Багровый след

      Апрельская ночь пробирала своим колючим сырым холодом аж до костей. Местами ещё не растаявший снег мокро хрустел под ногами и превращался в лужи. Чернота леса гудела своими тонкими, пока что не воскресшими после зимы ветвями деревьев, за плотно росшими стволами которых вытягивались из земли ёлки и сосны, смыкавшиеся где-то в чаще мохнатыми лапами. Звёзды на небе болезненно мерцали яркими белыми точками.        Боков выдохнул в морозный воздух. Его вздох плотным горячим паром поднялся вверх, где и растаял во мраке пригорода. Почему-то казалось, что чернота леса, с которым граничил посёлок, глядела на него в ответ. Может, у него профдеформация уже, что даже звучало странно.        — И давно он ушёл? — Спросил Боков, прикусив кончик ручки и повернувшись к хозяйке дома. После недели поисков спать хотелось неимоверно. Мешки под глазами ощутимо тянули вниз, и взгляд замыливался окончательно. Только он приготовился расслабиться на диване участка пару часов, как тут же был вызван вместе с коллегами в какой-то посёлок. И вот теперь он с Валерой стоял на участке самого дальнего дома и бестолково таращился на лес, куда ушёл пропавший подросток.        Юлия Сергеевна, мать того подростка, с трудом отняла руки от лица и посмотрела на следователя красными от слёз глазами.        — Н… Не… Неделю назад… — тихо проговорила она, виновато потупив взор.        — Шо? — Переспросил Евгений в надежде, что ему послышалось.        — Неделю назад, — ещё тише повторила женщина. Боков опустил руки вниз. Хмуро и с непониманием посмотрел на неё. В голове вертелось множество нецензурных ругательств, которые непременно хотелось высказать ей в лицо, но он сдержался. И всё-таки: как так можно, в самом деле? Или советские люди больше не пользуются сарафанным радио?       В разговор вмешался Козырев:       — Почему Вы раньше не обратились в милицию? — Спросил он с заметным дрожащим беспокойством в голосе.        Боков прекрасно знал, что у напарника одно в бошке — ненаглядный сынуля. Пропавший ведь опять ровесник. Даже чуть старше. Не удивительно, что Валерий принимал их дело столь близко к сердцу. Хоть Женя и не познал пока что прелести отцовства, товарища он понимал прекрасно и за излишнюю эмпатию ругать не собирался.        — Потому что он и раньше надолго пропадал… Но он всегда возвращался… Ну… Там… Дня три-четыре его не было, а сейчас… целая неделя…        — Пиздец, граждане, — цыкнул Боков, оглядевшись. Вокруг дома рос сплошной лес. Разве что напротив через дорогу жили соседи. А за ними — всё та же глухая, непроходимая чаща. Да этот пацан куда угодно деться мог. Просто заблудиться, в конце концов. Угораздило же в такой заднице поселиться. За грибы, видать, душу продать готовы.        — Да хватит рыдать, — на крыльцо вышел муж Юлии Сергеевны Иван — крепкий небритый мужчина высокого роста. — Вернётся, говорю же. Раньше возвращался и сейчас вернётся.        — А если нет? — Всхлипнула женщина. — А если маньяк уже убил его? Ты же слышал о маньяке, да? Слышал ведь? Вот и я слышала… Да только думала, сказки всё это… А оно вона как…       — Да никто его не убил, успокойся. Вернётся он.        — Т-Толечка… — продолжала сокрушаться Юлия Сергеевна. Она уткнулась лицом мужу в грудь и затряслась в рыданиях.         — Если я правильно понимаю, ваш сын ушёл в лес с заднего двора, так? — Немного поколебавшись, продолжил Козырев, стараясь особо не глядеть на лес. Боков же расхаживал вдоль забора и с интересом разглядывал чащу.        — Да, да, — небрежно ответил ему Иван.        — Ну что, Жень, — следователь повернулся к напарнику, понизив голос до полушёпота. — Всех вызывать, да?        — Здесь несколько гектаров лесополосы, Валер. Ты собираешься всё это расстояние пешком в одиночку обойти? Тоже пропасть без вести хочешь или на маньяков встаёт? Конечно вызывай всех, — Женя подошёл к месту, где забор становился особенно низким, и навёл фонарь на лес. — Придётся работать ночью… — столбы деревьев встретили его кривой серо-коричневой тенью. Луч осветил несколько из них и пропал где-то в глубине лесного мрака. — Бля, нихера не видно…       Козырев тяжело вздохнул и направился к машине. Боков проводил его взглядом и повернулся обратно к родителям пропавшего.        — А зачем вам выход в лес? — Кивнул он в сторону покосившейся старой калитки из дерева.        — Грибы и ягоды собираем… — всхлипнула Юлия.         — Сейчас, вроде, пока не сезон… — Боков опустил фонарь и подошёл ближе к Юлии и Ивану. Козырев, ушедший не столь далеко, отчего-то притормозил. — Шо тогда ваш сын в лесу делает?        — Да хрен его знает, — фыркнул Иван. — Уходит туда, потом рано или поздно возвращается. Тунеядец.        — Ну тут два варианта: либо у них там притон, либо… — Женя задумался. Кроме притона, на самом деле, в голову больше ничего не лезло.        — Мой сын не наркоман, — нахмурился Иван. — Был бы — я бы заметил. Он так, изредка сигареткой побаловаться может. Но не больше.        — Понятно, — вздохнул Женя, сунув руки в карманы. До смерти вдруг захотелось курить. Курение всегда приводило мысли в порядок и помогало что-нибудь толковое придумать. К сожалению, последнюю использованную пачку он выкинул именно сегодня, как раз перед выездом. А купить новую ещё не успел.        Боков приоткрыл калитку и вышел на дорожку, оглядевшись. Сразу, будто только этого и ожидая, зашуршали ближайшие кусты. Евгений напрягся, положив руку на кобуру с пистолетом и взглядом буравя приближающийся тёмный силуэт.        — Толя… — вдруг выдохнула Юлия Сергеевна и кинулась вперёд.        Из глубин мрака вынырнул подросток. Одетый слишком просто для нынешней погоды — лишь в кофту, джинсы и какие-то старые меховые ботинки —, он, всё же, шагал уверенно, спокойно. При этом как-то странно и умиротворённо улыбался. Когда к нему подбежала мать, парень остановился. Отец смерил его недовольным взглядом, но лишь цыкнул и отвернулся.        Боков направил фонарь прямо на бледное лицо подростка. Тот сощурился и прикрылся рукой.        — Ну не надо… — нелепо улыбнулся Толя, чем разжёг огонь негодования ещё больше.        — Предкам своим так говори, когда они тебя ремнём бить будут, — сплюнул Боков.        — Простите.        — Не прощаем. В общем, дело раскрыто. Пацан, если ещё раз узнаем, шо ты в потёмках шароёбишься в такое опасное время, то вот такой вот личной беседой со мной ты не отделаешься. Понял?        — Понял-понял, — выдохнул Толя, ничуть не смущённый ни присутствием следователей, ни их бранью, ни реакцией родителей.        — Так а зачем ты в лес ушёл? — Выступил вперёд Валера, когда Женя, злой и выговорившийся, направился обратно к служебной машине.        — Скажем так… — задумчиво протянул Толя, подыскивая нужную мысль. — Я кое-что искал.        — И нашёл?..        — Конечно. Ещё раз извините за беспокойство, — и рука его крепко сжала в кулаке алую ткань.        Ещё немного пообщавшись и не получив никакой полезной информации, следователи удалились с участка странной семейки. Валерий залез на заднее сиденье служебной машины и пристегнул ремень.        — Делай, что хочешь, Жень, а я всё, — сдался он, закрыв глаза.        — Я так и думал, — кивнул сидевший за рулём Боков и завёл двигатель.        Когда же кончится это мракобесие. 

***

Лагерь «Буревестник». Лето 1980 года. Конец смены.        — Отважный ты парень, Валерка, — Серп подходит ближе. Глаза у него красным светятся, рот до невозможности неестественно растягивается, обнажая острые зубы. — Отважный, но глупый.        Валера кое-как сосредоточивает на нём взгляд. Зрение слабое, видит он всё мутно. Очки разбились. Уцелела, разве что, только одна линза, вдоль которой теперь тянется большая трещина. Именно она мешает обзору.        Валерка с трудом поднимается, встаёт на ноги. После удара о стену всё тело ноет, вдыхать воздух больно, а голова кружится. Он пытается взбодриться, но не выходит, и перед глазами продолжают плясать звёзды.        — Настя!.. — Зовёт он хриплым голосом, осматриваясь. То, что Серп стоит перед ним, уже не имеет особого значения. Сергушина лежит на полу в центре столовой в луже собственной крови. Она не реагирует на крик и даже глаза не открывает. В голове Валерки тут же проносится отчаянная мысль: «Не уберёг…»       В следующее мгновение его с силой хватают за шею, впиваясь острыми когтями в кожу, и поднимают в воздух. Валерка чувствует, как задыхается, и сжимает руки на запястье стратилата, надеясь хоть немного ослабить его хват.        — Много ты о себе возомнил, мальчишка, — улыбается Серп. Довольно, насмешливо. Валера дёргается, беспомощно болтает в воздухе ногами, пока вампир смеётся, с неприкрытым упоением наблюдая за его жалкими попытками освободиться, и только сильнее горло сжимает.        Валерка хрипит, рот, как рыба, до жути беспомощно раскрывает. Так жаждет сделать глоток воздуха. Чтобы хватило, чтобы лёгкие перестало сдавливать, чтобы в глазах не темнело. Вдруг видит, как Серп клыки острые показывает, улыбается криво. Сердце замирает в страхе. Вампир притягивает его ближе к себе, Валера, как может, сопротивляется, голову поворачивая, но его хватают за затылок, больно сжимая чёрные пряди и наклоняют так, чтоб никем не тронутую шею открыть.        Последнее, что чувствует Валерка перед тем, как его касаются чужие зубы, — это свои горячие слёзы, сказывающиеся по щекам.        Что-то налетает на вампира со стороны стремительной стрелой, сбивая с ног. Хватка тут же ослабевает, и Валера падает на холодный кафельный пол пищеблока. В груди что-то хрустит. Но сейчас не до этого. С трудом приподнимаясь на локтях и пытаясь восстановить дыхание, он видит, как две тёмные фигуры сцепились вместе, рыча и деря друг друга на части. Стратилат воет, точно раненый дикий зверь, атаковать пытается, но кто-то более мелкий гораздо проворнее и увереннее в себе, продолжает грызть его, впиваясь в дряблую кожу зубами и вырывая вместе с ней куски мяса.        — Сучёнок какой! — Слышит Валера хриплый разъярённый голос Серпа. — Тварь неблагодарная!        — Моё, моё, моё! Моё! — Рычит искажённый детский голос, и Стратилат вдруг орёт громко, пронзительно. У Валерки к горлу тошнота подкатывает, когда он видит фонтан крови, плещущий из плеча Иеронова, откуда другой вампир оторвал часть, кинув куда-то в сторону.        Серпу всё-таки удаётся скинуть мальчишку с себя. Тот падает куда-то в сторону, попадает прямо в квадрат света, проникающего в пищеблок с улицы. Красный пионерский галстук, белая рубашка, забрызганная кровью, руки с облезающей кожей, растрёпанные каштановые волосы. Вампир поднимает голову, смотрит пристально, но не более.        — Хлопов?.. — Выдыхает Валерка. Глаза у Лёвы совсем не человеческие. Алые, сверкают в темноте животной дурью. А ещё они совершенно безжизненны, будто это существо всего лишь имитирует жизнь. А на деле — мёртвое.        Лёва вдруг резко дёргается, с места срывается и вихрем уносится вслед за Серпом, что нависает над Настей, желая набраться сил, коих у него уже, судя по дрожащим рукам, нет.        Хлопов не позволяет Стратилату укусить Сергушину. Набрасывается снова и сбивает на пол. Вампиры катаются по плитке, рычат, громят всё вокруг, а Валерка сидит и пошевелиться не может, слушая звон падающих кастрюль с поварёшками. Сердце бешено стучит в груди. Валере почему-то снова становится трудно дышать, перед глазами всё плывёт. Однако он находит в себе силы и ползёт в сторону Насти, не обращая внимания на липкую и хлюпающую под ладонями кровь, коей залита вся кухня.        — Анастасийка, — тихо зовёт Валерка и вздрагивает, когда совсем рядом раздаётся очередной грохот, сопровождаемый рёвом двух чудовищ.        Он осторожно кладёт пальцы на шею девочки, и та вдруг дёргается, а затем, немного погодя, приоткрывает глаза.        — Живая, — с облегчением выдыхает Лагунов.        Настя сглатывает и зажмуривается. По её щеке катится одинокая слеза отчаяния и страха.        — Ну почему всё так?.. — Тихо шепчет она.        — Настя, — так же тихо зовёт Валерка, положив ей руку на плечо. — Настя, там выход открыт. Ещё можно… — снова грохот. Лагунов морщится, но не более. — …можно убежать, — он оглядывается. Вампиры дерутся где-то недалеко, но их не особо видно. Значит, они не увидят и его с Анастасийкой.        Валера помогает Насте подняться. Вместе они на корточках медленно ползут в сторону выхода.        — Предатель! — Раздается злой голос искажённый до неузнаваемости Серпа. Он будто раздваивается, звучит где-то в глубине головы. — Мерзкий, грязный предатель! Ублюдок! Выродок! — Выплёвывает Стратилат одно ругательство за другим.        — Заткнись! — Рычит в ответ Лёва. Вернее, тот, кто смутно напоминает его сейчас. — Как ты вообще посмел?!        — А ты ничего не перепутал, дрянной мальчишка?! — Серп снова орёт от боли своим нечеловеческим рычащим голосом, а затем раздаётся такой пронзительный грохот, что, кажется, весь пищеблок подпрыгивает в воздух.        — Скорее, сюда… — шепчет Валера, показывая пальцем на приоткрытую дверь, которую заслоняют упавшие ящики. Настю вперёд пропускает.        Они, невзирая на боль, ползут быстро, ловко минуя различные предметы, которые могут зазвенеть, стоит только наступить. Любой лишний звук может привлечь Стратилата и напавшего на него пиявца. Из головы Лагунова всё не выходит мысль о том, насколько это странно. Слуга пошёл против своего Хозяина. И ради чего? Ради собственной добычи, которую преследует всю смену? Настолько жадный, что готов загрызть даже того, кто его, по сути, создал?        Настя вдруг шипит. Она неудачно поставила колено на пол. Как раз туда, где плитка треснула. Валерка, как может, присматривается. Ничего страшного, но поторопиться стоит. Неизвестно, как оба вампира отреагируют на свежую маленькую царапину. Сергушина не теряется и продолжает ползти дальше. Как можно быстрее.        Наконец, заветный выход. Он здесь, совсем рядом. Вот уже Настя осторожно пролезает через щель, стараясь ничего не задеть и не толкнуть дверь, которая может и скрипнуть в самый неподходящий момент. Девочка торопится, но делает всё медленно, пока Валерка то и дело оглядывается назад, чтобы в случае чего...        В стену прилетает кастрюля. Она со звоном ударяется о неё, а затем с таким же грохотом падает на пол. Настя с трудом подавляет крик — слышится только её сдавленный всхлип — и ползёт дальше. Царапина кровоточит, но затягиваться не спешит.        На весь пищеблок разносится детский рёв. Валерка вздрагивает. Чувствует, как дрожат его пальцы, упираясь в плитку пола.        Гремят железные стеллажи. Мальчик чувствует приближающееся чужое дыхание. Он так и застывает на месте, глядя на то, как исчезает за дверью нога Анастасийки, и с ужасом понимает, что времени уже нет. Опоздал.        В следующее мгновение его хватают за шкирку и опрокидывают на спину. Валера шипит сквозь стиснутые зубы. Больно. Холодно. Его тянут за собой по полу. Стыки расколотой плитки тормозят, царапают бёдра и ноги. Стратилат останавливается, нависает сверху с голодным оскалом, капает слюной на пол и лицо, сжимает пальцами худые мальчишеские плечи. Острые когти неприятно впиваются в кожу, оставляют следы.        Валера закрывает глаза. Он ничего не хочет видеть. Знает, что сейчас из него душу с плотью вырывать будут.        Пальцы вампира переходят на шею. Давят. Валера чувствует, как начинает не хватать воздуха.        — Только попробуй подойти ближе, — шипит Серп, оборачиваясь. — И голова мальчишки полетит прочь.        Лёва стоит в стороне теневой статуей. Молчит. Смотрит пристально. Взглядом сжигает. Рубашка его разорвана на части, вся в крови, как и губы. Красный галстук больше не болтается удавкой на шее — где-то потерялся, сорванный.        — Чего ты хочешь, Лёвушка? — Хрипит Иеронов, посмеиваясь.        Лёва делает шаг навстречу. Его слегка пошатывает. В глазах пусто.        — Я… — снова шаг. — Хочу… — Тянет зловеще. — Твоей… — улыбка растягивается на окровавленных губах. Хлопов останавливается и не смеет скрыть своего ликования. — Крови.        Серп скалится. Отпускает Валерку, у которого перед глазами уже всё потемнело. Встаёт, медленно приближается к Лёве.        — Надо было сразу попросить об этом, — усмехается Хлопов.        — Мелкий ты засранец, — зло шипит Иеронов, но, видимо, возразить не может. Руки его, подрагивая, тянутся к груди, пальцы острыми когтями входят в кожу, давят, разрывая её . Лёва с жадно и заворожённо смотрит на стекающую вниз кровь. — Слишком умный… ты… ты…        — Ты знал. Хозяин.        Последнее, что слышит Серп.        Лёва снова набрасывается на него. Снова валит на пол. Рану на груди раскраивает сильнее.         Валерка зажмуривается. Слышит звук рвущейся плоти, плеск и плотное бульканье. Его тошнит. А мозг как назло рисует самые изощрённые картины. А Валера даже думать о подобном не хочет. Видеть и слышать — и подавно.        Но он вынужден слушать сдавленные хриплые стоны Серпа. Решается открыть глаза. Иеронов лежит. Веки опущены. Кончики пальцев подрагивают. Рядом сидит Лёва. Спокойный, без прежней животной ярости на лице. Взгляд — рассеянный,отчуждённый. Смотрит на бьющееся в его руках сердце.        Валера собирает последние силы. Заставляет себя встать. На Лёву больно смотреть. И всему телу тоже больно. Оно гудит, ноет.        — Лёв… — зовёт осторожно.        Хлопов поднимает на него взгляд. Насколько это возможно, нежно улыбается. Вымученно.        И вдруг сердце с силой сжимает. Оно чавкает под напором крепкой ладони и разрывается, как перекачанный воздушный шар, разлетаясь в стороны кусками плоти и каплями тёмной вязкой крови.        Валера вздрагивает. Но глаз не отводит. Зрелище, ужасающее и абсолютно омерзительное, вводит в ступор, тянет к земле магнитом и в то же время не позволяет отвернуться. И дело не только в ревущей от боли шее. Образ застывшего Лёвы, кажется, остаётся единственным маяком, не позволяющим сомкнуть глаз. Если потерять ориентир, то можно потерять и себя.        — Валер, — Лёва подходит медленно. Под наклоном. У Валерки перед глазами всё плывёт. Хлопов садится перед ним на колени и протягивает руку. Как тогда, на пароме. И Лагунов, собрав в себе последние силы, хватается за неё.        Лёва тянет на себя. Приближается сам. Что-то шепчет. Тихо, одними губами, неразборчиво. Всё гудит. Горит. Валера не слышит. В его голове оседает странное, но полное искренности и преданности «обещаю», а затем что-то острое вонзается в руку. Боли нет. Лишь ощутимо лёгкое покалывание. Кровь щекочет. Течёт вниз по коже. Перед глазами всё меркнет.        Валера позволяет себе заснуть.        Ночь подходит к концу. Горят костры. Кричат с палубы парома пионеры. Носятся по берегу вожатые и администрация. Лёва сидит на возвышенности в тени сосен и отрешённо наблюдает за всем, что происходит внизу. На самом деле, ему просто скучно. Нужно чем-то занять глаза. Рядом расхаживает туда-сюда Лена. Как выбралась с речного трамвайчика — загадка. Она вроде знает, но не говорит.       — Почему именно мы? — Наконец не выдерживает Лена и замирает на месте, резко разворачиваясь к Лёве. — Что с этим обращением, что без, я хотела уже вещи собрать и домой спокойно вернуться и ни о чём не волноваться. Но надо было тебе взять меня и вот этих вот, — она качает головой в сторону ещё двух чудом уцелевших пиявцев — Саши и Вероники — и доктора, — к себе на побегушки.        — Я оставил именно вас, потому что вы ближе всего ко мне, как к стратилату, — спокойно замечает Лёва, не сводя глаз с нижней части берега. — Своеобразная иерархия, если быть точнее. К тому же, у нас много общего.        — Лично у нас с тобой, Хлопов, — Лена недовольно хмурится, подходит ближе и, уперев руки в бока, нависает сверху, — из общего только то, что мы оба лежали в одной палате, когда искупались в святой воде.        — Может, и так, — Лёва пожимает плечами и лениво поднимает голову, с эдакой наглостью заглядывая в её сверкающие недовольством глаза.        Лена молчит. Продолжает хмуриться. Её волосы распущены и растрёпанны, смешаны с листьями и ещё чем-то — то ли тиной, то ли землёй. На шее болтается красный заляпанный пионерский галстук. Ей хочется сорвать его и выкинуть прочь, да только скоро восход.        — И как ты представляешь себе нашу дальнейшую жизнь? — Спустя какое-то время вновь подаёт голос Лена, качая головой на пытающийся пришвартоваться речной трамвайчик.        — Мы же вампиры, — лицо Лёвы искажается в весьма жуткой, несвойственной нормальному человеку безжизненной улыбке. Он смотрит на Лену, и той попросту больше не о чем спрашивать. — Что-нибудь придумаем.        А затем Хлопов поворачивает голову назад, к рядам высоких сосен. Где-то там сейчас Валерка. Напуганный, бледный, но живой, здоровый и с бьющимся сердцем. Даже отсюда Лёва чует его. Как интересно. Видать, клятва особенная какая-то. Ничего. Он обещание исполнит. Даже если не всегда рядом будет.        Рядом шевелится тело. Валентин Сергеевич с тяжёлым вздохом открывает глаза. Израненный, весь в крови, он хрипит, но дышит. Не верит, что жив. Взглянув на окруживших его пионеров, вздрагивает. Лёва сам весь в засохших бордовых пятнах — ему не страшно даже после того, как он по несколько раз воспроизвёл произошедшее в своей памяти.        — Что вы… — старается спросить Валентин Сергеевич, но голос хриплый и слабый. Раны жгут, тянут куда-то. По руке будто что-то ударяет, и она содрогается в спазме. Доктор смотрит на неё, подранную сильнее остальных, если память не изменяет. А она цела. Только синие вены проглядывают сквозь кожу. И во рту стоит металлический привкус.        — Лежите, — приказывает Хлопов. — Иначе не восстановитесь.        У Валентина Сергеевича на лице мелькает смесь раздумья, шока и чего-то ещё такого, непонятного.        Как только ему удаётся сделать первый шаг, они все расходятся, кто куда.        К полудню всех собирают на пароме. Смена закончилась. Не так благополучно, как того хотелось, но лагерь покидают в довольно приподнятом настроении, несмотря на вынужденную спешку перед приездом милиции.        — Лёв… — Валера колеблется, но подходит. Живой и по каким-то неясным причинам абсолютно целый, он пристыжено смотрит на Хлопова. — Прости меня. За всё.        Лёва, пребывающий в своих мыслях, поворачивается к нему. Улыбается широко и смотрит так, как будто ничего не понимает.        — Никому не отдавай своё сердце, — вдруг просит он.        У Валеры, вроде как, что-то пробивается сквозь пелену смутных воспоминаний, но тут же с болью втягивается обратно чем-то незримым. Голова идёт кругом.        Лёва жмёт его руку. Крепко, горячо, хотя ладонь его ледяная.