили порадовать публику тройной порцией зрелища.       — Правила сегодняшнего вечера просты, — продолжал Блейз, обводя взглядом зрителей. — Бой идёт до нокдауна. Никаких раундов, никаких перерывов. Боец, который не может продолжать, проигрывает. Победитель выходит в финал, где сразится с победителем второго боя. Понятно?       Зал взревел в ответ, выражая одобрение. Гермиона почувствовала, как сердце забилось быстрее. Два боя подряд. Это было жестоко даже по меркам этого места. Обычно между боями проходили дни, давая телу восстановиться. Но сегодня победителю придётся драться снова, сразу, с травмами, с усталостью, с выгоревшим адреналином.       — В первом бою, — Блейз повернулся к соперницам, указывая на них поочерёдно, — встречаются две бойца, чьи имена уже известны многим. Слева от меня — Морф!       Он указал на Нимфадору, и та подняла руку, приветствуя толпу. Зал взревел, скандируя её кличку. «Морф! Морф! Морф!» Видимо, у неё были фанаты.       — Морф известна своей способностью адаптироваться к стилю противника, — продолжал Блейз, и Гермиона напряглась, запоминая информацию. — Она мастер каратэ, но может работать в любом стиле. Её рекорд — двадцать три победы, пять поражений. Поприветствуем её!       Толпа снова взревела. Гермиона быстро прикинула в уме — двадцать три победы это много. Это означало опыт, это означало технику, это означало, что недооценивать эту женщину нельзя.       — Справа от меня, — Блейз повернулся к Гермионе, и её сердце ёкнуло, — Брейнсторм!       Толпа отреагировала менее восторженно, но всё же громко. Гермиона не поднимала руку, не приветствовала зрителей. Она просто стояла, глядя на рефери холодным взглядом.       — Брейнсторм — боксёр-тактик, — объявил Блейз. — Она читает противника, находит слабые места и бьёт точно. Её рекорд — девятнадцать побед, три поражения. Но не дайте себя обмануть цифрами — эта девушка опасна!       Зал зашумел, обсуждая соперниц, делая ставки. Гермиона краем глаза заметила, как в VIP-ложе происходит какое-то движение. Рядом с Томом сидела женщина, тёмноволосая, с дикими кудрями, с лицом, на котором застыла маниакальная улыбка. Она что-то горячо говорила мужчине, сидящему слева от неё, жестикулируя руками. Тот слушал с каменным выражением лица, светловолосый, с длинными волосами, зачёсанными назад, с холодными серыми глазами и аристократически надменной осанкой. Рядом с ним сидела женщина, явно его жена, блондинка с элегантной причёской, в дорогом платье, с таким же холодным, отстранённым выражением лица.       С другой стороны от Тома располагалась ещё одна женщина, постарше, с седыми волосами, собранными в строгий пучок, в очках, с прямой спиной и внимательным взглядом, который, казалось, не пропускал ни одной детали происходящего. Рядом с ней сидела ещё одна дама — помоложе, с мягкими чертами лица, с каштановыми волосами, с добрым, но печальным взглядом.       Все они были одеты дорого, все держались с достоинством, все смотрели на октагон с тем особым выражением, которое бывает у людей, привыкших владеть жизнями других. Ближе к октагону, у самой сетки, стояли ещё две фигуры. Одна, мужчина лет семидесяти, с длинной седой бородой, с проницательными голубыми глазами, в эксцентричном фиолетовом костюме в серебряную звездочку, который выделялся на фоне строгих нарядов остальных. Он опирался на трость и смотрел на октагон с каким-то грустным интересом, словно наблюдал не за боем, а за чем-то более глубоким.       Рядом с ним стоял Северус, высокий, худощавый, в чёрной рубашке с закатанными рукавами, с тёмными волосами, падающими на лицо, с острым профилем и чёрными глазами, в которых читалось напряжение. Он смотрел на неё, и в его взгляде Гермиона прочитала предупреждение, напутствие, требование. «Не подведи. Будь умной. Бей в голову.»       Она едва заметно кивнула, давая понять, что поняла.       — Бойцы, приготовиться! — скомандовал Блейз, отступая к краю октагона.       Гермиона и Нимфадора подошли к центру, встав друг напротив друга на расстоянии вытянутой руки. Соперница протянула руку для приветствия, жест уважения, который сохранялся даже в этом жестоком мире. Гермиона ответила, коротко пожав её ладонь. Кожа у Нимфадоры была тёплой, сухой, рукопожатие твёрдым. В её глазах мелькнуло что-то странное, удивление, узнавание, словно она видела Гермиону раньше. Но через секунду это выражение исчезло, сменившись холодной сосредоточенностью.       Обе отступили на шаг, приняв боевые стойки. Гермиона встала в классическую боксёрскую позицию. левая нога впереди, правая сзади, вес распределён равномерно, колени слегка согнуты, корпус развёрнут вполоборота, руки подняты, защищая лицо. Левая рука чуть выше, готовая к джебу, правая у подбородка, готовая к кроссу. Подбородок опущен, взгляд сфокусирован на центре груди противника, так учил Северус, так можно видеть всё тело целиком, предугадывать движения.       Нимфадора приняла стойку каратэ, более открытую, с руками, разведёнными в стороны, с высоко поднятыми ладонями, с одной ногой впереди, готовой к резкому удару. Её вес был смещён на заднюю ногу, что позволяло быстро наносить удары передней.       Блейз поднял руку, оглядываясь на них обеих, проверяя готовность. Потом резко опустил её вниз, и гонг ударил, резкий, металлический звук, разнёсшийся по залу и заставивший толпу взреветь.       Бой начался.       Оба бойцы начали кружить по октагону, двигаясь по часовой стрелке, изучая друг друга. Гермиона держала руки высоко, не спуская глаз с противника, анализируя каждое движение. Нимфадора двигалась лёгко, пружинисто, на носках, готовая в любой момент сорваться в атаку или уйти в защиту. Её взгляд был сосредоточенным, оценивающим.       Прошло несколько секунд напряжённого ожидания, когда каждая пыталась понять, кто сделает первый шаг. Толпа гудела, выкрикивая имена, требуя действия. Гермиона чувствовала, как адреналин разливается по венам, обостряя восприятие, ускоряя реакции. Сердце билось ровно, дыхание контролировалось.       И тут что-то изменилось в глазах Нимфадоры. Какое-то осознание, какая-то мысль, промелькнувшая и тут же погребённая глубоко. Она нахмурилась на долю секунды, словно пытаясь вспомнить что-то важное, но потом встряхнула головой, отбрасывая мысль, и сорвалась в атаку.       Первый удар был молниеносным, прямой удар ногой в корпус, нацеленный в солнечное сплетение. Гермиона отреагировала инстинктивно, опустив руки и заблокировав удар предплечьями. Удар был сильным, и она почувствовала, как кости в руках отозвались болью, но блок сработал. Нимфадора тут же отдёрнула ногу, вернувшись в стойку, и последовала серия быстрых джебов левой рукой, три удара подряд, нацеленные в голову.       Гермиона уходила в сторону, уклоняясь от первого, блокируя второй правой рукой, пропуская третий мимо головы. Она контратаковала, быстрый джеб левой в лицо противника, проверяя реакцию. Нимфадора отклонилась, уйдя с линии атаки, и ответила круговым ударом ноги в бедро.       Удар достиг цели, и Гермиона почувствовала, как мышцы бедра взорвались болью. Лоу-кик, одна из самых неприятных техник, которая быстро лишает ноги подвижности. Она стиснула зубы, не показав виду, и продолжила двигаться, не давая противнику закрепить успех.       Обе снова начали кружить, и Гермиона заметила кое-что интересное. Нимфадора начала менять стиль. Её стойка становилась более закрытой, руки поднимались выше, защищая голову, она копировала боксёрскую манеру. Это было странно и в то же время логично. «Адаптируется к стилю противника», — вспомнила Гермиона слова Блейза. Значит, соперница пыталась бить её её же оружием.       Но в этом была ошибка. Нимфадора могла копировать стойку, могла копировать движения, но она не могла скопировать годы тренировок, не могла скопировать инстинкты, не могла скопировать то, что было заложено в мышечной памяти. А у Гермионы был другой козырь, она умела читать противника, находить слабые места, видеть ошибки.       И она уже видела первую. Когда Нимфадора переходила в боксёрскую стойку, её задняя нога оставалась слишком прямой, не сгибалась в колене, как должна. Это делало её медленнее при отступлении, это делало её уязвимой для атаки в корпус. Гермиона решила проверить. Она сделала шаг вперёд, нанесла быстрый джеб левой, отвлекающий манёвр. Нимфадора блокировала, и в этот момент Гермиона нанесла правый кросс в корпус, целясь под рёбра с левой стороны.       Удар прошёл. Кулак утонул в мягких тканях, и Гермиона почувствовала, как противник дёргается, выдыхая воздух. Но Нимфадора не отступила, вместо этого она схватила Гермиону за плечи и рванула вперёд, одновременно выбрасывая колено вверх, целясь в живот.       Гермиона успела напрячь пресс, но удар всё равно был болезненным. Она попыталась вырваться, но Нимфадора держала крепко, прижимая к себе, и начала методично наносить короткие удары коленями в корпус. Раз, два, три, каждый удар выбивал воздух, заставлял морщиться от боли.       Толпа взревела, чувствуя, что одна из бойцов получила преимущество. Гермиона слышала крики, но не различала слов, всё слилось в единый гул. Она пыталась оттолкнуть противника, но та была тяжелее, сильнее, и держала мёртвой хваткой.       Ещё один удар коленом, на этот раз выше, под рёбра. Гермиона вскрикнула, не сдержавшись, и почувствовала, как Нимфадора начала толкать её назад, к сетке. Спина ударилась о металл, и это дало противнику ещё больше возможностей, теперь Гермиона не могла отступать, не могла уклоняться, могла только блокировать или терпеть.       Нимфадора провела комбинацию, два коротких хука в печень, потом апперкот в подбородок. Гермиона блокировала хуки, но апперкот прошёл, задев её подбородок скользящим ударом. Голова откинулась назад, и на мгновение в глазах потемнело.       Где-то вдалеке она слышала голос, знакомый, резкий, требовательный. Северус. Он что-то кричал, но слова терялись в гуле толпы и в звоне, разливающемся в ушах. Гермиона попыталась сфокусироваться, попыталась понять, что он говорит, но боль в корпусе была слишком сильной, и мысли разбегались.       Её взгляд автоматически метнулся к VIP-ложе, и она увидела Тома. Он сидел неподвижно, положив ногу на ногу, держа в руке бокал с красным вином. Его лицо было абсолютно спокойным, почти скучающим. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было ни тени беспокойства, ни тени поддержки. Только холодное ожидание. И обещание. Обещание, что если она проиграет, если она подведёт его, если она не оправдает вложенных в неё денег и времени, он накажет её. Он всегда наказывал тех, кто его разочаровывал.       Что-то внутри Гермионы щёлкнуло. Ярость, которую она держала под контролем всё это время, вырвалась наружу, обжигая изнутри. Она не собиралась проигрывать. Не собиралась давать ему повод. Не собиралась становиться ещё одной сломленной игрушкой в его коллекции.       Гермиона зарычала, низко, гортанно, почти по-звериному. Звук вырвался сам собой, из глубины груди, выражая всю накопившуюся злость, всю боль, всё отчаяние. Она упёрлась ногами в настил, напрягла мышцы и резко оттолкнула Нимфадору от себя. Та не ожидала такого сопротивления и отступила на шаг, теряя баланс.       Оба бойца замерли на пару секунд, тяжело дыша, глядя друг на друга. Кровь стучала в висках, в ушах звенело, корпус ныл от полученных ударов. Но Гермиона чувствовала, как ярость придаёт ей сил, как адреналин заглушает боль, как инстинкты берут верх над разумом.       Она зарычала снова, громче, яростнее и выплюнула капу. Та вылетела изо рта и упала на настил, оставив губы и зубы незащищёнными. Это было нарушение, капа защищала зубы и челюсть от переломов. Но здесь не было правил. Здесь можно было драться как угодно.       Зал ахнул. Толпа замерла на мгновение, не веря в то, что видит. Блейз дёрнулся было вперёд, словно собирался остановить бой, но потом замер, глядя в VIP-ложу, ожидая сигнала. Сигнала не последовало. Том просто поднял бокал к губам, отпивая вино, и махнул рукой, продолжайте.       Гермиона сорвалась с места, бросаясь вперёд. Нимфадора инстинктивно отступила, перейдя в защитную стойку, подняв руки высоко, прикрывая голову. Но Гермиона не остановилась. Она наступала, как машина, как танк, не давая противнику передышки.       Джеб левой, в голову. Блок. Кросс правой, в корпус. Блок. Хук левой, в печень. Прошёл. Нимфадора застонала, согнувшись, и Гермиона тут же провела правый хук в челюсть. Удар был жёстким, и голова противника дёрнулась в сторону.       Но Нимфадора не упала. Она отступила, качнулась, но устояла на ногах, и в её глазах вспыхнуло что-то опасное. Она контратаковала, круговой удар ногой в голову, нацеленный в висок. Гермиона попыталась уклониться, но не успела полностью. Удар задел её бровь, и кожа лопнула, выпуская струйку крови.       Боль была резкой, обжигающей. Кровь потекла по лицу, заливая глаз, и Гермиона зажмурилась, мотнув головой, пытаясь стряхнуть её. Зрение затуманилось, и на мгновение она потеряла ориентацию.       Нимфадора не упустила момент. Она провела серию ударов, джеб, кросс, хук, все в голову. Гермиона блокировала первые два, но третий прошёл, ударив в скулу. Голова дёрнулась, и мир закружился.       Но Гермиона не остановилась. Она встряхнулась, как собака после дождя, разбрызгивая кровь, и снова бросилась вперёд. Её мозг работал на автомате, анализируя, просчитывая, находя слабые места. Она видела, что Нимфадора устала. Видела, что её удары стали медленнее. Видела, что после каждой атаки она опускает левую руку чуть ниже, оставляя подбородок открытым.       И Гермиона решила бить туда.       Она сделала ложный джеб левой, отвлекающий. Нимфадора блокировала, и в этот момент Гермиона провела правый кросс, не в корпус, не в лицо, а точно в подбородок, в ту точку, которая отключает сознание, в ту точку, которая отправляет в нокаут.       Удар был точным. Кулак врезался в подбородок с такой силой, что Гермиона почувствовала, как кости в руке затрещали от отдачи. Голова Нимфадоры откинулась назад, глаза закатились, и тело начало падать.       Но Гермиона не остановилась. Она провела ещё один удар, апперкот левой, снизу вверх, вкладывая в него всю оставшуюся силу, всю ярость, всё отчаяние. Кулак ушёл под подбородок, поднимая голову противника вверх, и Нимфадора оторвалась от настила, зависнув в воздухе на долю секунды.       Потом она рухнула. Тело упало на спину, руки раскинулись в стороны, голова повернулась набок. Глаза закрыты, рот приоткрыт, из него вытекала струйка крови. Нимфадора была в нокауте.       Зал взорвался рёвом. Толпа вскочила с мест, крича, свистя, топая ногами. Одни кричали: «Брейнсторм! Брейнсторм!», другие ругались, проиграв ставки. Гул был оглушающим, давящим, заполняющим всё пространство.       Блейз бросился к упавшей, опускаясь на колени рядом с ней, проверяя пульс, дыхание. Потом поднял руку, махнув медикам, и те вбежали в октагон с носилками.       Гермиона стояла над поверженным противником, тяжело дыша, чувствуя, как адреналин постепенно спадает, уступая место боли. Корпус ныл, бровь горела, рука пульсировала. Кровь текла по лицу, капая на настил, оставляя красные пятна.       Блейз встал, подошёл к ней и поднял её руку вверх, объявляя победителя. Толпа взревела ещё громче.       Гермиона подняла взгляд к VIP-ложе. Том смотрел на неё, и на его губах играла лёгкая, почти незаметная улыбка. Он кивнул. один раз, коротко. Одобрение. Она выполнила задачу. Она выиграла.       Но это была только первая половина. Впереди ждал второй бой. И она должна была выиграть и его.

***

      Тридцать минут. Всего тридцать минут дали ей на восстановление между боями. Это было жестоко даже по меркам этого места, где жестокость была нормой, где человеческие жизни стоили не больше, чем ставки, которые на них делали.       Гермиона сидела на холодном полу туалета, единственного места, где она могла побыть одна, где не было камер, где не было зрителей, где не было Тома. Туалет был таким же убогим, как и вся остальная подвальная часть клуба, грязная плитка на стенах, треснувшая раковина, зеркало с облупившейся рамой по краям, тусклая лампочка под потолком, мигающая с раздражающей периодичностью.       Она сидела, прислонившись спиной к стене, вытянув ноги, и пыталась отдышаться. Каждый вдох отдавался болью в рёбрах. Нимфадора хорошо поработала, и синяки уже наливались под кожей, окрашивая её в фиолетово-жёлтые оттенки. Левая бровь горела огнём, рассечение было глубоким, и кровь продолжала сочиться, несмотря на то, что Гермиона прижимала к ране смоченное холодной водой бумажное полотенце.       Рядом с ней на полу лежала небольшая аптечка, жалкий набор из пластыря, бинта, антисептика и нескольких обезболивающих таблеток. Это было всё, что ей разрешили взять. Никакого врача, никакой профессиональной помощи, никакого льда для синяков. Том запретил. Сказал, что она выступила отвратительно, что еле справилась с первым противником, что не заслуживает медицинской помощи. Что должна научиться побеждать чисто, без получения критичного урона, потому что только так можно зарабатывать ему деньги.       Гермиона стиснула зубы, отгоняя накатывающую волну ярости и отчаяния. Не время. Не место. Нужно сосредоточиться на том, что можно контролировать на своём теле, на своих ранах, на подготовке ко второму бою.       Она встала, пошатнувшись, и подошла к раковине. В зеркале на неё смотрело чужое лицо, бледное, с синяками под глазами, с рассечённой бровью, из которой продолжала сочиться кровь, с запёкшимися губами, с грязными разводами пота и крови на щеках. Волосы растрепались, несколько кудрчвых прядей выбились из кос, прилипая к влажной коже.       Гермиона включила холодную воду и подставила лицо под струю. Ледяная вода обожгла кожу, заставив вздрогнуть, но это помогло прояснить мысли, помогло вернуть концентрацию. Она умылась, смывая кровь и пот, потом набрала в рот воды и прополоскала, выплёвывая розоватую жидкость в раковину. Во рту чувствовался металлический привкус, где-то прикусила щёку или язык.       Вытерев лицо полотенцем, Гермиона взяла аптечку и начала обрабатывать раны. Сначала бровь, она смочила ватный диск антисептиком и приложила к рассечению. Боль была резкой, обжигающей, и Гермиона зашипела сквозь зубы, но не отняла руку. Антисептик должен был предотвратить заражение, хотя в этих антисанитарных условиях шансы на инфекцию были высоки.       Потом она взяла пластырь, обычный, аптечный, совершенно не предназначенный для глубоких рассечений и попыталась стянуть края раны, заклеив их. Получилось криво, неаккуратно, но хотя бы кровотечение остановилось. На какое-то время.       Синяки на рёбрах она не могла обработать, только прощупала пальцами, проверяя, нет ли переломов. Боль была сильной, но кости, кажется, целы. Просто ушибы. Просто адская боль при каждом вдохе. Ничего особенного.       Гермиона достала из аптечки две таблетки обезболивающего и запила их водой из-под крана. Они подействуют минут через двадцать, как раз к началу боя. Не уберут боль полностью, но притупят, сделают её терпимой.       Она снова посмотрела на своё отражение. Лицо всё ещё было бледным, но глаза горели лихорадочным блеском. Это был взгляд загнанного зверя, который знает, что пути назад нет, что впереди только бой, только борьба, только выживание любой ценой.       Гермиона выпрямилась, расправив плечи. Заново затянула липучки на перчатках. Поправила косы, заправив выбившиеся пряди. Сделала несколько глубоких вдохов, игнорируя боль в рёбрах. Нужно входить в состояние. Нужно отключить эмоции. Нужно стать машиной.       За дверью туалета послышались шаги, и через мгновение дверь распахнулась. На пороге стояла та же рыжеволосая девчонка, что приходила перед первым боем. Её лицо было напряжённым, в глазах читалось беспокойство.       — Пора, — сказала она тихо, и в её голосе звучало что-то похожее на сочувствие.       Гермиона кивнула, не произнося ни слова. Горло пересохло, и она не была уверена, что сможет выдавить из себя что-то членораздельное. Она подобрала аптечку, бросив её в угол — больше она не понадобится — и направилась к выходу.       Коридор встретил её тем же тусклым светом и спёртым воздухом. Гул толпы доносился издалека, усиливаясь с каждым шагом. Гермиона шла медленно, сохраняя дыхание ровным, не позволяя боли сбить ритм. Каждый шаг отдавался в рёбрах, каждое движение напоминало о полученных ударах. Но она шла. Потому что другого выбора не было.       Металлическая дверь, ведущая в основной зал, скрипнула, открываясь, и Гермиона снова оказалась у лестницы. Гул толпы превратился в рёв, видимо, зрители уже знали, что сейчас начнётся второй бой, что победительница первого поединка выйдет снова, что зрелище будет ещё более жестоким, потому что одна из бойцов уже измотана, уже ранена, уже на пределе.       Гермиона начала спускаться по лестнице, держась за перила. Прожекторы ударили в глаза, заставив прищуриться. Толпа взревела, увидев её, скандируя: «Брейнсторм! Брейнсторм!» Кто-то свистел, кто-то кричал оскорбления, кто-то делал новые ставки.       Она дошла до октагона, и дверца в сетке открылась, впуская её внутрь. Настил под ногами всё ещё хранил следы первого боя, тёмные пятна крови, которые не успели вытереть. Гермиона прошла в центр, и прожекторы снова ослепили, окружив ореолом света.       Её взгляд автоматически метнулся к противоположной стороне октагона, где должен был появиться второй боец. Дверца открылась, и в клетку вошёл мужчина.       Гермиона узнала его сразу. Узнала бы даже в темноте, даже спустя годы, даже если бы он изменился до неузнаваемости. Потому что это лицо было выжжено в её памяти огнём, потому что это лицо снилось ей в кошмарах, потому что это лицо принадлежало человеку, который сделал её школьные годы адом.       Драко Малфой.       Он вошёл в октагон с привычной для себя грацией, свойственной прирождённому аристократу. Высокий, атлетически сложенный мужчина с платиновыми волосами, коротко остриженными по бокам и чуть длиннее сверху, зачёсанными назад, придавал ему ещё более выразительный внешний вид. Лицо обладало правильными чертами, подчеркнутыми холодным выражением превосходства, которое было характерно только ему одному. Серые глаза смотрели жёстко и оценивающе, словно заранее зная исход поединка.       Его костюм был выполнен из дорогих материалов безупречного качества. Чёрные спортивные шорты имели стильный минималистичный дизайн, обтягивали тело, подчёркивая каждый мускул, демонстрируя идеальную физическую форму. Обнажённый торс украшали несколько профессиональных татуировок, каждая из которых имела глубокий смысл и была выполнена известным мастером. Особенно выделялась крупная татуировка на правом плече, стилизованная змея, обвивающая меч, выполненная с филигранной точностью и утончённой детализацией.       Перчатки без пальцев также отличались высоким качеством исполнения, мягкая коженная поверхность сочеталась с надёжными креплениями, обеспечивающими плотную фиксацию на руке. В целом образ Драко Малфоя излучал уверенность, богатство и власть, резко контрастируя с простой и скромной экипировкой Гермионы Грейнджер.       Драко прошёл в центр октагона, и их взгляды встретились. В его глазах мелькнуло узнавание, сначала удивление, потом понимание, потом что-то похожее на злорадство. Он узнал её. Конечно, узнал. Семь лет прошло, но некоторые вещи не забываются.       Гермиона почувствовала, как внутри всё сжалось. Из всех возможных противников ей попался именно он. Драко Малфой, сын влиятельного бизнесмена, наследник огромного состояния, золотой мальчик, который всегда получал всё, что хотел. Драко Малфой, который издевался над ней в школе, называл грязнокровкой, насмехался над её происхождением, над её одеждой из массмаркетов, над её старыми учебниками, над тем, что у неё было недостаточно денег.       Она перевела взгляд на VIP-ложу, и сердце ёкнуло. Там, рядом с Томом, сидели двое, мужчина и женщина, которых она не узнала сразу. Люциус Малфой, высокий, с длинными платиновыми волосами, зачёсанными назад, с холодным лицом, с тростью в руках, с тем же выражением надменного превосходства, что и у его сына. Рядом с ним Нарцисса Малфой, элегантная блондинка в дорогом платье, с идеальной причёской, с жемчужным ожерельем на шее, с лицом, на котором застыло выражение холодной отстранённости.       Значит, Драко здесь не случайно. Значит, его родители пришли посмотреть, как их сын дерётся. Значит, это семейное мероприятие.       Гермиона продолжила осматривать VIP-ложу, и её взгляд наткнулся на ещё одну фигуру. Нимфадора, её соперница из первого боя, сидела на краю, и рядом с ней была женщина постарше, очень похожая на неё. Те же светлые глаза, те же резкие скулы, та же форма лица. Мать. Определённо мать. Женщина склонилась к дочери, внимательно осматривая её лицо, трогая синяки, проверяя рассечения. В её движениях читалась забота, тревога, любовь.       Что-то болезненно сжалось в груди Гермионы. Когда она в последний раз чувствовала материнскую заботу? Когда в последний раз кто-то осматривал её раны не для того, чтобы оценить, сможет ли она драться дальше, а просто из заботы? Семь лет назад. Когда мама была ещё жива. Когда жизнь была другой.       Она подумала о Роуз, своей младшей сестрёнке, которой сейчас шестнадцать. Роуз повезло чуть больше. У неё была Гермиона. Старшая сестра, которая взяла на себя долг отца, которую собственный отец продал в рабство Реддлу.       Блейз Забини вошёл в октагон, и гул толпы постепенно стих. Рефери прошёлся взглядом по бойцам, потом повернулся к зрителям, поднимая руку.       — Дамы и господа! — его голос разнёсся по залу через динамики. — Третий бой вечера! Победительница первого поединка, Брейнсторм, —он указал на Гермиону, — встречается с новым противником!       Толпа взревела, приветствуя объявление. Гермиона стояла неподвижно, не отрывая взгляда от Драко. Тот смотрел на неё с той же надменной усмешкой, с тем же выражением превосходства. Словно она была не противником, а досадной помехой, которую нужно убрать с дороги.       — Справа от меня, — продолжал Блейз, поворачиваясь к Драко, — боец, известный под кличкой Слайвер!       Драко поднял руку, приветствуя толпу, и та ответила рёвом. Видимо, у него тоже были фанаты. Много фанатов.       — Слайвер — мастер кикбоксинга, — объявил рефери. — Его стиль, не грубая сила, а точность. Он бьёт по уязвимым местам, находит слабости противника и использует их. Его рекорд, двадцать восемь побед, две ничьи, три поражения. Поприветствуем его!       Зал взорвался аплодисментами и криками. Гермиона быстро прикинула в уме — двадцать восемь побед это очень много. Это профессионал высокого уровня. Это тот, кто знает, что делает, кто не совершает ошибок, кто не даст лишнего шанса.       И он не очень свежий. Он дрался сегодня. Он такой отдохнувший какой мог быть, но без серьёзных без травм, без усталости. А она измотана, ранена, на пределе. Шансы были не в её пользу.       Блейз подозвал обоих бойцов в центр октагона. Гермиона и Драко подошли, встав друг напротив друга на расстоянии вытянутой руки. Рефери начал объяснять правила, те же, что и в первом бою. Бой до нокдауна, без раундов, без перерывов.       Драко протянул руку для приветствия, и Гермиона автоматически ответила. Их ладони сомкнулись, и в этот момент он наклонился ближе, его губы изогнулись в усмешке, и он произнёс тихо, так, чтобы слышала только она:       — Грейнджер. Не думал, что увижу тебя здесь. Грязнокровка в клетке. Как символично.       Гермиона сжала челюсти, не отвечая. Она знала, на что он идёт. Он пытается вывести её из равновесия, пытается разозлить, пытается заставить совершить ошибку. Это была психологическая игра, и она не собиралась поддаваться. Они разомкнули руки и отступили на шаг, принимая боевые стойки. Гермиона встала в свою привычную боксёрскую позицию — левая нога впереди, руки высоко, защищая лицо, подбородок опущен, взгляд сфокусирован на центре груди противника. Драко принял стойку кикбоксинга — более открытую, с руками, разведёнными чуть шире, с ногами, готовыми к быстрым ударам.       Блейз поднял руку, оглядываясь на них обеих, проверяя готовность. Потом резко опустил её вниз, и гонг ударил — резкий, металлический звук, разнёсшийся по залу.       Бой начался.       Драко не стал выжидать, как Нимфадора. Он сразу перешёл в атаку, сокращая дистанцию быстрыми шагами. Первый удар был молниеносным — лоу-кик в переднюю ногу, нацеленный в бедро. Гермиона успела поднять ногу, блокируя удар голенью, но отдача была болезненной. Драко тут же последовал серией джебов — три быстрых удара левой рукой в голову.       Гермиона уклонилась от первого, заблокировала второй, третий прошёл мимо. Она контратаковала — правый кросс в корпус, целясь под рёбра. Удар достиг цели, но Драко напрягся, и кулак утонул в твёрдых мышцах пресса, не причинив особого урона.       Он усмехнулся, отступая на шаг, и снова заговорил — голос тихий, насмешливый, слышный только ей.       — Всё ещё дерёшься, как девчонка из трущоб. Никакой техники. Никакого стиля. Просто машешь кулаками и надеешься, что повезёт.       Гермиона не ответила, продолжая двигаться по кругу, изучая противника. Она видела, что Драко пытается спровоцировать её, и не собиралась давать ему такого удовольствия. Но его слова жгли, цеплялись за старые раны, за старые обиды.       Драко снова атаковал, комбинация из джеба, кросса и хука, все удары в голову. Гермиона блокировала первые два, но хук прошёл, задев её скулу. Боль была резкой, и она качнулась, но устояла на ногах.       — Слабая, — продолжал Драко, кружа вокруг неё. — Всегда была слабой. Помнишь школу, Грейнджер? Помнишь, как ты пряталась по углам, чтобы я тебя не заметил? Помнишь, как ты плакала в туалете после того, как я вылил на тебя краску?       Гермиона стиснула зубы так сильно, что челюсть заболела. Она помнила. Конечно, помнила. Она помнила каждое унижение, каждое оскорбление, каждую насмешку. Но это было в прошлом. Сейчас она не та испуганная девочка. Сейчас она боец.       Она перешла в атаку — быстрый джеб левой, отвлекающий, потом правый кросс в голову. Драко уклонился, уйдя с линии атаки, и ответил круговым ударом ноги в корпус. Удар прошёл, врезавшись в рёбра, и Гермиона вскрикнула, не сдержавшись. Боль взорвалась в груди, напоминая о синяках от первого боя.       — Ушиблась? — насмешливо протянул Драко, и в его голосе звучало злорадство. — Бедная грязнуля. Надо было остаться дома, а не лезть в клетку с настоящими бойцами.       Что-то внутри Гермионы щёлкнуло. Она сорвалась с места, бросаясь вперёд, нанося серию ударов — джеб, кросс, хук, апперкот — все в голову, все с максимальной силой. Драко блокировал, отступал, уклонялся, и на его лице играла та же надменная усмешка. Он добился своего. Он вывел её из равновесия.       И он воспользовался этим. Когда Гермиона провела очередной кросс, он нырнул под удар, схватил её за талию и провёл бросок — быстрый, технически чистый, отправив её на настил. Гермиона упала на спину, и воздух выбило из лёгких. Драко не стал переходить в партер, вместо этого отступив на шаг, давая ей подняться.       — Вставай, грязнокровка, — сказал он, и в его голосе звучало презрение. — Я ещё не закончил с тобой.       Гермиона поднялась, тяжело дыша, чувствуя, как в груди разливается боль. Обезболивающее ещё не подействовало, и каждый вдох был пыткой. Но она не собиралась сдаваться. Не собиралась давать ему удовольствие видеть её поверженной.       Она снова приняла стойку, и они продолжили кружить по октагону. Толпа гудела, выкрикивая имена, делая ставки. В VIP-ложе все наблюдали за боем с разными выражениями на лицах.       Люциус и Нарцисса Малфой сидели с каменными лицами, не выражая никаких эмоций. Но Гермиона заметила, как Люциус слегка наклонился вперёд, когда Драко провёл бросок, заметила, как Нарцисса сжала руки в замок, когда её сын получил удар. Они переживали. По-своему, холодно, отстранённо, но переживали.       Рядом с ними сидел Том, попивая вино, и на его лице не было никакого выражения. Он просто наблюдал, оценивал, просчитывал. Для него это был бизнес. Не больше. Но была ещё одна фигура, которая привлекла внимание Гермионы. Женщина с дикими тёмными кудрями, которая сидела, подавшись вперёд, с горящими глазами, с лицом, на котором застыло выражение маниакального интереса. Она смотрела на Гермиону так, словно видела что-то особенное, что-то интригующее. Словно изучала редкий экземпляр, достойный внимания.       Гермиона оторвала взгляд от VIP-ложи и сосредоточилась на противнике. Драко снова атаковал — комбинация из лоу-кика, джеба и хука. Гермиона блокировала лоу-кик, уклонилась от джеба, но хук прошёл, ударив в челюсть. Голова дёрнулась в сторону, и на мгновение в глазах потемнело.       — Ты всегда была никем, Грейнджер, — продолжал Драко, не давая передышки. — Грязнокровка из трущоб, которая думала, что сможет стать кем-то. Но ты так и осталась никем. Рабыней. Игрушкой. Вещью, которую используют и выбрасывают.       Его слова резали острее, чем любой удар. Потому что в них была доля правды. Гермиона действительно была рабыней. Действительно принадлежала Тому. Действительно не контролировала свою жизнь.       Но она не была вещью. Не была игрушкой. Она была бойцом. И она докажет это.       Гермиона сделала глубокий вдох, игнорируя боль в рёбрах, и заставила себя успокоиться. Отключить эмоции. Включить холодный разум. Перестать реагировать на провокации. Начать анализировать.       Она начала внимательно смотреть на Драко, изучая его движения, его стойку, его привычки. И она увидела кое-что интересное. Когда он наносил лоу-кик, он слегка отводил левую руку назад, оставляя голову открытой. Это была мелочь, доля секунды, но этого было достаточно.       Драко снова пошёл в атаку, и Гермиона ждала. Джеб, кросс, и вот он — лоу-кик правой ногой. В момент, когда он начал выбрасывать ногу, Гермиона резко шагнула вперёд, внутрь его удара, и провела правый кросс в челюсть.       Удар был точным, сильным, и голова Драко дёрнулась в сторону. Он качнулся, и в его глазах мелькнуло удивление. Видимо, он не ожидал, что она сможет контратаковать так быстро.       Гермиона не остановилась. Она провела левый хук в печень, потом правый апперкот в подбородок. Драко блокировал хук, но апперкот прошёл, заставив его отступить.       — Молчишь теперь, Малфой? — выдавила Гермиона, и в её голосе звучала ярость. — Язык проглотил?       Драко усмехнулся, вытирая кровь с губы.       — Неплохо, грязнулька. Но этого недостаточно.       Он сорвался в атаку, яростную, агрессивную, не давая ей передышки. Комбинация следовала за комбинацией: джебы, кроссы, хуки, лоу-кики, мидл-кики, удары коленями. Гермиона блокировала, уклонялась, отступала, но некоторые удары проходили, и каждый из них добавлял боли, добавлял усталости.       Они дрались так, не останавливаясь, почти пять минут. Толпа ревела, наслаждаясь зрелищем. Это был бой двух профессионалов, двух бойцов, которые знали, что делают, которые не совершали глупых ошибок, которые использовали каждую возможность.       Гермиона чувствовала, как силы покидают её. Обезболивающее подействовало, притупив боль в рёбрах, но усталость была непреодолимой. Мышцы горели, лёгкие не успевали набирать воздух, сердце билось так быстро, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.       Но она не сдавалась. Продолжала драться. Продолжала искать слабые места. Продолжала наносить удары.       Драко тоже устал. Она видела это по его дыханию, по тому, как он начал медленнее двигаться, по тому, как его удары потеряли прежнюю резкость. Но он был свежее. У него было больше сил. И он это знал.       — Сдавайся, Грейнджер, — сказал он, нанося очередной джеб. — Ты проиграла. Просто признай это.       — На хуй тебя, — выдохнула Гермиона, блокируя удар. Она контратаковала, серия быстрых джебов левой, потом правый кросс в корпус, потом левый хук в голову. Драко блокировал большинство ударов, но последний прошёл, задев его висок.       Он качнулся, и Гермиона увидела возможность. Она провела правый апперкот, целясь в подбородок, вкладывая в удар все оставшиеся силы.       Удар прошёл. Кулак врезался в подбородок, и голова Драко откинулась назад. Его глаза на мгновение потеряли фокус, и тело начало заваливаться.       Но он не упал. Он качнулся, сделал шаг назад, потряс головой, прогоняя дурноту, и устоял на ногах. Его взгляд снова сфокусировался, и в глазах вспыхнула ярость.       — Сука, — прошипел он, и сорвался в атаку.       Он бил яростно, не жалея сил, не заботясь о защите. Джебы, кроссы, хуки, апперкоты — всё в голову, всё с максимальной силой. Гермиона блокировала, уклонялась, но некоторые удары проходили. Один хук задел её бровь, и рана открылась снова, выпуская струйку крови. Другой удар прошёл в челюсть, и мир на мгновение закружился.       Гермиона отступала, пытаясь создать дистанцию, но Драко не давал. Он наседал, как машина, как танк, не останавливаясь. И вот он прижал её к сетке, и начал методично бить в корпус. Раз, два, три — короткие удары в рёбра, в печень, в солнечное сплетение.       Боль была невыносимой. Обезболивающее уже не помогало. Каждый удар выбивал воздух, заставлял корчиться. Гермиона пыталась закрыться, но руки были тяжёлыми, не слушались.       Где-то вдалеке она слышала голос Северуса — он кричал что-то, но слова терялись в гуле толпы. Она не могла разобрать, что он говорит, не могла сосредоточиться ни на чём, кроме боли.       Её взгляд метнулся к VIP-ложе. Том сидел, как всегда, спокойно, но в его глазах читалось разочарование. Холодное, безжалостное разочарование. Он уже решил, что она проиграла. Что она не оправдала его ожиданий. Что её ждёт наказание.       И рядом с ним та женщина с тёмными кудрями наклонилась вперёд ещё сильнее, и на её лице застыло выражение восторженного интереса. Она не болела ни за одного из бойцов. Она просто наслаждалась зрелищем, наслаждалась жестокостью, наслаждалась болью.       Что-то внутри Гермионы сломалось. Или, наоборот, срослось. Она не знала точно. Но ярость, которую она держала под контролем всё это время, вырвалась наружу, заполняя каждую клетку тела, вытесняя боль, вытесняя усталость, вытесняя страх.       Она зарычал, низко, гортанно, по-звериному и упёрлась руками в грудь Драко, резко оттолкнув его от себя. Он не ожидал такого сопротивления и отступил на шаг, теряя баланс.       Гермиона не дала ему восстановиться. Она сорвалась с места, бросаясь вперёд, и начала бить. Без остановки, без передышки, без жалости. Джеб, кросс, хук, апперкот, снова джеб, снова кросс. Она била в голову, в корпус, куда попадёт, вкладывая в каждый удар всю свою ярость, всю свою боль, всю свою ненависть. Драко пытался блокировать, пытался контратаковать, но она не давала ему шанса. Она была везде — перед ним, сбоку, внутри его. Она била, била, била, не останавливаясь.       Один из её ударов прошёл, правый кросс в челюсть. Голова Драко дёрнулась, и он качнулся. Гермиона тут же провела левый хук в печень, и он согнулся, выдыхая воздух. А потом она провела правый апперкот, снизу вверх, точно в подбородок, вкладывая в удар последние силы.       Кулак ушёл под подбородок, поднимая голову Драко вверх, и его глаза закатились. Тело начало заваливаться, и он упал — сначала на колени, потом на бок, растянувшись на настиле.       Зал взорвался рёвом. Толпа вскочила с мест, крича, свистя, топая ногами. Одни кричали: «Брейнсторм! Брейнсторм!», другие ругались, проиграв ставки. Гул был оглушающим, давящим, заполняющим всё пространство.       Блейз бросился к упавшему бойцу, опускаясь на колени рядом с ним, проверяя пульс, дыхание. Драко был без сознания, но дышал. Рефери поднял руку, махнув медикам, и те вбежали в октагон с носилками.       Гермиона стояла над поверженным противником, тяжело дыша, чувствуя, как адреналин постепенно спадает, уступая место невероятной усталости. Ноги подкашивались, руки висели плетьми, в глазах темнело. Она едва держалась на ногах, но держалась. Потому что не могла позволить себе упасть. Не могла показать слабость.       Блейз встал, подошёл к ней и поднял её руку вверх, объявляя победителя. Толпа взревела ещё громче. Гермиона подняла взгляд к VIP-ложе.       Том смотрел на неё, и на его губах играла лёгкая улыбка. Он кивнул — один раз, коротко. Она выполнила задачу. Она выиграла оба боя. Она доказала свою ценность.       Люциус и Нарцисса Малфой сидели с каменными лицами, но Гермиона видела, как Нарцисса сжала руки в кулаки, как её губы дрогнули. Их сын лежал на носилках, без сознания, и его уносили из октагона. Но они не двинулись с места. Не проявили эмоций. Просто сидели, как статуи.       А та женщина с тёмными кудрями откинулась на спинку кресла, и на её лице застыло выражение удовлетворённого интереса. Она смотрела на Гермиону так, словно запоминала каждую деталь, словно изучала, словно оценивала. И в её глазах горел огонь — не просто интерес, а что-то большее. Восхищение. Одержимость.       Гермиона отвела взгляд, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Этот взгляд был опасен. Этот взгляд означал, что она привлекла внимание кого-то, кто не должен был обратить на неё внимание.       Но сейчас это не имело значения. Сейчас она выиграла. Она победила. Она выжила.       И это было всё, что имело значение.