Evan Rosier and the Unbearable Weight of his Own Decisions / Эван Розье и Невыносимая тяжесть его собственных решений

      Снейп, Мальсибер и Аттикус – предатели, которые бросили Эвана, Барти и Регулуса ради того, чтобы поехать на карете с девушками с седьмого курса – Ионой Берк и Далией Селвин. Те хотели обнять Эвана и выразить свои соболезнования, и он знал, что они хотят, как лучше, но из-за своей неприязни к публичным проявлениям привязанности, ему пришлось аккуратно снять их с себя, чтобы это не выглядело грубо. Поэтому он был только рад сесть в карету только с Регулусом и Барти.       Две четверокурсницы, которых Эван распознал как Джунипер Лестрейндж и Эдди Балстрод хотели сесть в их повозку, но когда заметили, что она занята, похихикали и быстро удалились.       – Чего это они? – спросил Регулус.       – Не уверен, – сказал Барти, ухмыляясь. – Но жаль, что они такие стеснительные. Джунипер в довольно хорошей форме.       – Отвратительно. Она на четвертом курсе, – сказал Эван.       – А ещё ты забыл, мой дорогой сэр, что я на год младше тебя, поэтому здесь нет ничего отвратительного.       Эван переглянулся с Регулусом. Он выглядел таким же невозмутимым. Это было общим у них – они не комментировали внешность девушек открыто, предпочитая держать свои мысли при себе. По правде говоря, Эван думал, что он, возможно, долго созревает, потому что он никогда не испытывал никакой привязанности к... Ну, к кому-либо.       Он считал, что это побочный эффект от рождения в семье Розье. Они никогда не могли похвастаться физической тактильностью друг с другом, и эта тема редко поднималась в разговорах. Каждый раз, когда Эван оказывался у Регулуса в гостях, в Гриммо, у него создавалось ощущение, что их семьи очень схожи. Кроме, наверное, брата Регулуса, который был шлюхой и коллекционировал девушек, как трофеи.       Но, опять же, он был странным, этот Блэк.       Барти всегда занимал много пространства, но, казалось, теперь, когда его лицо приобрело более взрослые черты, он вел себя с еще большей уверенностью. Он перерос Регулуса, и его волосы немного отросли, поэтому теперь топорщились, как будто он только что выбрался из кровати. Теперь, когда его детские щеки пропали, со своей новой острой линией челюсти Барти прошел в Большой зал, приподняв подбородок и посмотрев на каждую девушку по пути к их столу.       Большой зал был наполнен людьми. Эван злился из-за необходимости стоять в очереди, чтобы пройти сквозь толпу. Почему ему, гораздо более высшему существу, намного превосходящему всю эту бесполезную массовку, нужно стоять в очереди? Салазар, им нужно запретить всяким Томам, Дикам и Гарри попадать в эту школу.       Войдя в Хогвартс на седьмом году обучения, он принялся искать взглядом конец слизеринского стола, где он, Снейп, Мальсибер и их однокурсницы должны были занять наследный трон.       Он нашел пустое место рядом с Берк и Мальсибером и взглянул на полчище людей. Эван размышлял о возможности, что кто-то из этой шайки может оказаться серийным убийцей. Когда-то он изучал реальную статистику такого риска, но уже не мог вспомнить точные цифры. Он заметил Сириуса Блэка в толпе, и его взгляд задержался на нем, прежде чем он толкнул Регулуса, которому было плевать на иерархию рассадки, поэтому он сместил Снейпа с законного места, чтобы самому занять его.       – Что? – спросил Регулус.       Эван кивком указал на стол Гриффиндора.       Наверное, удобно занимать позицию большинства, думал Эван. Сириус выглядел здоровым. Счастливым. Ему не нужно было бороться за каждый крохотный шанс повлиять на других людей. В другой жизни Сириус мог бы быть товарищем Эвана. Старший из братьев Блэков произвел невероятный фурор, когда шляпа отправила его на Гриффиндор шесть лет назад.       В то время было легко быть слизеринцем. Теперь Слизерин стал домом для ярчайших звезд на небе, которым приходилось приглушать свой свет, чтобы остальные небесные тела не чувствовали себя неполноценными. Как королевская семья без титулов, ущемляющих крестьян. В последние пару лет всё стало хуже.       Учителя в два раза усерднее назначали им отработки и снимали баллы, тогда как самая большая группа нарушителей порядка сидела напротив них, ухмыляясь и скалясь, будто они здесь хозяева, для которых никогда не наступит последствий. Они подвесили Снейпа вверх ногами перед целой школой, и никто даже глазом не моргнул.       – Эй, на что пялишься? – крикнул им Джеймс Поттер.       – Игнорируй их, – сказал Регугус, но Барти был слишком быстрым.       – Просто пытался понять, откуда исходит эта вонь. Думаю, это от твоего друга, Шраморожего, – кивнул Барти в направлении Люпина.       Сириус вскочил, сжав кулаки. Барти тихо хихикал, радуясь реакции, которую всегда вызывал у людей. Эван натянул на лицо смущенную улыбку.       Профессор Макгонагалл вошла в Большой зал с новой партией первокурсников до того, как ссора успела достигнуть кульминации.       Побывав на шести распределительных церемониях, Эван уже потерял интерес к процессу разделения новичков по факультетам, поэтому обычно дремал или спорил сам с собой у себя в голове, чтобы занять время. Дернул бы он рычаг, чтобы спасти одного человека или позволил бы поезду переехать других пятерых? Ему нравился утилитаризм. Это была простая система – моральный выбор ограничивался тем, чтобы достичь своим решением наибольшей пользы. Естественно, Эван ничего не стал бы предпринимать и убил бы как можно больше людей.       Но сегодня Макгонагалл влезла в его мысли, начав зачитывать фамилии на «Д».       – Дирборн Джоанна!       Это привлекло его внимание.        Джоанна была не похожа на убитого им человека. Он бы узнал. Он никогда не забудет своего первого.       Она была маленькой, невзрачной девочкой, начавшей дрожать сразу, как села на стул. Эван размышлял, были ли они родственниками. Если да, то знала ли она, что тот пропал? А кто-нибудь ещё? Если кто-то и знал, то они всё равно не смогут найти его. Он об этом позаботился.       Он не прятал тело. Это потратило бы слишком много сил и времени. Он просто стёр его с лица Земли, использовав очень навороченное заклинание трансфигурации. Это заклинание можно было использовать и на живых людях, но для этого требовалось время, а ещё у живых противников была неприятная привычка осознавать свое превращение в пыль, поэтому они могли остановить распад до того, как умрут. Если бы кто-то смог прочитать его мысли, то подумал бы, что он спятил, но он был капитаном дуэльного клуба. Думать о таких штуках было его обязанностью.       Джоанну Дирборн распределили на Хаффлпафф, Макгонагалл продолжила называть имена, и всё слилось в какофонию звуков, издаваемых этими плебеями.       Наконец, пир начался, а Эван ел и слушал разговоры своих приятелей, пока пытался подавить свои мысли и чувства настолько, чтобы дойдя до общей комнаты, перестать ощущать пустоту в груди, вызванную утратой сестры. Когда пир подошел к концу, ему уже поскорее хотелось оказаться в постели. Но, видимо, не судьба.       Он уже был готов пойти за Снейпом и Мальсибером, когда Слизнорт окрикнул его. Профессор был приглашен на похороны, но Эван его игнорировал.       – Мой дорогой мальчик, повторюсь, я так соболезную вашей утрате. Элоиза была превосходной волшебницей. У нее был талант к зельям с самого её появления в стенах школы.       – Спасибо, профессор, – вежливо произнес Эван, но тон его голоса был холоден, а взгляд – пуст.       Слизнорт положил руку ему на плечо. Эван чуть не вздрогнул.       – Профессор Дамблдор хотел бы поговорить с вами, прежде чем вы вернетесь к себе в комнату, – сказал глава факультета.       – Зачем? – спросил Эван.       – Он не говорил. Но я думаю, он хочет посмотреть на ваше состояние после этого ужасного лета.       Эвану захотелось закатить глаза, но он смог сдержаться. Вместо этого он вздохнул и развернулся по направлению к кабинету директора.       – Куда ты? – перекрикивая толпу, спросил Снейп.       – Никуда, – ответил Эван.       Дамблдор наверняка попытается разговорить его на эту тему. Но настоящий чистокровный никогда бы не поддался на эти уговоры. Ему нужно было держать рот закрытым, а голову опущенной.       Эван не ошибся в своих догадках. Дамблдор попросил его сесть напротив своего стола и предложил ему конфету.       Он отказался.       – Надеюсь, ты отказываешься из-за того, что переел на сегодняшнем ужине? – улыбнулся директор.       – Так и есть, – Эван через силу приподнял уголки губ. – Сэр.       Дамблдор откинулся назад в кресло и принялся изучать его взглядом. После того, как Эван не стал нарушать тишину, Дамблдор продолжил.       – Тебе, наверное, интересно, почему я вызвал тебя сюда сейчас вместо того, чтобы позволить тебе разойтись по комнатам вместе со своими друзьями.       Он, очевидно, ждал ответа, и пожатия плечами, судя по лицу Дамблдора, было недостаточно.       – Я подозреваю, чтобы поговорить о моей сестре.       – Верно. Я очень сожалею о твоей потере. Элоиза была доброй девочкой.       Эван позволил себе пробежаться глазами по странной коллекции инструментов за спиной у директора. Он был здесь дважды. Первый, когда на первом курсе его отругали за то, что он назвал пару рейвенкловцев грязнокровками. Во второй раз, на четвертом году обучения, за год до того, как Элоиза заболела. Директор позвал его в свой кабинет, чтобы сообщить об инциденте, который произошел с его матерью в Отделе Тайн. Ему не хотелось оказаться здесь снова. Кабинет Дамблдора всегда был связан только с постыдными и мерзкими воспоминаниями.       В конце концов, Эван собрал все силы в кулак, чтобы согласиться с утверждением Дамблдора.       – Да. Очень доброй.       Дамблдор будто прочитал его мысли, когда задал следующий вопрос.       – Ты разговаривал со своей матерью об этом?       У Эвана скрутило живот.       – Зачем мне это? Моя мать сумасшедшая, и вы хорошо об этом знаете, профессор. Даже если бы она смогла понять, о чем я говорю, это только усугубило бы её безумие.       Его голос всё ещё был твердым, несмотря на то, что дыхание сбивалось, а сердце бешено колотилось об ребра. Он боролся между тем, чтобы сохранять самообладание, и тем, чтобы поддасться нахлынувшему на него ужасу.       – Позволь мне перефразировать вопрос. Кто-нибудь разговаривал с твоей матерью об этом?       – Нет. И я сомневаюсь, что будет когда-либо.       – Я советую тебе подумать об этом ещё раз. Минетта заслуживает знать.       И вот так в нем снова вспыхнула ярость. Контролируемая, но явно спровоцированная. Этот старый хрен смел говорить о заслугах, будто хоть немного в этом разбирался. Как будто Дамблдор имел право судить, чего заслуживают другие – он решил, что мать Эвана заслуживает знать, что её дочь, видимо, заслуживала того, чтобы быть убитой, а не здоровой и свободной от этой ужасной судьбы, что была хуже смерти, потому что её плоть была сохранена и заперта в Святом Мунго.       – Зачем? – выплюнул Эван. – Она сошла с ума, пытаясь найти лекарство. А теперь вы хотите, чтобы я сказал ей о том, что всё было напрасно? «Привет, мам, нам больше не нужно искать лекарство, потому что Элоиза…»?       Он проглотил остаток своей фразы. Слезы текли из его глаз.       – Прошу прощения, мистер Розье. Я имел в виду, что после всего этого она всё равно остается вашей матерью.       Эван не ответил. Он хотел уйти. На несколько мгновений в кабинете директора повисла тишина, пока Дамблдор смотрел на него сквозь свои очки-полумесяцы.       – Я слышал, что Карадок Дирборн – главный подозреваемый.       Его тон был нейтральным. Это было простое утверждение. Но Эван услышал подозрение в его словах.       – Да, и? – он пожал плечами.       – Мистер Дирборн пропал две недели назад. Конечно, это неофициальная информация, но думаю, ваши источники говорят то же самое.       Эван был уверен, что пронзительные голубые глаза Дамблдора смотрели прямо сквозь него. Что он мог видеть его прошлое, чувствовать запах крови на его руках. Он сглотнул.       Дамблдор переплел пальцы так же, как его отец.       – Наступили непростые времена, Эван. Я знаю, что ты злишься и имеешь на это полное право. Не дай ярости захватить тебя. Не позволь ей сместить тебя на путь, с которого нет дороги назад.       Верно. Он не просил Эвана прийти к нему из-за беспокойства о его самочувствии. Он просил его прийти, чтобы спросить о Дирборне. Увидеть, как Эван отреагирует на новости о его пропаже, проверить свои подозрения. Старый придурок просто не мог удержаться – он всегда должен был воспользоваться любым шансом прочитать свою очередную самодовольную лекцию о любви и мире, хотя все адекватные люди знали, что Дамблдор поддерживал Министерство, которое угнетало их.       – Не о чем волноваться, директор. Я не позволю эмоциям управлять мной. Какой бы путь я ни выбрал, это будет моё решение.       Эван встал. Дамблдор продолжил смотреть на него, но ничего не сказал.       Эван принял это как разрешение уйти.       После своего визита к Дамблдору он был почти счастлив вернуться обратно в комнату и, слушая храп Мальсибера, пытался позволить сну опустошить голову. В темноте их общежитие освещалось только светящимися водными растениями за окнами, Эван чувствовал себя незнакомцем в своей же постели. Последний раз, когда он спал здесь, он был старшим братом.       Он не знал этого нового человека, занявшего его кровать. Он не чувствовал себя собой в этой новой коже, как будто его мозг и тело неправильно соединились друг с другом. Он мог вытянуть руку перед собой и рассмотреть её, но не мог почувствовать.       Прямо как его отец провалился в том, чтобы защитить его мать, Эван провалился в защите Элоизы. Проклятье Розье – они никогда не достигали успеха в самых важных вещах. Сейчас Эван был один, вдали от болтовни, шума и людей – он чувствовал её.       Пустоту.       Зияющая дыра в его груди медленно кровоточила, отрезая все чувства от тела. Он думал о разговоре с Дамблдором. Он бы точно ничего не сказал своей матери. Может, Эван и был злым, но он не был настолько жестоким.       Его сердцебиение ускорилось, а тело стало одновременно холодным и потным. Он всё ещё оплакивал её. Их мать была настоящей ролевой моделью для Элоизы. Пионер среди Невыразимцев. Непреклонный исследователь. И больше всего – их якорь. Их любящая мать. Потерянная из-за побочных эффектов неудачного эксперимента.       Этой ночью Эван позволил слезам тихо стекать по своим щекам.