Смотри на меня

Хотелось навсегда выжечь из памяти тот жалкий приступ слабости. Парень всё ещё лежал в той же позе, уставившись в потолок. Руки были раскинуты вдоль тела словно сил не осталось совсем, даже на привычный контроль с самим собой. Обычно оставаясь наедине, он не позволял себе лишнего, отгоняет порывы непристойного и порочного.  Да что уж говорить, если даже видео с цензором восемнадцать плюс были ничем не примечательные. Точнее… они никогда бы не уличили смотрящего в распутности и в чем-то неправильном.  На экране Леона телефона всегда было «правильно»: мужчина и женщина, без лишних вопросов. Только с взрослением парень стал замечать закономерность: его затуманенный, возбужденный взгляд цеплялся за женский образ ни как за объект желания обладать, а его роль и суть. Какого это является нуждой больших рук, которые так бесцеремонно трогают тело и проникают под сам кожу.  Именно это и пленило его взгляд, захватывая все мыслями. Это была ни большая мягкая женская грудь, ни покатые бедра, а беспомощность и оголенные эмоции, которые он мог чувствовать через экран.  Будоражила сама суть подчиняя.  И он находил это таким красивым.  У него на телефоне были сохранены около десятка роликов, которые нравились ему до звезд перед глазами. Которые он уже пересматривал не первую сотню раз: сцены, где девушкам заламывают руки, тянут за волосы или наваливается сверху. В такие секунды Леон замирал, переставал дышать, не в силах отвернуться, то ли от смущения, то ли от чего-то другого, куда более навязчивого.  Также он ни раз себя ловил, что выбирал видео, где мужчина намного крупнее, массивнее, чем обычно. Когда над хрупкой фигурой нависает что-то огромное, непреклонное. Почти пугающее. И каждый раз одна и та же мысль тихо проскальзывала в голове: А каково это быть на ее месте?  Когда твоё тело используют лишь с одной целью — удовлетворения чужих потребностей. Хруст свежего постельного белья вернул парня в реальность. Леон скользнул взглядом по комнате из-под полуопущенных век. Закатное солнце медленно просачивалось сквозь окно, растекаясь тёплыми полосами по стене. На душе осталось только вязкое спокойствие, не умиротворяющее, а опустошающее. Слишком много всего для человека, который привык, что все в его жизни выстроено до мелочей. И любое колебания воспринимается, как трещина в детально выстроенном им безопасном мире. Еле поднявшись с кровати, парень стянул с себя грязную одежду и поплёлся в душ. Горячая вода разморила тело, немного расслабила мышцы, но отголоски тревожность словно так никуда не и уходили. Ком по-прежнему стоял поперёк горла, тяжёлый и упрямый.  Единственным выходом казалось полностью перевести мысли в другое русло. Нужно было позвонить матери и обсудить ремонт, и ее временный переезд.  Выходя из ванной, Леон на ходу вытер волосы полотенцем и принялся искать телефон в ворохе одеяла. Экран коротко вспыхнул, на нём по-прежнему стояли стандартные обои с серыми разводами. Кажется, они не менялись с самого дня покупки.  Несколько секунд Леон смотрел на контакт. В голове было пусто.  Нажав кнопку вызова, он подошёл к окну, наблюдая за густеющим сумраком улицы. Так быстро потемнело или он был в душе настолько долго?  Медленно дыша, парня то и дело накрывало сильным смущением.  Но когда в динамике щёлкнуло и он услышал знакомый голос, липкие мысли тут же рассыпались: — Сынок? Так рада, что позвонил. Леон легко мог представить, как она сейчас улыбается и как на щеках появляются маленькие ямочки. — Устроился хорошо? Не сложно там? В горле внезапно запершило.  Да… устроился он просто отлично. — Привет, мам. Да, тут нормально. Есть даже отдельные комнаты. — А как по отдыху? Вас хоть там не гоняют? — Ее спокойный голос почему-то стыдил Леона еще сильнее. Времени на всякий бред у него было предостаточно. Леон был бы только благодарен, если бы их загружали работой с утра до ночи.  — Да всё нормально. Пока ничего сложного. Он начал отбивать костяшками пальцев ритм какой-то песни по запотевшему стеклу. В комнате было холодно, но он даже не потрудился поискать хоть что-то, чтобы накинуть поверх обнаженного тела.  — Слушай, а как там дела в церкви? Что нового? Мать заметно оживилась. Парень услышал детальное описание воскресной встречи. Женщина с восхищением рассказала о пасторе, который приехал на неделю из Луизианы. Мужчина много работал с заключёнными, проводя проповеди в местах лишения свободы уже около двадцати лет. А в последнее время основал семейный благотворительный фонд, все пожертвования которого шли на покупку Библий на разных языках; их затем раздавали в тюрьмах и приютах. Леону стало ещё жальче, что он торчит тут. — Мам… а ты не слышала ничего про домики? — Нет. А что случилось? Капли с мокрых волос неприятно падали на хрупкие плечи, спускаясь быстро по спине.  — Мне Ральф тут сказал, что на ремонт наконец собрали деньги. Их собираются закрыть где-то на два месяца. После его слов повисла тишина. Хотелось что-то еще сказать в след, но он решил дать ей немного времени.  — Я… — она тихо выдохнула. — Слава богу, что нашлись люди, которые помогли и которым не все равно… Но куда же нам теперь, сынок?… С каждым словом её голос становился всё тише.  — Мамуль, не переживай, я уже… — Да как не переживать?… — она сбилась на нервный вздох. — Я посмотрю, конечно, но ты же понимаешь… у нас не будет денег ни на первый взнос, ни на аренду… Леон прикрыл глаза и сильнее сжал телефон. — Мам, послушай меня, — сказал он мягче. — Я не просто же так звоню. Ральф, когда рассказывал мне эту новость, сразу предложил пожить у них. Кассандра поможет тебе со всем.  Пару секунд было тихо, лишь глубокое дыхание женщины раздавалось в трубке. — Мам, всё нормально, — устало выдохнул Леон. — Правда. Они сами предложили. Пожалуй, одним из испытаний для него всегда было молчание. Леон не выносил его ни в каком виде. Даже такое короткое, эмоции всегда пытались брать над ним верх.   — Ты столько для меня делаешь. Он ненавидел такие разговоры, особенно в жизни. Его мать сильная женщина — именно так всегда Леон высказывался и представлял ее, но.. в такие моменты хотелось скрыться. Странное, не к месту, чувство безысходности и обиды накрывало его. — Всё в порядке, не переживай только! — Я верю тебе, сынок, — под конец слова словно повяли рябью. — Мам… — Всё хорошо, — дрожь была слишком явной. — Просто я тобой так горжусь. Прости, что получается всё так, ты знаешь, как мне непросто отойти от всего этого…  Забравшись пятернёй во влажные волосы, Леон торопливо ответил: — Конечно, я понимаю. Не объясняй мне, пожалуйста. — Хорошо, Леон. Тогда я позвоню Кассандре и напишу потом, что она мне ответила. Люблю тебя, сынок. И извини маму. — Ну мам, всё хорошо. Я тоже тебя люблю. — Спокойной ночи, малыш. — И тебе. С тяжёлым выдохом парень бросил телефон на кровать. Медленно провёл ладонями по лицу и прижался лбом к холодному стеклу. Такие разговоры всегда выжигали изнутри. Когда он пытался понять, на что похоже это состояние, в голове возникала одна и та же картина пустого, безжизненного поля. Будто внутри ни осталось ничего.  Это ощущение всегда давило. Он считал подобные состояния уделом нытиков с «чувственной душевной организацией» и потому выбирал самое подходящее — не думать.  Когда уже Леон лёг в постель, в голове снова всплыло лицо со шрамом — навязчиво, будто насовсем поселилось где-то глубоко в сознании.  Повернувшись набок, укутавшись в одеяло, Леон до боли закусил губу и зажмурился до черных пятен. Пугало ли его это? Отчасти да. Но злило больше, его тело впервые ведет себя так странно. Леон вспоминал каждое слово этого человека и оно его раздражало, щеки наливались красным, а язык все чаще быстрым движением проходился по истерзанным губам.  Борясь с собой, парень старался заглушить поток неприятных мыслей. Сон подкрался незаметно, будто Морфей наконец сжалился над ним и медленно утянул в темноту. • На следующий день их ждала работа на кухне. Встать пришлось ещё раньше.  Леон был, как обычно, весь помятый, и если бы не Эш, он точно не смог пройти дальше входной двери.  Когда они зашли с другого входа, им выдали специальную одежду: жёсткие белые рубашки и штаны из того же материала, резиновые длинные сапоги, перчатки и шапочки на голову, а также предусматривались отдельные для бороды.  Они впервые о таком услышали, но если Леона мутило и хотелось просто пережить это утро, то Эшли с нескончаемой энергией было не остановить. Она вертела в руках шапочку для бороды и с любопытством ее разглядывала. И, конечно, она не была бы собой, если бы не пошутила:  — Леон, это для мужчин зачем берёшь? Отсутствующее, сонное лицо стало ей ответом. Эшли прыснула от смеха. — Просто ты выглядишь слишком идеально для такой рани, — бодро бросила она. Леон медленно моргнул, натягивая перчатки. — Даже сейчас? Девушка блуждала взглядом по гнезду из волос, опухшему лицу, красным глазам и сгорбленной спине. — Даже сейчас. По отдельности всё выглядит просто отвратительно, но в целом… создаётся образ бездомного щенка. Она шагнула ближе и слегка толкнула его в плечо, будто проверяя, живой ли он вообще. — Спасибо. Ты на высоте. — Буркнул в ответ парень.  У них ещё было время, поэтому Леон не торопился и натягивал форму поверх своей одежды. Эшли запустила рукой в его волосы и зачесала их назад. — Хм, слушай, а ты не думал причёску сменить? Ходишь вечно с этой чёлкой. Не спеша застёгивая пуговицы на рубашке, Леон только сейчас заметил, что Эш уже полностью готова. Даже шапочку успела надеть. — Нет, — лаконично выдал он. — Ты всё ещё в сберегательном режиме, как я вижу? Леон посмотрел на часы на стене и перевёл взгляд на подругу. — Мне кажется, быть в сберегательном режиме почти в полтретьего утра — это нормально. Эшли тихо посмеялась и что-то ответила, но он этого уже не услышал. К их группе подошли работники кухни и коротко жестом велели следовать за ними. Задачи распределяли быстро, почти на ходу. Леон всё ещё надеялся, что его отправят на заготовку боксов для тех военных, кто выезжает по заданиям и не успевает попасть в столовую. Но надежда продержалась ровно до того момента, пока его фамилию не назвали.  Леон, конечно же, оказался прямо у окна выдачи. Пока утренний поток ещё не начался, волонтёры готовили рабочие места. Из холодильной камеры доставали подносы с оладьями и перекладывали их на длинную разогревающую плиту. Распаковывали коробки с порционными хлопьями, выставляя их ровными рядами. Леон таскал тяжёлые коробки с молоком к своему месту: часть ставил под ноги, на нижнюю полку, часть прямо у окна, чтобы было под рукой. Рядом с ним Эшли раскладывала коробки с порционным маслом для овсянки, которую уже варили в больших металлических ёмкостях. Она двигалась быстро, почти не останавливаясь, периодически что-то поправляя на его стороне, будто у них была одна общая зона ответственности. Подготовка заняла около часа, хотя время пролетело незаметно. Изначально в их задачах не было работы именно на кухне, но, похоже, что-то пошло не по плану и волонтёров срочно перебросили сюда. Военные заходили относительно небольшими группами. Пока они подходили к окну раздачи, Леон в который раз ловил себя на мысли, насколько все они огромные: высокие, широкоплечие, как будто специально отобранные. Когда уже столовая заполнилась людьми, то работа пошла полным ходом.  Леон раскладывал по подносам приборы, салфетки, сахар, молоко - эта была его задача.  В таком темпе прошло больше час. На кухне стояла лёгкая, живая атмосфера: все переговаривались, помогали друг другу, кто-то шутил на ходу. Колонки, развешанные по периметру, добавляли настроения, из них лились хиты нулевых, и как бы ни клонило в сон, эта музыка всё равно невольно расшевеливала и работников, и прибывших на завтрак. У Леона опять закончились коробки молока и ему нужно было сбегать за ним в подсобку. Когда же парень вернулся, он автоматически скользнул взглядом по толпе.  Сердце забилось, как по команде.  По правде говоря, именно этого он и боялся, когда раздавали обязанности. Он медленно поднял взгляд обратно, зная, что увидит. Ближе к середине зала стоял тот самый майор — в красном берете, с ровной, выверенной осанкой и непроницаемым выражением лица. Всё тот же спокойный и собранный. Леон проклинал себя, что вообще взглянул в ту сторону.  Когда он вернулся к работе, все как специально начало валиться из рук. Казалось, будто те серые глаза выбили всю почву под ногами.  — Эй, ты решил включить ускоренные режим?  Эшли загоянула ему впредательско красное лицо со сведенными бровями от недовольства.   — Или я неправильно понимаю, и тебе сейчас не очень? Единственное, что он мог выдать было пресловутое:  — Всё нормально.  — Ага. По тебе прям видно. Эшли прищурилась и перевела взгляд на толпу. Она ловко поставила рядом ещё один поднос и, не останавливаясь, помогла ему раздать их дальше.  Очередь двигалась в своем темпе, почти торопливо, а Леону казалось, будто всё вокруг растянулось до бесконечности. Время тянулось вязко, как сироп, оставляя после себя неприятную липкость. Он путался в мелочах: забывал поставить коробку молока, положить сахар — и от этого нервозность Леона только росла.  Но что игнорировать не получалось, так это ощущения всем телом, как к нему неотвратимо приближается то, от чего он больше всего хотел держаться подальше. Тело сжалось в тугой узел из нервов. Каждое движение давалось с трудом. Напряжение нарастало, пока перед ним не остановилась высокая фигура, по ощущению перекрывшая собой весь обзор на столовую. Леон не поднимал глаз. Он лишь с удвоенной аккуратностью проверил поднос: всё ли на месте, ничего ли не забыто. Побыстрее отдать и забыть.  Но мир устроен по другому и над ним раздалось хлесткое: — Веджи. Слово прозвучало так ровно, будто военные в принципе не умеют говорить иначе. Леон невольно взглянул в ответ, быстро, почти незаметно. Пытаясь придать лицу отчужденности и безразличия, которое только можно было наскрести на дне паники и… чего-то ещё.  Врезаясь в холодный режущий лед напротив. На мгновение ему даже показалось, что в ответ на него смотрят с каким-то вызывающим интересом. Но он тут же воспротивился этой глупой мысли: лицо майора оставалось таким же непроницаемым. И всё же… чем дольше Леон смотрел, тем отчётливее ему мерещился тусклый, вязкий отблеск какого-то адского пламени. Прошло всего пару секунд. Как он опомнился, резко бросил всей линии: — У нас одно веджи.  И тут же продолжил раздавать подносы остальной очереди, пока майор стоял прямо перед ним, почти нависая, и ждал. Леон старался ни на что не обращать внимания, хотя чувствовал, как неприятно липла к телу его футболка, полностью промокшая на спине. Рядом с майором стоял другой мужчина — разговорчивый, с приятной внешностью, произносивший довольно хорошее впечатление. Но при всем желании Леона игнорировать их разговор не получалось. — Краузер, ты решил на сушку перейти, или что за перемены с утра пораньше? Не узнаю тебя, честное слово. Под конец он протянул свое айди и попросил выдать ему халяль. Пока Леон сверялся со списком в тетради, выискивая по инициалом Дж.Смит, в голове у него крутилось только одно: «Краузер». Эта фамилия майора? Ему вдруг показалось, что она удивительно подходит, звучит: резко, и довольно грубо, ничего приятного с ней уж точно не ассоциируется.   — Иногда полезно менять рацион. Освежает восприятие.  Смит коротко хмыкнул, явно не придавая значения словам.  Пока Леон ощущал на себе прожигающий взгляд. Руки слегка подрагивали, и он даже не хотел задумываться о сказанном Краузером. — Ладно, только не забудь потом нормально поесть.  Он слегка похлопал майора по плечу.  — Не переживай, голодным я не уйду.  С легкой тенью усмешки ответил Краузер.  Когда до Леона дошли оба подноса, он выдохнул громче чем следовало от облегчения. Стараясь все сделать быстро без лишних движений, но на всякий случай перепроверил, чтобы точно все лежала по местам. На Венжи вместе утренних котлеток был сыр пластинками, а на Халяль соответственное мясо для мусульман.  — Одно веджи и один халяль, — голос предательски сорвался.  — Спасибо, парень, — легко отозвался Смит забирая поднос, и идя набирать себе кофе.  Краузер свой взял же не сразу. Сначала он взглянул на еду; спокойно, будто просто уточняет, что именно перед ним. Все его действия были медленные и нерасторопные. Что если бы перед Леоном стоял кто-то другой, это можно было бы принять за обыденную сонливость.  Когда мужчина аккуратным движением взял поднос, он чуть наклонился в сторону парня, сокращая дистанцию так естественно, будто она никогда и не существовала. И расслабленным голосом негромко сказал:  — Так стараешься, мне нравится.  Смысл сказанного дошёл слишком быстро. Леон вспыхнул до кончиков ушей, а по телу прошла резкая, неконтролируемая дрожь, будто его ударило током. В голове было пусто ни одного нормального ответа. Он опустил взгляд в стол, слишком резко, будто это движение могло спрятать его целиком. Пальцы сжались сами по себе, не зная, куда себя деть. Не хотел показывать больше… хотя, кажется, в этом не было никакого смысла.  Судя по всему, этой реакции Краузер был удовлетворен полностью. Он не стал задерживаться, лишь спокойно выпрямился и присоединился к Смиту, как будто ничего значимого не произошло.  Леон же продолжил неосознанно делать работу. Взгляд скользил по поверхности стойки, не фиксируясь ни на чём. Ему что-то говорила Эш, но отвечая, Леон даже не задумывался над сказанным.  По окончании смены они начали убирать кухню. Нужно было вымыть посуду и подготовить всё для следующей команды, которая уже скоро придёт готовить обед. Часть работников разошлась развозить тележки с боксами, а им сказали, что можно поесть и взять сколько хочешь, всё равно остатки пойдут на выброс. Леон набрал что-то почти машинально. Он даже не запомнил, что положил в тарелку. Просто сел напротив Эшли за один из дальних столов, здесь было заметно тише. Эшли какое-то время ела молча, поглядывая на него поверх стакана с соком. Леон же не чувствовал вкуса еды — всё словно проходило сквозь него, не оставляя следа. Рядом с девушкой лежал телефон. Экран коротко вспыхнул от входящего сообщения, и она быстро перевернула его экраном вниз. Это не ускользнуло от Леона. — Что такое? Она усмехнулась так, будто не хотела придавать ответу значения: — У папы снова тур. Леон поднял на неё усталый взгляд, поднося уже остывшую кашу ко рту. — Опять с тем же? Эшли провела ногтями по краю стакана. Длинные, нежно-розовые, с аккуратно нарисованными белыми бантиками. Лицо её впервые за всё это время выглядело по-настоящему потерянным. — Он сейчас в Колорадо. В кафедральном соборе Денвера. Её голос стал еле слышимым. — Сказал, что хочет, чтобы я поехала с ним на следующую конференцию. Леон отложил приборы и чуть придвинулся ближе. — Он же знает… — Конечно, Леон. Я ему говорила. В её чистых небесных глазах он редко видел такую безысходную печаль. — «Людям важно увидеть тебя рядом», — процитировала она без выражения. Повисла тишина. Привычная, но от этого не менее тяжёлая. Леон слышал в этих словах не просьбу, а уже принятое решение, просто изложенное мягче. — Я верю в то, что он делает. И я им так горжусь, — добавила она тише. — Просто… я не хочу быть лицом. Это совсем не моё. Она на секунду замолчала. — Мама написала отдельно. Сказала, что «я слишком много думаю в последнее время». Девушка подняла на него разбитый взгляд. Леон потянулся к её руке. — Эш, мне так жаль, что этот разговор снова поднимают. — Ага… Я просто… не хочу их разочаровать. — Я тебя так понимаю. И в этот момент сердце Леона болезненно сжалось: эти слова были слишком болезненно знакомыми.  Его пальцы лишь крепче сомкнулись на её ладони. Осторожно, будто он боялся причинить боль даже этим простым жестом. Он смотрел на их сцепленные руки, а не на неё. — Знаешь, я не лучший советчик. Но спроси себя: это действительно тот путь? К сожалению, слова всегда остаются всего лишь словами. Леон смотрел на её тонкую фигуру, и ему хотелось целиком объять её, закрыть от всего, что может ранить. Их дружба значила для него слишком много, поэтому он всегда старался её беречь. Разжав пальцы, он заглянул в ее глаза:  — Если поедешь… — он на секунду запнулся, подбирая слова, — постарайся не забывать о себе. Если что, я буду рядом. Всегда. Эшли кивнула. И в этом кивке было больше благодарности, чем можно было выразить словами.  • После их разговора Леон вышел на военный корт. Медленно идя вдоль ограждения, он время от времени пинал попадавшиеся под ноги камни. Его посещали навязчивые мысли о Эшли ни в первый раз.  А точнее его поведение к ней. Зачастую Леон относился к ней настолько трепетно, чрезмерно трепетно, что это удивляло его самого же. И неужели это все из-за того светлого чувства дружбы и благодарности за протянутую руку? Или… Леон невольно сжал челюсть. Или так он пытался заглушить собственное ощущение неполноценности. Свое внутренне уродство, которое, так и лезет на поверхность.  Хотелось верить в первое.