Становление неизлечимо больного злодея, мучающего своих учеников

«Полагаться на такой кусок мусора, как я, да ещё и так преданно называть своим мастером…» Ыну протянул руку и нежно погладил Оскара по голове. Оскар вздрогнул, едва их кожа соприкоснулась, но в этом жесте не было и капли прежнего страха или желания сбежать. — Говоришь, чтобы я не бросал тебя… Значит, ты действительно хочешь остаться со мной? Оскар отчаянно закивал. — Но если ты останешься здесь, тебе придётся целыми днями возиться с тряпкой, выслушивать проклятия преступников и дышать вековой пылью. — М-мне… ик… всё равно. Я-я очень хорошо умею убирать! Правда-правда… ик… я со всем справлюсь. — Конечно. Я и так знаю, какой ты умница. Но… если ты останешься в этой башне, мне самому будет не по себе от того, что ты гробишь здесь здоровье. Тебя это устраивает? — Наказывайте меня. Просто давайте мне поручения… Я сделаю всё, что в моих силах. Всё, что угодно, только прикажите. В ответ на эти отчаянные мольбы Ыну лишь с досадой прикусил изнутри щёку. Всё, что он делал для Оскара до сих пор — прекращение побоев, забота, подарки — по сути, должно было показать мальчику, что издевательства позади и он наконец свободен. Однако ребёнок истолковал это по-своему. Он воспринял безопасность не как избавление от насилия, а как то, что Сиело попросту потерял к нему интерес и планирует избавиться. Пока Ыну молча сидел на корточках, погрузившись в эти тяжёлые раздумья, он мягко раскрыл руки для объятий и посмотрел на Оскара: — Иди сюда, Оскар. Мальчик, всё это время прятавший лицо, медленно убрал ладони от заплаканных глаз и с надеждой посмотрел на своего мастера. Подойдёт ли он ближе? Будет ли ему страшно? Ыну заволновался, но Оскар стремительно подбежал и крепко прижался к нему. Он нежно провёл ладонью по спине мальчика, который доверчиво устроился в его объятиях, и тихо заговорил: — Ты нужен мне, Оскар. — ……! — Ты будил меня по утрам, готовил для меня ванну. Аккуратно убирал со стола после каждого ужина. Я во многом тебе благодарен, Оскар. — …… — И если бы не твоя магия, я бы до сих пор беспомощно лежал на больничной койке в лазарете. Твоя помощь была просто колоссальной. Пока Ыну перечислял и хвалил всё, что Оскар для него сделал, мальчик слегка отстранился и робко поднял взгляд. Его глаза совсем покраснели и опухли от непрекращающихся слёз. — …Я действительно… действительно полезен вам? — Ты хоть раз видел, чтобы я говорил то, чего не думаю на самом деле? — Н-нет. — Значит, я ответил на твой вопрос. И ещё… Ыну на мгновение запнулся. Оскар, ловя каждое слово, молча поднял голову и встретился с ним взглядом. А ведь ещё вчера он панически боялся посмотреть ему в глаза. Столь стремительные перемены одновременно радовали и ложились тяжёлым бременем на сердце Ыну. — Я больше никогда не подниму на тебя руку. — ……! — Я не стану кричать на тебя и не заставлю делать то, что тебе ненавистно. На глаза Оскара снова навернулись слёзы: — …П-почему? Из-за того, что я был слишком несносным…? Поэтому вы так говорите? Ребёнок, который так долго терпел жестокость, попросту не мог отличить насилие от обычного строгого обучения. Ыну медленно покачал головой и мягко ответил: — Нет. Это потому, что я хочу уважать тебя. — Уважать…? — Я причинил тебе много зла. Меня самого воспитали в убеждении, что с другими людьми можно общаться только с позиции силы. Ыну говорил, опустив взгляд. Эти слова родились как из воспоминаний жестокого Сиело, так и из горького личного опыта Ли Ыну. «Ты никчёмный мальчишка, Ли Ыну! Разве мать не просила тебя об этом? Ты что, оглох или просто тупой?!» Этот оглушительный голос, казалось, до сих пор разрывал барабанные перепонки. Тяжёлая рука, бьющая по щеке. Пинки, которые не прекращались, несмотря на все его мольбы и отчаянные извинения. Ли Ыну слишком хорошо помнил тот парализующий ужас, который испытываешь перед взрослым, когда тот, будучи гораздо сильнее и крупнее, просто замахивается на тебя. Именно поэтому он понимал израненное сердце Оскара лучше, чем кто бы то ни было на свете. «Если бы только тогда…» Это были слова, которые он сам когда-то отчаянно жаждал услышать. От людей, которые должны были стать для него настоящими родителями. От тех, от кого он так сильно ждал тепла и защиты. Слова, в которых он нуждался хотя бы раз в жизни. Ыну был уверен: услышь он их тогда, хотя бы однажды, он смог бы вырасти счастливым человеком, чья душа не была бы так глубоко изранена. Возможно, тогда он бы не возненавидел собственную семью. И теперь Ыну собрал все эти давние, сокровенные желания, пришедшие вслед за ним шлейфом из прошлой жизни, и вложил их в одну фразу. В слова, которые сам Ли Ыну когда-то мечтал заслужить: — Ты заслуживаешь того, чтобы тебя любили. Он мягко улыбкой коснулся макушки Оскара и тихо добавил: — …Я люблю тебя.