『 𝔧𝔲𝔰𝔱 𝔞 𝔏𝔬𝔰𝔢𝔯 』 🩸

Утреннее небо над городом было затянуто серой, свинцовой пеленой. Солнце лишь изредка прорывалось сквозь этот плотный покров, бросая на асфальт холодные, блеклые блики. По пустому тротуару, стараясь держаться как можно ближе к кирпичным стенам домов, шагал пятнадцатилетний Эбби. На нём была строгая школьная форма: белоснежная рубашка, отглаженная до хруста, поверх которой красовалась тёмная безрукавка, и аккуратный, почти игрушечный галстук. Белые шорты и начищенные туфли довершали образ, который казался слишком приличным для этого места. Самой странной деталью его внешности был росток — хрупкая, живая веточка с крошечным ярко-зеленым листиком, торчащая прямо из макушки. Этот отросток, ставший частью его тела, сейчас был опущен, словно реагируя на подавленное состояние хозяина. Эбби шёл в школу, низко опустив голову. Он не смотрел на прохожих, не замечал утренней суеты — его взгляд был прикован к собственным туфлям, которые мерно стучали по бетонным плитам. На лице застыла маска из страха и тихой, разъедающей тоски. Он знал, что ждёт его за дверями этого учебного заведения. Школа давно перестала быть местом для знаний; для Эбби она превратилась в ежедневный лабиринт страха, из которого не было выхода. Когда тяжёлые входные двери с лязгом закрылись за его спиной, его накрыло привычной волной школьного шума: визгливый смех, громкие разговоры, топот сотен ног. На настенных часах было 7:48. Двенадцать минут до начала занятий — крошечный отрезок времени, за который могло случиться всё что угодно. Эбби пробирался вдоль стены, стараясь стать абсолютно невидимым. Он втянул голову в плечи, пытаясь защититься от случайных взглядов. Впрочем, окружающим не было до него никакого дела. Он был для них «пустым местом», «призраком», человеком, о которого можно вытереть ноги, чтобы поднять собственную самооценку. Добравшись до своего шкафчика, Эбби с облегчением вздохнул. Он дрожащими руками открыл дверцу, выложил лишние учебники и начал закрывать её, надеясь просто пережить этот день. Но мир вокруг внезапно стих. Это было зловещее молчание, предвещающее бурю. Кто-то с силой вцепился в его волосы, дёргая назад с такой яростью, что Эбби едва не закричал. Резкий рывок — и его лицо с глухим, болезненным звуком впечаталось в холодный металл дверцы. Боль ослепила его, в голове вспыхнули искры. Его отпустили, и Эбби, не удержавшись, рухнул на колени. Слёзы, которые он так долго сдерживал, сами собой брызнули из глаз. Из носа хлынула густая, тёплая кровь, заливая подбородок и пятная безупречно белую рубашку. Он медленно, превозмогая головокружение, поднял взгляд. Перед ним, как насмешка, стояло «трио»: Оливер, Зип и Эдвард. Они выглядели так, будто только что вышли с обложки школьного альбома — безупречные отличники, любимчики учителей, чьё превосходство в этой школе было неоспоримым. — Ну что, лузер, снова пришел собирать пинки? — голос Оливера звучал так обыденно, будто он спрашивал о погоде. Эбби не успел ответить. Оливер, не раздумывая, занёс кулак и нанёс сокрушительный удар в лицо. Эбби повалился на пол, сворачиваясь в беззащитный комочек. Он чувствовал, как разбитая губа пульсирует в такт бешено бьющемуся сердцу. Затем начался ад. Тяжелый ботинок Зип врезался в живот, выбивая воздух из лёгких. Эдвард с размаху ударил ногой по спине, заставляя его всхлипнуть от невыносимой боли. Оливер же продолжал монотонно пинать его по голове, превращая утро в бесконечную пытку. Вокруг них начал собираться круг зевак. Школьники не спешили на уроки — они с интересом наблюдали за представлением. Кто-то улюлюкал, кто-то снимал происходящее на телефон, кто-то просто равнодушно попивал сок, наблюдая, как «элита» школы развлекается. Никто не двинулся с места, чтобы помочь. Эбби лежал на холодном полу, чувствуя, как с каждой минутой его надежда на спасение тает. В этой школе он был не человеком — он был жертвенным ягненком. Когда хулиганам надоело, они оставили его избитым и брошенным у шкафчика, словно ненужную вещь. Они ушли, смеясь и обсуждая планы на перемену. Толпа начала расходиться по классам, даже не удостоив его взглядом. Кто-то в спешке перешагнул через него, кто-то задел ногой — для них он уже не существовал. Когда коридор окончательно опустел и прозвенел звонок, Эбби, шатаясь, поднялся. Каждый вдох отдавался во всём теле острой, жгучей болью. Он прижал ладони к кровоточащему лицу и, спотыкаясь, направился в медпункт. Медсестра встретила его с привычным, ледяным безразличием. Она знала Эбби слишком хорошо — он часто приходил к ней в таком состоянии. Она не спрашивала «почему» и не проявляла ни капли сочувствия. Для неё он был лишь очередной работой, которую нужно сделать как можно быстрее. Резким, грубым движением она вправила ему нос. Хруст хрящей в тишине кабинета прозвучал как выстрел. Эбби не сдержал сдавленного, жалобного вскрика, когда боль прошила его насквозь. Затем пошла обработка ран спиртом. Это было похоже на пытку: жидкость жгла раны, словно раскалённое железо. Наконец, она принялась зашивать губу. Никакого обезболивающего, никаких слов утешения — только холодная сталь иглы, пробивающая нежную кожу. Эбби чувствовал каждый стежок, каждую нить, проходящую сквозь его плоть, и это ощущение было едва ли не страшнее, чем сами удары. Когда всё было закончено, медсестра, не говоря ни слова, выставила его за дверь. Эбби, с лицом, залепленным пластырями и стянутым швами, побрел в сторону класса ИЗО. Его тело ныло, одежда была испорчена, а душа казалась такой же израненной, как и его губа. Урок уже шёл, и он знал, что даже появление в таком виде не вызовет у учителей ничего, кроме раздражения.