Смотри на меня

Этот день не отличался чем-то особенным. Облака некрасиво провисали в небе, темно-серые кляксы черного перца расплывались в непонятные фигуры.  Служебная площадка у въезда на базу была огорожена невысоким металлическим забором, увенчанным колючей проволокой. По асфальту, словно застывшие змеи, расходились в разные стороны жёлтые линии разметки, деля все вокруг на заданные зоны. Грузовик с полученным товаром стоял недалеко от входа, пока двое сержантов проверяли пломбы, сверяя номера с накладными. Майор Краузер, оперевшись об борт, держал в руках папку с серийными номерами оружия: партии, которую он вместе с сослуживцами принимал в данный момент.   — Если и в этот раз не сойдётся, я отправлю всё к чёрту! Они меня уже затрахали! — прошипел капитан рядом. — Не истери, — спокойно ответил майор, не отрывая взгляда от неба. Импульсивность Смита его никогда не беспокоила, скорее занимала. Да и будем честны, не ему судить о чужой несдержанности.  Через пару минут Смит резко окликнул парней: — Вы там скоро, блядь?  — Так точно, сэр! Пломбы целы! — почти в унисон ответили сержанты.  Один из них перекусил стяжку кусачками, дверь кузова открылась.  Майор, не задерживаясь, шагнул внутрь грузовика продолжая сверку. Он методично перелистывал станицы своими грубыми длинными пальцами, сопоставляя серийные номера с маркировками на ящиках.  Как тут во время проверки он услышал звук заезжающей машины на базу. Не отвлекаясь, он завершил сверку, закрыв папку. Майор Краузер спрыгнул из кузова одним отточенным движением, тяжёлым, почти литым. Ботинки глухо ударили о бетон. Не теряя темпа, он коротко бросил приказ — закончить с поставкой и начинать выгрузку оружия. Машиной, въезжавшей на базу, оказался белый минивэн с церковной символикой на бортах. Майор без энтузиазма наблюдал, как из него выходят волонтёры с бейджами на шее. Он ещё со вчерашнего дня был осведомлен о сегодняшнем прибытии волонтеров на ближайшие месяц-два. Краузер не был человеком веры. Он являлся приверженцем, что миров управляют сила и контроль, но к религии относился больше равнодушно. Молитвы, ритуалы и демонстративная набожность казались ему не более чем привычной человеческой слабостью — предсказуемой, скучно и бесполезной. — Ну какого… — бросил Смит с явным раздражением, кивнув, в сторону со страдальческим лицом на белый минивэн. — И так забот хоть жопой жуй, а теперь ещё и с этими церковниками нянчиться, вот нужно это? — Он резко провел рукой по лицу, будто хотел скинуть с себя напряжение.  Даже не стараясь вслушиваться в нытье Смита, Краузер отметил фигуру, которую было не сложно разглядеть первой среди группы людей.  — Если нужно будем. По уставу. — ответил Краузер в своей манере.  Он лениво оглядел волонтёра снизу вверх: белые носки, поношенные синие кеды, худые икры, острые колени, длинные ноги в лёгких шортах, и только потом лицо, скрытое под козырьком кепки. По телосложению парнишка не дотягивал и до двадцати худой, угловатый, по-подростковому нескладный. Он изо всех сил напускал на себя вид «не трогай — по локоть отгрызу», но в глазах Краузера это выглядело скорее забавно. Образ также дополняли и вещи, которые точно не придавали возраста: слишком большой рюкзак за плечами, который вот-вот да сломает его, белая рубашка на несколько размеров больше словно с чужого плеча. Но что можно было отметить, так это осанка: ровная, привычка к дисциплине угадывалась без слов. Отведя взгяд, майор небрежным жестов посмотрел на часы и без лишних мыслей вернулся к делу.  — Сэм.  — Да, майор. — Примешь дальше ты, учёт занесешь позже.  Перед уходом как обычно добавил, — Без самодеятельности.  — Слушаюсь.  • Как только они с группой въехали на военную базу от волнения у Леона сильно скрутило живот. Все вокруг вызывало только одно чувство — отторжение. Ему не было интересно вертеть головой по сторонам, как это делали другие, чем откровенно его бесили.  «Полтора месяца…» — мысль застряла и не отпускала даже на секунду, повторяясь снова и снова. Он не хотел здесь находиться и естественно решение было не его. Настояла мать.  Когда она ушла с головой в религию все сломалось окончательно. Да, естественно, они всегда молились за едой, когда собирались вместе за ужином, ходили постоянно в церковь, но тогда это казалось привычкой, а не фанатичным и единственным смыслом жизни. В детстве так тем более его внутренний монолог превращался в разговор с Богом. В непростой для их семьи период, когда у матери наконец получилось разорвать круг насилия и уйти от мужа-тирана их приютила церковь. Они остались тогда буквально без ничего, и Леон должен был чувствовать благодарность, и он её чувствовал, благодарив за крышу над головой каждый раз. Но под её кровом, их жизнь начала стремительно меняться. Леону не была близка такая частота собраний.  Такое давление ему было сложно выдержать, казалось, что глаза и уши повсюду. Ощущалось, что каждое слово фиксируется и будет использовано против тебя. Поэтому со временем у Леона остался только один способ абстрагироваться и уходить в себя. И вот теперь он стоял на этой чёртовой военной базе с тяжеленным рюкзаком, просидев последние четыре часа в тесном минивэне, его мутило от усталости и злости. И походу пасмурная погода разделяла его мысли полностью.  Когда их группа из девяти человек вышла из машины, их встретил рядовой. Конечно, тот представился, но для Леона это не имело никакого значения. Он не запомнил ни как их провели к корпусу, ни как собственно он и выглядит. Но по свои знаниям он мог представить ничем не примечательную коробку с окнами. Уже внутри, в этом узком коридоре с одинаковыми дверьми по боком, военнослужащий распределил их всех по комнатам. Ну как комнатам, это громко сказано, больше походила на каморки.  — Да… дом, милый дом, — сказал Леон и с облегчением закрыл дверь за собой.  Осматривать было нечего, всё по-спартански: кровать, стол и стул.  — А занавесочки где? — пробормотал с иронией.  Скинув с плеч тяжёлый рюкзак, он упал на кровать и сразу провалился в сон. • Пожалуй, последнее, о чём Леон мечтал с утра, чтобы его разбудила Эшли. Сперва она, вероятно, постучала и в это он мог не сомневаться: воспитание не позволяло ей вести себя иначе. Но, не дождавшись ответа, решила действовать основательно. — Леон, поднимайся! Ты серьёзно? — недовольству Эш не было приделов. — Пропустишь ведь завтрак, а нам потом на раздаче ещё стоять! С утра и так все звуки ощущались острее, а её звонкий голос казался почти ультразвуком неприятно бил по ушам.  Натягивая одеяло на голову, Леон простонал что-то в духе:  — Я не пойду… — Леон, ну собирайся, пожалуйста… — через секунду добавила. — Я никуда не уйду.  Деваться уже было некуда. Он кое-как сел, пытаясь открыть глаза, но в комнате было адски светло и в голову сами полезли вчерашние мысли о занавесочках. Сейчас они были бы очень кстати. — И тебе доброе утро, Эш. — Слушай, я и так решила дать тебе подольше поспать. Я правда не хочу, чтобы ты потом голодный ходил. Леон был готов поклясться, что в этот момент она даже встала в свою любимую позу сахарницы: руки в боки. — О тебе вообще-то беспокоюсь! Постепенно выходя из состояния «Кто я? Где я? Ничего не помню», Леон пробормотал: — Ты бы видела мой рюкзак… мне его под завязку набили консервами на год вперед, — они даже успели поругаться на этой почве с матерью, так как та переживала вдруг он голодный останется, поэтому пришлось взять все.  — Короче, собирайся. Я жду на улице, — бросила Эшли и вышла. Уже через минут десять они направлялись к столовой. Говорить не хотелось от слово совсем, но Леону было неловко от этого утра. Впервые кто-то видел его таким: слабым, несобранным и это смущало, очень смущало. Голос всё ещё хрипел, но ему было необходимо разрядить обстановку, даже если ощущал неловкость только он: — Ты во сколько проснулась вообще? Сейчас даже восьми утра нет. — Леон повернул голову к Эшли, отрывая взгляд от поношенных кед, и натыкаясь на милую улыбку. Она всегда выглядела хорошо и даже сейчас не исключение: легкий макияж, аккуратная укладка. «И как она все это успевает?» — пронеслось опять в голове.  — Ну… где-то в шесть? — Честно, я так волновалась, что почти не спала. Поэтому встала пораньше и решила узнать, куда нам нужно идти. — Она смотрела на него голубыми глазами будто ждала чего-то.  — Спасибо, — получилось как-то сдавленно, но это единственное на что его хватило.  — Мы же друзья, мне не сложно, — под конец она немного затихла, а после будто что-то вспомнив тем же тоном продолжила:  — А ты представляешь, военные начинают завтракать с пяти утра! Не повезло этим ребятам, конечно. Я бы не могла так…  Так, под этот почти бессвязный утренний разговор, они дошли до столовой. Когда Леон открыл дверь, его сразу ударил гул кондиционера. Внутри было очень холодно и светло. Огромное помещение с несколькими рядами железных столов, прикрученных к полу. Это не должно было удивлять, но количество людей ударило неожиданно сильно. Их было слишком много, все в одинаковой форме. На секунду закружилась голова, и он невольно сжался. Какое-то иррациональное ощущения что за тобой следят сотни глаз, ловя каждое движения.  Леон попытался отвлечь себя от липких ощущений и проложил рассматривать столовую. На стенах висели американские флаги и плакаты с военной символикой. Первый, что бросился в глаза, — орёл, огибающий крыльями земной шар. Такое всегда отпугивало парня и больше виделось как показуха, чем реальный патриотизм. Но, с другой стороны, это всё же военная база, им ведь положено? Далее Леон заметил умывальники и коричневые баки на тележках с напитками.  — Оо, Леон, смотри! Наши! — Эшли показала на небольшой стол, где уже сидела их группа.  Они быстро подошли и поздоровались. Ральф — прихожанин в их церкви, а также по совместительству является куратором в поездке сообщил, что у них отдельная линия раздачи, чтобы не стоять в общей очереди и не мешать военным.  Они с Эшли взяли уже заготовленные подносы, предварительно показав бейджи, и сели за стол. Пока группа оживленно беседовала о чем-то, Леон осторожно все рассматривал. Ощущения повышенного внимания никуда не делось. — Эй, ты как? — тихо спросила Эшли. — Весь бледный, хочешь воды?, — она слегка коснулась его руки, словно поддерживая.  — Все хорошо — коротко ответил Леон быстро мазнув по ее лицу взглядом.  Они с Эшли действительно стали хорошими друзьями за это время. Парень иногда ловил себя на мысли, что ему повезло, без неё было бы куда тяжелее и невыносимей.  Познакомились они в тот же день, когда семью Кеннеди приютили в приходе. После службы она просто подошла, протянула руку и заговорила с ним без тени неловкости. Их первая встреча до сих пор отзывалась теплом в груди и согревала его уже больше трёх лет. В то непростое время для Леона было особенно важно чувствовать себя нужным, даже просто выслушанным. И то, как заботилась о нем Эшли, ни заботился никто. Именно поэтому чувство неловкости из-за недосказанности и её надежд на нечто большее медленно съедало изнутри. Но ради неё Леон старался. Старался быть хотя бы надёжным другом.  И у него не плохо получалось. Он смог приучить себя быть постоянно собранным: следить за движениями, интонациями в голосе. Это стало неотъемлемой частью его, но, конечно, порой сдерживать свою суть бывало крайне сложно.  За всеобщим шумом в столовой Леон рассеянно скользил по залу глазами, не вслушиваясь в разговоры за столом, и даже не пытаюсь вступить в полемику. И случайно зацепился за фигуру в шеренге: широкие плечи, туго обтянутые формой, которая выгодно подчеркивала накаченное тело, сильная длинная шея, высокий рост. Парень что-то увлечённо объяснял стоявшему рядом другу, активно жестикулируя.  Леон невольно сглотнул и опустил глаза на поднос. Он давно заметил за собой эту особенность: внимательно смотреть и долго задерживаясь, акцентуируя на том, на чем не следовало бы. И поэтому каждый раз старался одёргивать себя, будто ловил на чём-то постыдном.  В его семье к таким вещам относились жёстко. Религиозность, в которой он вырос, отвечала на все вопросы и не оставляла места под сомнения.  Однажды за обедом они смотрели фильм и одной из сцен стала травля школьника из-за ориентации. Леон тогда ещё не до конца понял, почему это его так задело. Зато хорошо запомнил, с какой злостью отец бросил фразу, что «таких нужно истреблять». Эти слова осели в памяти особенно глубоко. И когда его взгляд останавливался дольше положенного, например, на мужских руках, он всегда вспоминал тот совместный просмотр фильма. — Ребят, если все закончили, давайте выдвигаться. Уже почти полдевятого, нам нужно успеть всё разобрать, — громко сказал Рафаэль. Все встали, по пути оставляя подносы на линии для посуды. Идти оказалось недалеко: за административными зданиями располагались склады с большим ангаром. У ворот стоял погрузчик и несколько деревянных поддонов.  Внутри ангар казался ещё больше, чем снаружи. Вдоль стен тянулись металлические стеллажи, заставленные коробками и пластиковыми контейнерами, а также стояли ящики с каким-то серийными номерами. Навстречу им вышла женщина лет сорока в строгом костюме с вышивкой (ACS) Army Community Service. Она дружелюбно представилась сотрудницей службы поддержки, поблагодарила волонтёров за помощь и показала место их работы. Длинные столы, коробки с маркировками, скотч, канцелярские ножи, ручки  — всё, что могло понадобиться. Рафаэль быстро распределил внутри их группы задачи. Леону достались коробки с одеждой, вскрывать и раскладывать по стопкам. Эшли сортировала мелкие предметы гигиены. Работа пошла очень быстро, не было даже времени передохнуть. Картон шуршал под ножом, трещал скотч, гулко разносились шаги. Иногда Леон лишь краем глаза замечал, как в ангар заходили сотрудники, что-то коротко уточняют и снова уходили.  Перед входом уже собралась толпа: ветераны, жёны с детьми. Работники базы проверяли их карточки на планшетах. Вход был только по пропускам, их имели все семьи военнослужащих.  Леон же в свою очередь сверял штрихкоды на карточках с тем, что нужно выдать каждому, стоя за столом. После получения люди расписывались, и на их место вставали следующие. К нему подошла женщина с мальчиком лет пяти и протянула карточку. Ребенок стоял рядом, крепко прижимая к груди маленький плюшевый самолётик из коробки с детскими наборами. Такие же лежали на столе у Леона. — Извините, сэр… — неловко улыбнулась женщина, указывая на набор на столе. — Можно взять два? У нас ещё второй ребёнок, но он совсем маленький, я не смогла его взять с собой. Формально им полагался только один комплект и отметка о выдаче уже стояла в списке. Но Леон даже не задумывался. Мальчик был такой милой кнопкой, и так трогательно держал игрушку, что он молча протянул женщине второй набор. — Конечно, возьм… — договорить он не успел.  За спиной раздался голос.  — Импровизируете? От неожиданности парень чуть не подпрыгнул. Дыхание сбилось, а сердце заколотилось быстро и гулко; словно Леона поймали на чем-то ужасном.  Хотелось сжаться и исчезнуть, но вместо этого он словно по инерции выровнял спину еще сильнее, будто что-то внутри не могло противиться такому тонну. Тело реагировало намного быстрее мыслей.  Человек позади явно не сулил ничего хорошего, но Леон всё же обернулся. «Твою мать», — пронеслось в голове у несчастного. Взгляд сразу зацепился за значок на красном берете — золотой дубовый лист. Память не могла подвести: отец, служивший в армии, в детстве доводил его до истерик, заставляя запоминать отличия званий по нашивкам. Да уж, никогда не знаешь, когда что-то может пригодится. Перед ним стоял майор и еще сто процентов какого-то супер подразделения. Леон так ещё надеялся остаться незамеченным.  Мужчина стоял совсем близко. Мысль промелькнувшая одним кадром, что он, возможно, наблюдал за ним уже какое-то время, ударила сильно. Придя в себя, Леон перевел глаза с берета и замер, уставившись на лицо со шрамом. Хищная внешность словно поглощала целиком, не позволяя отклониться от нее ни на секунду. Но что удивляло, подсознательно от мужчины не сквозило опасностью, а лишь холодом, спокойствием и тяжелой уверенностью человека, который привык к непреклонному послушанию.  Голубые, неподвижные глаза смотрели прямо на него. В голове было пусто, но вроде Леон выдал из себя что-то связное. За что не будет стыдно, когда этот момент он станет проучивать перед сном тысячи раз.  — Сэр… у них двое детей. Это всего лишь игрушки, — он старался говорить чётко. Глаза военнослужащего были только на нем. Леон невольно скользнул взглядом по тонким губам и едва заметил, как уголки слегка тронулись вверх. — Я понимаю, — спокойно произнёс тот. — Но у следующих в очереди тоже двое детей.  Тон оставался таким же ровным, но Леону показалось, будто этими словами его ощутимо шлёпнули по щеке — не больно, не грубо, а показательно. С каким без лишних слов ставят на место. — Что вы будете делать, если им не достанется? Леон чувствовал себя по уши в дерьме. Будто его, несмышлёного, методично учат уму-разуму. Разница в росте только усиливала это ощущение, заставляя рядом с мужчиной чувствовать себя почти ничтожным. А его манера не повышать голос, а просто задавать вопросы била куда сильнее любого крика. Майор без интереса склонил голову вниз, ожидая ответа. В груди у Леона разлилось горячее, неприятно-щекочущее напряжение от этого жеста. Он сам не понял, почему вместо того, чтобы отвести взгляд, снова задержался на едва заметной ухмылке тонких губ.  Честно говоря, Леон не знал что ответить. Широкая грудь и скрещенные руки, увитые венами, на ней — все это выбило любые мало-мальские мысли из головы, оставляя на месте лишь тупую пустоту.  Но парень резко выдохнул, ощущая поднявшиеся из нутра кипящую злость на себя. И вылилось это в то, вот что вылилось: — Попытаюсь объяснить почему система важнее ребёнка! С проследим словом, он уже понял какую чушь сморозил. — Смелая формулировка, — ровно заметил мужчина, — Я посмотрю на это. Наблюдая за этим странным разговором, женщина, которая стояла все это время на том же месте, переводила взгляд то с одного, то на другого. И когда ребенок сам потянулся за игрушкой на столе, она незамедлительно отдернула его, выходя из оцепенения. Что-то неловко промямлив, она взяла под ручку свою пуговку и унеслась со всех ног.  Майор, не придав этому никакого значения, лишь добавил, сверяя уже что-то в своей папке: — Советую повторно ознакомиться с инструктажем. И не подписывать документы не глядя. Отступив на шаг, майор бросил поставленным голосом:  — Следующий. На пустое место уже встал кто-то другой. Очередь двигалась дальше, не задерживаясь ни на секунду.  Леон продолжил работу, стараясь придти в себя. Ему очень хотелось верить, что эта сцена осталась без внимания.  А ещё сильнее ему хотелось верить, что никто не заметит, как пылают его щёки.