Лунный покой

Драко Малфой мог бы гордиться тем, что остался жив после войны, но он не гордился. Скорее смирился, и тащил свою жизнь дальше, словно опостылевший чемодан без ручки. Тяжелый, неудобный, но зачем-то отчаянно нужный. Драко не видел своего будущего — его просто не было. Война унесла привычный уклад — то, без чего подростком не мог представить комфортную жизнь. А взамен принесла нечто, что оказалось невозможным вырвать из себя. Воспоминания не выжигались ни алкоголем, ни зельями. Они стояли перед глазами живыми картинами, звучали в голове громкими голосами, заполняли сердце мерзким черным туманом. Некоторые вещи остались в прошлом, но навечно застыли в памяти: пытки и убийства в Малфой-мэнор и ночные кошмары, ставшие рутиной. Во время войны сны пугали не больше, чем реальность. Иногда Драко осознавал, что спит, и приходил в себя с мучительной тоской: наяву все было еще страшнее. Темный Лорд и Пожиратели Смерти. Непростительные заклятья и визгливые мольбы о пощаде. И кровь, кровь, кровь. Война унесла с собой свет, и мгла поглотила душу. Даже победа Поттера не вернула все вспять. Малфой-мэнор застыл склепом, наполненный смертью до последнего камня. Но и годы спустя Драко слышал голоса призраков: их крики и шепот, их отчаянье и слезы, проклятья и обещания смерти. Дом, в котором когда-то смеялись и танцевали, превратился в могильник. Все осталось в прошлом — и хорошее, и плохое. А в настоящем была жизнь, которую он отчаянно и неловко склеивал из разбитых осколков. И его не покидала мысль, что Драко Малфой тоже должен был остаться в прошлом. Он должен был стать пеплом войны, забытым навечно. Но он — выжил. Прокаженный укусом Сивого, навсегда зараженный неизлечимой болезнью, Драко забыл, кем был раньше. О чем он мечтал, когда был ребенком? Чего страстно желал, засыпая по ночам? Он не помнил жизнь до войны. В памяти осталось только море страха, в котором он захлебывался и тонул, но почему-то не умирал. Каждый день он рвал свою душу на куски, переступая через отвращение и тлеющую человечность. Пытки людей сквозь подступающую рвоту, бессмысленные и беспощадные рейды на чужие дома. Крики, взрывы, тьма. Маска Пожирателя смерти въедалась в его лицо, словно молюск. Были дни, когда он не хотел снимать ее, лишь бы не смотреть на свое отражение. Его одноклассники заканчивали школу: учились, смеялись, влюблялись. Они жили. Война не смогла вырвать из их сердец надежду. Они жили будущим, которое в конце концов наступило для всех. Но не для Драко Малфоя. Он похоронил свою надежду той ночью, когда кровь стекала по спине и груди, пропитав рубашку насквозь. Его надежда сдохла в клыках Сивого, а внутри осталась зияющая пустота и капля безумия, словно семя, брошенное в пыль и камни. И оно росло внутри, крепло день ото дня. Мать не могла смотреть на него без слез, даже спустя годы, и он научился встречать ее жалость бездушно, безжалостно отрезав сердце от мира. Отцу не нужно было говорить ни слова. В тишине и так звучало его бесполезное раскаяние. Это моя вина. Но Люциус не просил прощения — и Драко не ждал и не винил его. Война перемолола каждого, а победа Ордена вылепила из них жалкие карикатуры на прежних себя. Прошлое лежало у Драко на руках гниющим трупом, который он таскал за собой, без возможности отпустить и похоронить. Будущего не существовало. Он почти не винил и себя, только если самую малость — за то, что выжил. Все, что он совершал будучи Пожирателем смерти, было против желания, совести и воли. Что угодно, лишь бы не оказаться на месте собственных жертв. Беспощадный закон выживания: побеждает сильнейший. Однако это все равно случилось. Темный Лорд потерял терпение и приказал Фенриру наказать Драко за ошибки и промахи семьи Малфой. Сивый исполнил приказ с лютым удовольствием. Оборотень упивался восторгом, и жаждал сотворить из чистокровного наследника себе подобного — грязную, безумную тварь. Если бы Сивый мог, он бы дождался полнолуния и укусил полностью обернувшись, чтобы Драко стал еще одним монстром. Или сдох. Но до полнолуния было два дня и Лорд приказал не медлить. Фенрир вонзил острые человеческие клыки на загривке, разрывая кожу и вгрызаясь в плоть, как в кусок мяса, который жаждал сожрать. Его когти пробили ткань рубашки и кожу под ней, будто в попытке добраться до сердца. Драко не стыдился вопля, сорвавшегося с его губ. Пожиратели смотрели — кто с брезгливым ужасом, кто с мрачным торжеством, кто с ледяным безразличием. Тяжелое дыхание за спиной, горячее и дикое, навсегда осталось в памяти. Еще долгое время он просыпался и засыпал, ощущая его на своем загривке. В тот день Нарцисса умоляла Лорда, широко распахнув глаза, но ее срывающийся голос потонул в крике. Отец застыл рядом каменной статуей, вцепившись в руку Драко, словно это могло помочь. У него не было палочки. У него не был силы. Отец, который должен был защищать их с матерью, стал безвольным свидетелем расправы над собственным сыном. Голос Темного Лорда был пугающе громким — громче собственного крика, слез матери и дыхания оборотня за спиной, — и тише ветра одновременно. — Достаточно, Сивый. Благодарю. Фенрир оторвался нехотя и осклабился окровавленными губами. Облизнулся, мерзкое животное, и отступил в сторону. Он мазнул когтистой рукой по лицу, но не вытер кровь, а только размазал ее. Получилась кровавая маска. Выглядел он так же, как всегда — свихнувшимся диким зверем, сорвавшимся с цепи. Верный ярый пес Темного Лорда. — Вкусный мальчик, Люциус, — прорычал Сивый глядя бешеными голубыми глазами. — Однажды я сожру этого щенка, и проткну его костью твою глотку, помяни мое слово. Отец промолчал, но пальцы сильнее сжались на запястье Драко. Мать рядом была неподвижна, будто убитая, и ее прикосновение почти не ощущалось. В нем не осталось ни силы, ни жизни. Нарцисса затаилась, словно боялась, что одно неосторожное слово станет еще одним приговором. Драко вырвал руку из пальцев отца и прижал ладонь к влажному загривку. Его трясло от боли и ужаса, от осознания того, что теперь он навсегда проклят. Даже Черная метка на руке не вызывала таких чувств, как понимание, что теперь он… укушен. Он — животное. Никто не издал ни звука. Ни смешка, ни протеста. Темный Лорд смотрел равнодушно, застыв во главе стола. Фенрир дышал хрипло и громко в оглушительном безмолвии зала. Драко не хотел жизни с лунным проклятьем, не хотел стать парией магического мира. В ту ночь он желал, чтобы смерть освободила его от ужаса темных дней, слившихся в единый кошмар. Оборотень отошел и рухнул на диван, по-хозяйски раскинув руки и ноги. На лице застыло гадкое, самодовольное выражение. Он смотрел прямо в глаза поверх голов, через весь длинный стол. Малфой с ужасом уставился в ответ, разглядывая алые волосатые щеки и лихорадочно блестящие голубые глаза. Кровавые губы, оскалившись в дикой ухмылке, шевелились беззвучно, но Драко понял сказанное, будто оборотень коснулся губами уха: — Я сожру тебя, — насмехался Сивый. Драко отвел испуганный взгляд, не в силах побороть эмоции. Страх тянул на самое дно, и он захлебывался им. Каждый раз, касаясь кончиками пальцев шрама на затылке, спрятанного под волосами и воротником рубашки, Драко чувствовал, как проклятие шевелится внутри. Это был не просто укус — это было клеймо, хуже того, что в конце концов исчезло с его левой руки. Неудаляемое, необратимое, вечное. Иногда он так долго стоял перед зеркалом, глядя в пустоту серых глаз двойника, что забывал о времени. Внутри замирала тишина и он тревожно вслушивался. Ему хотелось бы сразиться с Сивым на равных, хоть когда-нибудь, и убить тварь клыками и когтями. Эта идея придавала сил в полнолуния, но уничтожала душу осознанием, что это невозможно. И здесь он провалился… Никчемный, бесполезный, слабый. Укус Сивого в человеческом теле заразил его ликантропией, но не сотворил из него настоящего оборотня. Он был сломанным, испорченным и грязным. Драко ненавидел себя, ненавидел войну и остро ненавидел отраву, поработившую тело и подчинившую разум. Его переполняла ярость, которой не было прежде. Она просыпалась в нем и крепла, будто под кожей прятался реальный монстр, жаждущий выйти наружу. Малфой чувствовал, что меняется. С каждой новой луной видел перемены в своих повадках — в том, как страх растворялся без следа и стирались грани нормальности. На место паники, в которой он тонул раз за разом, пришел гнев, который едва ли получалось сдерживать. Это было Адское пламя, дикое и беспощадное. Малфой по-новому чувствовал запахи, слышал шепотки через коридоры и сквозь закрытые двери. Ему казалось, он сходит с ума и больше не понимал, кто он такой. Все еще человек или уже животное? В подвалах поместья были крепкие решетки, и сколько бы он не бился в них, наружу вырваться не мог. Драко спускался в подвалы в поисках тишины и покоя. Волчье зелье позволяло оборотням сохранить разум в ночь полнолуния, но с укушенными почти не работало. В крови тоже был вирус ликантропии, но Драко не превращался в монстра. Лишался рассудка, пока тело ломалось в тщетной попытке трансформироваться в нечто иное. Яд бурлил в крови, Луна звала свое прокаженное дитя. Но все это было невозможно, ведь в ночь, когда его укусили, Сивый был человеком. Яда в крови оказалось слишком мало, а боли — много. Драко ходил из угла в угол. Дышал загнанно. Рычал, подобно зверю. Он бил кулаками в стены, тем самым пытаясь уцепиться за ускользающую реальность. Кровь окрашивала камни и наполняла клетку медным, сладковатым ароматом. Чем больше было крови вокруг, тем короче были его полнолуния. Малфой-мэнор молчал. Родители никогда не спускались к нему. Он был один. В конце концов, война закончилась. Жизнь потащилась дальше, словно калека, больная и хромая, но все еще дышащая, будто бы назло всему миру. Домовикам в полнолуния строго-настрого запретили появляться в подвале, запретили открывать двери в его камеру и давать что-либо. Ни палочку, ни воду, ни еду. Правила безопасности, которые появились в далеком девяносто восьмом году, не изменились даже спустя несколько лет. Утро вползало в камеру сизой дымкой сквозь маленькое окошко, и Драко всегда замирал лицом к свету. Закрыв глаза и прислушиваясь к себе, он старательно держался за реальность, напоминая себе кто он такой. Первые лучи солнца касались окровавленной кожи невесомой лаской, тихой надеждой нового дня. Безумие отступало, ложилось глубоко внутри уставшим, измученным зверем. Ярость затихала, но ненадолго.

_______________

— Ты не можешь разорвать с ней помолвку, — произнесла мать так, словно сама идея напугала и одновременно оскорбила ее до глубины души. Малфой выпрямился за обеденным столом, но не поднял глаз. Обед, на который они собрались втроем, мало походил на трапезы довоенного времени. Отец теперь часто молчал, а мать старательно делала вид, будто бы жизнь продолжается. Во главе стола сидел Драко. — Почему? — протянул он, разрезая кусок сырого стейка. Нос защекотал аромат свежей крови, отчего рот наполнился слюной. Малфой давно смирился с подобными привычками. Сырое мясо стало одной из немногих вещей, что снимало зуд под кожей и успокаивало клокочущую ярость. Нарцисса смотрела на тарелку сына с едва контролируемой паникой, словно каждый раз она ожидала увидеть там не говяжью вырезку, а все еще теплое человеческое сердце. Отец делал вид, будто ничего дурного в пищевых привычках сына нет. Драко чинно отрезал кусок мраморного стейка, подцепил его и отправил в рот. Хотелось схватить мясо пальцами и вгрызться зубами, как животное, но он всегда сдерживал этот порыв. Нож. Вилка. Тщательно прожевать. Холодная кровь растеклась по языку блаженством. Иногда, с замирающим сердцем, он думал, что теплая она была бы… вкуснее. — Договор о помолвке был заключен сразу после рождения Астории, — произнесла Нарцисса отложив приборы. — Ты не можешь взять и отказаться от обязательств. Тем более, не теперь. Драко поднял глаза от кровавой лужицы в свой тарелке и взглянул на мать. Она упрямо смотрела на него, словно ему вновь было двенадцать, а он упрашивал купить чертов Нимбус, чтобы уделать Поттера. Тогда мать была против, твердила, что это праздное баловство, ведь Драко даже не играл в квиддич! Отец в тот год купил ему и метлу, и место в команде Слизерина. Мать была в ярости. — И почему же я не могу, мама? — спросил он ровно. Нарцисса взглянула на Люциуса в поисках поддержки, но отец молчал и не собирался участвовать в разговоре. Легкая тень растерянности скользнула по ее бледному лицу. — Милый, тебе нужна жена, — произнесла она, вновь вперив в него взгляд голубых глаз. — Жена, которая родит наследника. Жена, которая… будет рядом. Может быть, если ты против Астории, у тебя есть другая кандидатура? Драко скривился и отправил в рот еще один кусок мяса. Крошечная алая капля попала на его рукав и он поморщился. Рубашка, хоть и была черной, но теперь впитала в себя запах и тем самым обещала сводить его с ума целый день. Придется сменить. — У меня нет другой кандидатуры, — ответил он равнодушно. За столом повисла тишина. Драко вздохнул глубоко и повел шеей, пытаясь скинуть с себя наваждение. Чем ближе было полнолуние, тем хуже он чувствовал себя рядом с другими людьми. Ароматы тел, запах их одежды. Он слышал все это, и оно оглушало, наполняя сознание правдой, которую людям даже не нужно было говорить вслух. Он и так все знал. От матери пахло тревогой — горький вкус валерианы и мяты, впитавшийся во все ее платья. Это был запах Успокаивающего зелья. Он настолько сильно въелся в ее кожу, что теперь всегда ассоциировался с Нарциссой. Отец пах тоской — это был запах сырой земли и огневиски. Не нужно было видеть грязь на его ботинках, чтобы догадаться, как долго тот гулял по землям вокруг поместья. Люциус много часов проводил в одиночестве, и его одежда всегда пахла улицей, землей и сыростью. Словно после Азкабана, а потом и заключения в собственном доме, он боялся оставаться в четырех стенах. Драко понимал отца, но переживал перемены по-своему. Он глубоко вздохнул и медленно выдохнул. Аромат свежей крови прямо перед носом пьянил — парное мясо было лучшей альтернативой любой другой еде. Драко терпеть не мог есть жареное, но в обществе — приходилось. Родители были исключением, когда можно было не притворяться. И все же, с годами реакция матери становилась более… тревожной. Она будто бы до сих пор верила, что лишь благодаря одной силе воли Драко поборет ликантропию и станет нормальным. Сырое мясо в его тарелке жгло ей глаза и совесть. Напоминало о прошлом, как будто он был калекой без рук или ног. Матери было стыдно и жалостливо смотреть на него. Живое доказательство их с отцом чудовищных ошибок. Драко криво ухмыльнулся куску мяса в своей тарелке. Он не был нормальным — и не мог им стать. Остро захотелось, чтобы родители покинули дом. Их присутствие тревожило этим днем, заставляя волосы на загривке подниматься дыбом. Полнолуние подбиралось ближе. Они больше не жили в поместье — перебрались на южное побережье страны, поближе к песчаным пляжами и солнцу. И все равно достаточно часто посещали его — то ли скучали, то ли хотели контролировать жизнь единственного сына, больного ликантропией. Эта тайна висела над ними хуже родового проклятья. Спустя годы после войны никто, кроме отца и матери, не знал о его болезни, а те, кто был посвящен — давно лежали в сырой земле. Нарцисса прочистила горло и заговорила мягко, заглядывая в глаза. — Милый, если ты думаешь, что Астория не примет… твое… твою… Драко изогнул брови, молчаливо подстрекая продолжить, и откинулся на спинку кресла. Мать замялась. Обычно после еды он ощущал себя сытым, и не только в плане еды, но и эмоций. Однако сегодня был день полнолуния, и он чувствовал нарастающее напряжение в мышцах и суставах. Тишина застыла над столом густым ароматом жареного мяса и свежих овощей. Огневиски и свежая кровь щекотали нос. — Ликантропию, мама, — произнес он. — Не бойся говорить прямо. Здесь только мы. Мать сжала губы, и в ее глазах появилась отвратительная жалость, та самая, которую Драко не мог терпеть. Он смотрел равнодушно, но какая-то часть души глубоко внутри все равно страдала. Наверное, он бы так же смотрел на своего ребенка, которого не смог уберечь. — Милый, я слежу за самыми последними достижениями в этой сфере, и новые исследования обещают… — Хватит, дорогая, — произнес Люциус коротко, оборвав ее речь. — Перестань. Одна свеча над столом потухла, и тонкий аромат дыма растекся по воздуху. Глаза взметнулись вверх и Драко прищурился. Обостренные ощущения, почти волчьи, с годами стали привычными. Будто бы шестое чувство, если научиться слышать и видеть, и в то же время отсекать лишнее, удерживая себя на краю. Драко ощутил, как напряглись челюсти. Мать всегда пыталась сделать это — дать ему надежду на излечение, на нормальную жизнь, словно то, каким он был, все еще можно было исправить. Отец был честнее — и вообще не верил в лекарство. — Мама, я не хочу оказаться в Азкабане за убийство жены, — грубо произнес Драко, в конце концов решившись на откровенность. Нарцисса вздрогнула, и ее широко распахнутые глаза взглянули с новой тревогой. Она будто бы забыла о подвале, о мучительных полнолуниях, о всепоглощающей ярости, которую Драко заглушал Волчьим зельем. Мать не знала, как Луна выворачивает наизнанку, как сводит с ума лютый гнев, что клубится под ребрами тьмой. Она просто верила, что надежда еще есть. Если бы Нарцисса только знала, что с ним происходит, то заперла бы в подвале лично, раз и навсегда. А может и нет. Может быть, она спрятала бы разорванное тело Астории в оранжерее, под одним из кустов алых роз, чтобы защитить его. Драко было сложно судить, на что готова пойти мать ради собственного ребенка. — Ты не убьешь Асторию, — произнесла она твердо. — До свадьбы больше полугода, у тебя есть время, чтобы… Люциус с раздражением опустил бокал на стол. Звук показался громким, как удар. Но это лишь Драко так услышал. Мать даже не заметила. — Нарцисса, этот разговор не имеет смысла, — глухо произнес отец. — Если Драко считает нужным разорвать помолвку, пусть так и будет. — В таком случае, мы потеряем и будущих наследников, и огромные отступные! Драко хрипло рассмеялся. Домовики убрали остатки еды по щелчку его пальцев. Отец вздохнул и потянулся за бокалом. Он молча и мрачно взглянул на жену, словно продолжая опостылевший ему разговор. Нарцисса упрямо смотрела в ответ. Тишина между ними буквально звенела. В конце концов, Драко закатил глаза и поднялся, и мать тут же встала следом. Шагнув к нему, схватила и сжала в своих мягких, нежных ладонях. Драко замер. Слишком близко. Ее запах ворвался в разум огненной волной, и захотелось поморщиться, и отступить назад. — Прошу тебя, не отменяй свадьбу, Драко, — прошептала Нарцисса. — Хорошо… Если ты боишься навредить ей, вы можете жить в разных поместьях, как когда-то жил твой прадед с женой. Ничего страшного, милый. Но ребёнок… Малфой неверяще покачал головой. Мать смотрела с надеждой и отчаяньем. Отец застыл безмолвным призраком. Оглядевшись по сторонам, словно все вокруг них было ответом ей, он покачал головой. Мать в упор не замечала реальность. Огромная столовая с массивным столом на двадцать две персоны, и лишь три стула было занято. В другие дни — один. Даже родители не жили здесь, зная, как мучительно ему находиться рядом с другими людьми. Мать предлагала не просто жениться, она говорила о ребенке, который, возможно, унаследует его болезнь. Или просто станет следующей жертвой ярости, притаившейся под ребрами. — Я умоляю тебя! Ты единственный сын, последний Малфой, вы должны… Драко шагнул назад, отдернув руку и сжав пальцы в кулак. — Родить щенков? — выплюнул он с презрением, и Нарцисса вздрогнула, будто ее ударили. Мать оглянулась на Люциуса, пытаясь найти поддержку, но он не смотрел на них. Отец вновь молчал. — Не говори так, — умоляюще произнесла она. — То, что ты болен… Не значит, что и твой ребенок... Драко лающе рассмеялся, оборвав пламенную речь. — Ты не можешь этого обещать, мама. Он отошел от стола прочь и застыл в алькове большого окна. Зима в этом году выдалась снежная. Белый покров укрыл поля, одел деревья в толстые шубы и застыл тишиной. Драко полюбил зиму — мало запахов, мало людей, мало раздражения. Он находил покой в белоснежной картине перед глазами. Нарцисса подошла сзади и ласково коснулась его загривка кончиками пальцев. Драко напрягся всем телом, но не дернулся. Там, под воротником рубашки и его волосами, был шрам от зубов, клеймо. Почти невидимое, никому незаметное. Вечное. — Если бы я могла забрать твою боль, милый, — прошептала мама. — Если бы я могла забрать твои страхи… Я бы отдала свою жизнь, чтобы ты был счастлив. Она замолчала, продолжая касаться нежно и мягко. Драко застыл, точно дикий зверь, прислушиваясь к голосу, а не к словам. Напряжение прошило тело насквозь и он сдерживал себя так, как сдерживают злобного пса на цепи — твердой рукой, не доверяя ни на мгновенье. Хотелось закрыть глаза и расслабиться, честное слово. Но он не позволял себе. — Не хорони себя только потому, что теперь ты болен. Это не приговор, милый. Ты можешь себя контролировать, и ты должен жить. Слышишь? Драко хрипло рассмеялся и обернулся к матери. Глазам было горячо и больно. Ярость в груди поднималась и щерилась бешеным оскалом. Он вспомнил Панси Паркинсон, с которой встречался в Хогвартсе. Война пугала всех — и каждый искал утешение друг в друге. Их неуверенные, почти детские прикосновения становились горячечными, жадными касаниями. Они искали забвение отчаяно, напуганные дети военного времени. Пытки Кэрроу страшили даже слизеринцев. Драко не сказал Панси, что Сивый укусил его. Она ничего не знала и ластилась к нему, пытаясь добиться внимания, как и прежде. Но после укуса Фенрира ее прикосновения превратились в пытку. Казалось он сходит с ума — всего было чересчур много, и чересчур остро. Она касалась кожи и мерещилось, будто это не пальцы, а раскаленные угли. Пыточное проклятье, не меньше. После укуса Драко срывался в ярость легко, и боялся этих вспышек до тошноты. Панси думала все дело в войне, в заданиях Лорда. Она догадывалась, что Драко участвует в налетах и рейдах. Видела, как его ломает. Иногда он не мог прийти в себя часами, и она целовала его, озлобленного и разбитого. Успокаивала своими мягкими губами и Драко забывался. Но не после укуса. После — их поцелуи стали грубыми и нетерпеливыми, но Панси даже нравился такой напор. Она стонала возбужденно, когда он просовывал ей между ног колено и терлась, напрашиваясь на секс. Драко дышал сорвано и загнанно. Его возбуждение поднималось с глубин опасной волной. Панси пахла резко, сыростью подземелий и терпкими духами. Ему хотелось вгрызться в ее шею злыми укусами. Запах возбуждения пьянил тварь внутри. Он чувствовал ее жар сквозь тонкую ткань брюк, прижимая колено под юбкой. Дрожь колотила его и тьма подбиралась слишком близко, готовая вырваться наружу. Голос в голове рычал: укуси, возьми, разорви. Нечто дикое клокотало внутри, толкая к самому краю, за которым таилась бездна. Тьма манила его, как околдованного. Секс, который раньше приносил облегчение и забвение, после укуса стал пугать кровавой пеленой перед глазами. Драко не контролировал себя совершенно. Возбуждение срывалось оболочку человечности и зверь рвался на волю. Однажды Драко заметил, что если Панси не касалась его, то можно было себя контролировать… почти. Сжимая ее руки, не позволяя прикоснуться к себе, все снова было почти… нормально. Она рьяно требовала настоящего секса. И соблазняла, как могла, — хватая его за руку и просовывая под свою рубашку или юбку. Драко трясло в лихорадке и он сбегал, не в силах сдержать бешенство и вожделение. Голос внутри рычал и хохотал. Хотелось разорвать ее мягкое тело в клочья. Вонзить зубы в тонкую шею и вылакать кровь. Услышать крики, испить до дна вожделение. Эти желания пугали его. Соблазняли. Панси не отступала. Настырная и озлобленная, напуганная неизвестностью будущего, она не желала слышать отказа. И тогда Драко придумал выход, и предложил ей игру. Он связал ее руки шелковыми лентами и привязал к кровати, чтобы она не касалась его тела, не провоцировала тьму, и это помогло... Почти. Драко держал себя под контролем. Старался быть мягким и нежным, гладил ее и целовал. Но чем сильнее становился запах возбуждения, тем сильнее кружилась голова и тверже звучал голос в его голове. Панси истекала смазкой сочно и откровенно, и это безжалостно тащило его к краю. Драко забылся на миг, сорвался лишь на мгновенье, вдохнув ее до самых краев. И не смог остановиться. Секс был грязным, животным. Болезненным. Панси громко кричала, рыдала срывающимся голосом, и ее страх пьянил его еще сильнее, чем сладкое возбуждение. Драко трахал остервенело и грубо, пока она умоляла остановиться. Но это было невозможно. Безумие охватило разум и он пошел за ним, как зверь по следу за добычей. Запертый в собственном теле, Драко отрешенно осознавал ускользающую реальность, не в силах вернуть себе самоконтроль. Он потерял себя в ворохе чувств, запахов и криков. Дыхание срывалось с губ горячими, тяжелыми хрипами. Тварь внутри упивалась чужой болью, как горной, чистой водой. Драко вколачивался в тело Панси, и со временем она затихла, замолкла, больше не умоляя остановиться. Она закрылась в своем сознании, отдав на растерзание тело. Больная тьма сковала его, и он не мог найти выхода, запертый в голове. Драко следовал за животным инстинктом — брать, брать, брать! — пока оргазм не накрыл его. А после он схватился за реальность, как утопающий за протянутую руку, и вынырнул на поверхность. Ее остекленевшие глаза стали якорем — он был один в этом черном океане безумия. Панси не плакала, когда он просил прощения. Не плакала, когда снимал ленты и заживлял ее запястья и лодыжки. Не плакала, когда он вливал в оцепеневшее тело Восстанавливающее зелье. Он так и не сказал ей про укус Сивого. Не сказал про бешенство, бурлящее в крови. Не сказал про мучительные ощущения звуков и запахов. Или про животную ярость, затмевающую сознание. Он ничего ей не рассказал. Ничего. И после случившегося они не говорили больше ни разу. Панси держалась гордо и ровно, и сторонилась его почти напоказ. Она существовала так, будто его больше не было в мире вовсе. Драко чувствовал вязкий страх на корне языка и видел, как она каждый раз прячет руку в карман, где была ее палочка. Он не был оборотнем, который воет на Луну, но стал тварью, что теряет человеческий облик, стоит разуму чуть ослабнуть. Мать не понимала, не знала, о чем говорила и в чем пыталась убедить его. — Ты можешь контролировать себя, Драко, я это знаю, — прошептала мать, погладив его по щеке и вернув в реальность. Ее голос был тих и нежен. Ее материнская любовь могла бы оправдать что угодно. На одно мгновенье Драко прикрыл глаза, ощущая подступающую тошноту от какофонии запахов, звуков и воспоминаний. Нежность, тоска и любовь к матери вспыхнули в нем яркой вспышкой света. Всего на мгновенье. И он задавил это разом, не позволив окунуться в чувства, как в омут, ведь это всегда означало одно — потерю контроля, потерю себя. Он больше не позволял себе этого. Никогда. — Вам пора, — прохрипел он, больно сжав запястье матери. Его серые глаза вдруг блеснули золотом на короткий миг, и Нарцисса дернулась прочь. Единственное, что роднило его с настоящим оборотнем — золотая радужка глаз в полнолуния, будто он и правда мог обернуться волком. Мать остановила себя, но было уже поздно. Драко скривил губы в болезненной улыбке. Отец встал на ноги и замер, а его рука застыла наполовину спрятавшись в кармане, где была волшебная палочка. Драко вдыхал запахи глубоко — страх, мясо, дым. Полнолуние приближалось, и сумасшествие накатывало, как морской прибой. Волны безумия облизывали берег его разума, и размывали контроль. — Иди, мама, — сказал он, проглотив ком в горле. — Полнолуние уже близко. Она скривилась, еле сдерживая слезы, и бросилась прочь, не прощаясь. Драко перевел взгляд на отца. Люциус опустил руку вниз и в ней не было палочки. В серых, уставших от жизни глазах вновь застыла вина и раскаянье. — Я не хотел ее напугать, — хрипло произнес Драко, чувствуя сожаление. Отец молча кивнул и поджал губы. — Береги себя, сын. И Драко остался один в огромной столовой Малфой-мэнора, как и всегда. Он оглянулся в окно позади: снег мерцал в лучах солнца, переливался бликами и сиял. Часовой шкаф стоящий рядом раздражающе мерил время: тик, так, тик, так. В голове образовалась звенящая пустота. Вакуум. Он, и правда, хотел разорвать помолвку. Астория была слишком юной и доверчивой, и Драко боялся сломать ее собой. Не хотел разорвать в клочья, однажды сорвавшись. Когда он думал про брак с ней, то каждый раз вспоминал Панси, и каждый раз сомневался: а стал ли его самоконтроль лучше с годами? Драко не проверял. Они выросли вместе, и Малфой помнил, словно это было вчера, как он стащил мамину волшебную палочку и запустил в небо воздушного змея с помощью чар левитации, чтобы впечатлить Асторию. Она восхищенно смеялась и смотрела на Драко, словно он был могучий волшебник, а не будущий первокурсник. Воздушный змей — ярко-зеленый, с длинным хвостом, — поднимался в небо высоко-высоко, но в конце концов, полетел вниз, когда заклинание Драко прервалось. И змей рванул по ветру, как живой, и приземлился далеко, прорезав белоснежное покрывало снега. Он застыл на земле сверкающей драгоценностью, словно каплей изумрудного лета, и они вдвоем бросились к нему, утопая в снегу по колено. Их детский смех звенел в голове колокольчиками даже спустя годы. Драко моргнул и сбросил с себя наваждение. Боль матери, как горькое зелье, вернула его в реальность. В ее словах была возможность — они ведь и правда могли бы жить в разных поместьях. Возможно, со временем, он смог бы признаться ей в своей болезни. Возможно, со временем, они смогли бы найти… не лекарство, нет. Но — выход? Драко думал об этом, крутил мысль в голове и примерялся к ней. В конце концов, тем вечером он направился из столовой прямо в подвал, решив, что время до утра проведет за решеткой. Запретные эмоции падали на самоконтроль тяжелой ношей. Помолвку с Асторией Малфой так и не разорвал — он был труслив и слаб, а еще корыстен и эгоистичен.

_______________

После войны прошло три года. Родители переехали из Малфой-мэнора спустя год после Победы, когда пыль войны улеглась. Драко остался один в огромном поместье. Он часто бродил по нему бесцельно: из подвалов в просторные залы, из кабинетов в пустые спальни. Дом застыл во времени, и Драко замер вместе с ним. Тишина забивала уши плотной ватой и единственное, что он слышал — шорох мышей в щелях. Домовики прятались. Безмолвие успокаивало, как сырая земля на могиле. Спутником было неподъемное, извечное — одиночество. Оно росло в нем, как зараза, поработившая тело. Ликантропия относилась к тем болезням, течение которых не облегчалось никакими средствами. Волчье зелье, конечно, помогало — в чем-то. Но и оно имело свои побочные эффекты. Напившись его, Драко казался сам себе обдолбанным и вялым. Он не превращался в оборотня и, по-хорошему, ему не стоило пить снадобье. Но он пил, в надежде, что оно уберет симптомы. Год за годом, Малфой учился жить с этим так же, как учатся жить те, кто внезапно теряет зрение: болезненно и медленно, со злостью и отчаянием. Он старательно прятал ликантропию — от друзей, от коллег, и, особенно, от Министерства. Малфой не собирался вставать на учет оборотней. Ни за что. Конечно, он понимал, что в этом не было его вины, и все же не мог отделаться от ощущения прокаженности. Сделать недуг достоянием общественности? Никогда! Драко не хотел ни жалости, ни брезгливости, ни страха в чужих глазах. Деньги могли обелить репутацию даже бывшего Пожирателя смерти, но точно не оборотня. В наследство ему достался не только Малфой-мэнор, но и кресло старейшины в Визенгамоте — должность, от которой невозможно было отказаться. Да и не стоило, особенно после войны. Отцу настоятельно рекомендовали уступить место наследнику, слишком явно намекая на неблагонадежность самого Люциуса. Однако если бы члены коллегии могли, они исключили бы и Драко тоже, но закон был неумолим. Процедура отбора старейшин оставалась нелепо архаичной. Список из пятидесяти священных фамилий отцов-основателей тянулся еще с пятнадцатого века, и изменить его было невозможно. Место в Визенгамоте переходило от главы рода к законному наследнику вниз по родословной. Ни одно имя нельзя было вычеркнуть — каким бы запятнанным или позорным оно ни было. Так и случилось с Малфоями. Драко появлялся в Министерстве редко, только когда созывали полный состав присяжных. В такие дни он с ненавистью надевал сливового цвета мантию с искусно вышитой буквой «В» и занимал именное место на втором ряду, недалеко от Верховного чародея. Эта обязанность раздражала его так же, как зараза в крови. Иногда он с усмешкой думал о том, какой шок и переполох вызвала бы новость, что один из старейшин — оборотень. Впрочем, нарочно сам себя он не саботировал. Жил изо дня в день старательно притворяясь кем-то, кем он на самом деле уже больше не был. О будущем Драко думал сквозь сжатые зубы. Будущее для него оставалось темой болезненной и мрачной, а после каждого полнолуния еще и сомнительной. В конце зимы, в один из привычных серых дней, когда Драко бесцельно слонялся до дому, он снова вошел в Зал памяти. Это было место, где хранились сокровища Малфоев. Просторное помещение с зачарованными окнами, и настоящий свет сюда не проникал: внутри царили полумрак и прохлада. Факелы вдоль стен вспыхивали сами собой, когда Драко заходил внутрь, и дрожащий огонь языками света скользил по стеклянным витринам и темным стенам. Иногда он подолгу разглядывал флаконы с ядами и запрещенными, дурманящими зельями — коллекция Абраксаса Малфоя, спрятанная в глубине Зала. Смертоносные жидкости мерцали в стекле, каждая с пугающим описанием мучительных страданий. Он позволял себе мрачные мысли, зная, что дальше воображения не пойдет. И просто представлял, что было бы, будь он чуть смелее, чуть отчаяннее — взаправду открой один из флаконов и выпей. Ничего утешительного в воображении не возникало. Он закрывал шкатулку без тревоги и без облегчения, оставляя этот вариант где-то между: “может быть” и “никогда”. К шкатулке с ядами, в тот самый вечер в конце зимы, Драко так и не подошел, ощутив неприятный холодок по спине от привычных мыслей. И он побрел вдоль Зала Памяти, бездумно разглядывая вещи, точно сокровища на пьедесталах. Предметы прошлого спали в своих прозрачных гробницах:взгляд зацепился за ритуальную чашу из мрамора, черная, как сама смерть, ее использовали для кровавых ритуалов. Рядом с ней застыл кулон из кости гиппогрифа, с вырезанными защитными рунами, что использовал предок в шестнадцатом веке в схватке против гоблинов. Там же в глубине витрины, под мутным стеклом, поблескивал проклятый нефритовый гребень — последняя память о падшей женщине, чье имя давно выжгли с семейного древа. У каждой вещи была своя история, и все они были живые, хоть и забытые будто навечно. В этой комнате скопилось много прошлого — мертвого и никому ненужного. Он разглядывал артефакты пустым, незаинтересованным взглядом, и думал, сколько же крови было пролито ради этих вещей, сколько слез они принесли, сколько магии было потрачено, и ради чего? В конце концов, так и не найдя ничего интересного, Драко почти ушел из Зала, когда взгляд зацепился за черную матовую поверхность в позолоченой раме. На мгновенье он подумал, что это чья-то пустая картина. Однако какое-то шестое чувство заставило его задержать взгляд. Нахмурившись, он сделал шаг ближе и тогда черная поверхность дрогнула, и он увидел то, отчего отшатнулся прочь. Страх ворвался в сердце, вонзился в загривок острыми зубами. Драко резко оглянулся назад, но там никого не было. Застыв на месте, судорожно вдыхая пыльный воздух, он пытался убедить себя, что все это — иллюзия. Из позолоченной рамы на него смотрело нечто с золотыми глазами, длинными клыками и пепельными, малфоевскими волосами. Тварь выглядела как получеловек-полуволк, у нее были заросшие белыми волосами щеки и кровожадное выражение лица. Уродливое создание смотрело злобно, раздув ноздри. Драко поднял руку и коснулся собственной гладкой щеки. Тварь сделала так же. И тогда он вдруг понял, что тварь в зеркале — это он. Малфой подошел ближе, и опустил взгляд на железную табличку с надписью, желая узнать, что за артефакт оказался перед ним. Надпись гласила: «Черное зеркало». Пояснения мелким шрифтом поведали, что это была реликвия семейства Блэк, доставшаяся Нарциссе, как свадебный подарок. Зеркало, способное показывать истинный облик волшебника под любыми чарами, даже под Оборотным зельем. Оно пылилось не в хранилищах Гринготтса, а здесь, в семейной сокровищнице. Заброшенное и ненужное, спрятанное подальше от войны и чудовищ, которые наполняли поместье в самые его темные дни. Драко наклонил голову, и уродливое создание напротив сделало так же. Он с омерзением смотрел на отражение — и начинал узнавать в монстре свои черты. И чем дольше он смотрел, тем больше злился, а не боялся. Малфой ушел из Зала памяти стремительно, не в силах справиться с яростью. Уже в спальне, бросился в ванную и замер напротив обычного зеркала. Комната окружила его белым кафелем и ярким светом. Из отражения на него смотрел он сам — ухоженный, лощеный, нормальный. Волосы были аккуратно подстрижены и уложены, а лицо гладко выбрито. Не было ни намека на оборотническую сущность, и все же — Драко буквально видел свое другое, настоящее отражение. Тошнота подступала к горлу, и отвращение сдавливало беспощадной рукой его внутренности. Несколько недель он старательно отсекал от себя мысли о мерзкой реликвии, но в конце концов, сдался. И вернулся в Зал Памяти. Драко подошел к Черному зеркалу быстрым шагом, хотя внутри был скован напряжением. Из отражения на него все так же смотрел он сам — недооборотень, недочеловек. Мерзкая тварь, что забралась в его тело и исказила черты. Малфой оскалился и тварь ощерилась в ответ. Он поднял руку и вцепился короткими ногтями в лицо. Тварь повторила, воткнув острые когти в кожу. Ногти больно впились в лоб и щеку, и под пальцами стало мокро. По лицу потекла кровь, но у Драко так и не получилось сорвать с себя эту маску. Монстр злобно прищурился золотыми глазами. Глубоко вдохнув металлический запах с ладони, он высунул язык и одновременно с тварью слизал с пальцев кровь. Сердце билось оглушительно громко в пустой голове. В тот вечер Малфой перенес Черное зеркало в гостиную — прямо к главному камину, откуда выходил из дома и куда возвращался. Теперь оно встречало его первым и провожало последним. С извращенным, почти болезненным удовольствием Драко заставлял себя смотреть в отражение, снова и снова, как в наказание. Иногда он придумывал способы убить тварь по ту сторону. Отравить ядом? Вонзить нож в глаз? Вспороть горло и смотреть, как хлынет кровь? Вариантов было бесконечное множество. Он цедил виски, размышляя о каждом из них с дьявольской сосредоточенностью, будто действительно мог бы победить чудовище напротив. И порой это безумие подходило слишком близко. Кровавое веселье бурлило под кожей, звало, но так и не находило выхода. Глядя в Черное зеркало, Драко не забывал, кто на самом деле в нем отражается. Он и был тварью. И убивать себя не собирался. Вечерами, сидя напротив камина, из зеркала на него смотрел тот, другой — с хищной, клыкастой ухмылкой, с видом хозяина и повелителя. Правда заключалась в том, что даже в полнолуния Малфой не выглядел так, как его отражение. Только глаза меняли цвет, и жажда крови поднималась из глубины, прорывая границы и затмевая разум. Все еще человек снаружи, но не внутри. Его тело ломалось, тщетно пытаясь завершить превращение. Боль приходила волнами, глухо, как напоминание о проклятии, которому нет конца. Иногда Драко задумывался: страдали ли другие укушенные так же? Или только он один оказался «между»? В этом не-человеческом, не-зверином существовании? Но общества себе подобных никогда не искал. С отвращением вспоминал Сивого и его шавок, — грязных, раболепящих, смирившихся с судьбой. Малфой не был одним из них, и не хотел признавать свою убогость. Собственное отражение в Черном зеркале странным образом учило смирению. Со временем он так привык к монстру напротив, что почти забыл, как выглядит на самом деле. У него не было ни клыков, ни золотых глаз, ни шерсти на щеках. И все же, каждый день он видел себя именно таким. Мерзкой тварью, застывшей молчаливой карикатурой напротив. И, кажется, это больше не тревожило его.

_______________

Одиночество выворачивало наизнанку. Разум блуждал по одним и тем же тропам, возвращаясь туда, где уже тысячу раз был, — в пустоту. С того дня, как Драко решил не отменять свадьбу, он честно старался. Держал себя в железных оковах самоконтроля. Упрямо, изо всех сил, месяц за месяцем. Время шло — кончились зима, весна, и наступило робкое английское лето. Астория была мягкая, нежная и красивая, и смотрела на него доверчиво и открыто, как и всегда. В ее голубых глазах не было ни тени страха перед ним. Она ни о чем не догадывалась и тянулась к нему, как и прежде. Даже то, что он был Пожирателем Смерти, для нее оставалось лишь словами — легкими и ничего не значащими. Она знала его прошлое, но не чувствовала этой тяжести. Астория воспринимала годы войны, как нечто не коснувшееся ее лично — старшие Гринграссы были далеки от Волдеморта, и умело сохраняли эту дистанцию годами. Их две дочери жили в мире, где страшные вещи случались только в газетных сводках, а не в стенах родного дома. И Драко отчаянно завидовал им. Возможно, будь он сам младше на несколько лет, его бы тоже не коснулась война? Кто-то другой пытался бы убить Дамблдора? Кто-то другой принял бы Черную метку? Кто-то другой стал бы… Монстром? Драко завидовал и молчал. Он пестовал самоконтроль и годами оттачивал выдержку. Знал, что жизнь идет вперед, и он должен идти следом. В конце концов, к весне они с Асторией стали сближаться — медленно и осторожно. Малфой не позволял себе лишних прикосновений, от которых бурлила кровь, а Астория не настаивала. Драко не любил Гринграсс, но знал, что она будет замечательной женой и отличной матерью. И тогда он начинал гадать, смогут ли они прожить эту жизнь именно так, как предлагала Нарцисса? На осторожной дистанции, без рисков и без близости? Драко не знал. Ему казалось это лицемерным и жестоким, но других идей не было. Он думал о том, что они начнут семейную жизнь, как его дед с женой. Раздельные дома и совместные праздники. И, может быть, когда-нибудь — он откроется ей. Малфой общался с Асторией, как с единственным, и последним не то чтобы другом, но — близким человеком, и мир между ними был хрупкий и красивый, словно ледяной узор на стекле. Драко знал ее всю жизнь и не желал сделать больно, но и слепым благородством не обладал. За словами матери скрывалась истина, которую никто не озвучивал, но каждый понимал: никто по доброй воле не свяжет свою жизнь с прокаженным ликантропией, с оборотнем. И эгоистичные порывы руководили им — свадьба была все ближе. В одну из встреч весной Гринграсс рассказала, что она уже какое-то время дружит с Гермионой Грейнджер. И что-то внутри Драко сжалось в гневе. Чувство было внезапное и странное, словно его ударили под дых. Он не был против, чтобы невеста работала в Министерстве, и, конечно, не был против, чтобы у нее были друзья. Но очевидно, Астория могла выбрать себе в подруги кого угодно, только не подружку Поттера! И все же, именно с ней невеста, как оказалось, дружила почти целый год. И впервые по отношению к Гринграсс Малфой ощутил раздражение. В их разговорах появился третий лишний. Чистокровная Астория и магглорожденная Грейнджер. Пусть и героиня войны, пусть и лучшая выпускница, а затем и сотрудник года, но… Грейнджер? Семейство Гринграссов было недовольно: сначала выбор департамента (Какие еще права гоблинов, милая! — возмущалась ее мать), затем дружба с магглорожденной. Новые времена, конечно же, чествовали такие связи, но это вовсе не означало, что старинные чистокровные семейства поощряли подобное. Малфой молчал, но в этой тишине было точно такое же неодобрение. Однако, невеста восторгалась Грейнджер слепо, и отныне Драко слушал не только про чертовых гоблинов, но и про Золотую девочку, как ее окрестили газеты. Защитница домовиков и борец за права магических существ. Всезнайка Грейнджер. Драко не то чтобы ненавидел конкретно ее — нет, до такой силы его чувства не доходили. Ненависть была бы слишком яркой эмоцией для того, кто занимал в его жизни не больше места, чем имя на министерской двери, мимо которой он проходил время от времени. Он ненавидел сам факт, что она вновь появилась в его жизни, еще одним напоминанием прошлого. Драко не позволял себе ни тени эмоций при встречах. Он сдерживался, зная, какая кровожадная и голодная тварь сидит в нем. Гнев разжигал огонь внутри ничуть не меньше, чем возбуждение. Сидя за рабочим столом, погруженный в цифры и бухгалтерские отчеты, Драко с усмешкой вдруг вспомнил, как однажды поздоровался с Грейнджер. Просто — поздоровался. А она взглянула на него испуганно и растерянно, будто мир перевернулся. И, пожалуй, именно тогда Малфой понял: прошлое не забывается и не стирается, даже если прошли годы, даже если прикрыться вежливостью. Грейнджер знала его прошлое — и знала эту тяжесть не понаслышке. Больше он с ней не разговаривал. Один ее вид вызывал в нем глухое, нестерпимое раздражение. Ее запах царапал нервы острыми когтями и Драко старался не дышать рядом с ней. Ее присутствие было, как камешек в ботинке: не мешает жить, но и не дает покоя. Можно идти дальше, но постоянно чувствуешь лишнее. С ней было именно так. Она пробралась в его голову ядовитой змеей: через слова Астории, через ее рассказы и смех. Пробралась и спряталась в темных закоулках разума, словно паразит. Гринграсс говорила о ней с теплом, почти с нежностью, и порой у Драко складывалось ощущение, будто он сам становился участником их разговоров. Голос Грейнджер звучал в его голове так же отчетливо, как и голос невесты. Ее лицо замирало перед глазами — живое, настоящее. Иногда истории раздражали, до скрипа зубов. Иногда, против воли, даже забавляли, когда Астория делилась особенно нелепыми историями. Ее речи про гоблинов и домовиков, русалок и вампиров, про скучные собрания и свежие сплетни казались ему бессмысленными, но комфортно заполняли тишину их встреч. Астория оставалась милой, как в детстве, — все еще почти ребенком. В голубых глазах порой вспыхивали крошечные искорки нежности, когда ей удавалось выманить его улыбку. Со временем Драко понял: эти рассказы — единственное, что у них осталось. Единственное, о чем они продолжали говорить. И тем мучительнее было осознание, что в этих разговорах их всегда было трое. Драко видел чувства Астории, осязал их. Тварь внутри него замирала, насторожившись, а потом начинала жадно скрести изнутри, учуяв след. Она пахла неуверенностью и влюбленностью — сладким ароматом цветов и солнечного тепла. Ее внимание было, как легкое прикосновение к руке, от которого внутри все сжималось. Драко не любил ее, но боялся трогать, боялся поранить. Когда Астория смеялась, он видел перед глазами заплаканное лицо Панси. Когда она тянулась к нему с поцелуем, он замирал, будто стоял на краю пропасти. И все равно делал шаг навстречу. И падал один в эту черную пропасть, хватаясь руками за воздух. Драко целовал ее коротко, сухо, почти извиняясь. Сердце билось слишком быстро, как у зверя, загнанного в угол. Он почти срывался, но снова и снова оттаскивал себя силой воли, чувствуя, как под кожей поднимается безумие. Он сдерживал его из последних сил, из страха, что однажды не сможет. Иногда ему отчаянно хотелось поверить, что у них все получится. В глубине души он по-настоящему хотел этого: семью. Жену. Ребенка. Драко представлял себе сына — совершенно обычного, здорового мальчика. И внутри становилось теплее. Он погружался в эту фантазию так глубоко, что даже знал его имя. «Скорпиус, думал он с улыбкой, как созвездие». Он, она и их малыш. Простая, человеческая жизнь. Чудесная и эфемерная. Достижимая ли? Эти мечты были тихими, и оставались на периферии сознания, так и не заняв пока места в реальности. Он не торопился, а тварь послушно оставалась в отражении Черного зеркала. Гринграсс пахла сладким летом и полевыми цветами, юная и доверчивая. Она пахла чистотой. Драко сдерживался изо всех сил. Каждое ее прикосновение вызывало в нем всплеск желания, почти животного, и вместе с ним — холодный страх. Тварь скреблась изнутри, жадно и неистово, учуяв добычу. Сила внутри него поднималась, рвалась наружу, но он сдерживал ее. Мечты о семье, о сыне, о доме — все это казалось одновременно возможным и невозможным. Когда он провожал Асторию до камина, то всегда смотрел в отражение. Она не видела в зеркале ничего необычного — артефакт показывал правду лишь членам семьи. Его взгляд стал привычкой, ритуалом: Драко наблюдал, как недочеловек, недооборотень прикасается губами к чужим губам легким, почти невесомым поцелуем. И он медленно привыкал. Но Малфой никогда не доверял себе до конца. Гадкое чувство вины за Панси все еще гнило где-то внутри. Он топтал его и выжигал Волчьим зельем и огневиски. Обещал себе, что этого больше не повторится. Зарекался, что с Асторией такого не случится. Ни за что. Он не любил ее, но уважал. Только однажды вся идиллия рухнула, весь лицемерный маскарад кончился одним днем. Драко с горечью осознал, что для таких, как он — нет будущего. Нет семьи. Нет надежды. Гадкое, мерзкое животное обречено влачить одинокую жизнь, и не было исключений ни для кого, даже для баснословно богатых. Деньги не могли купить ему иное прошлое. Это было болезненным падением с высоты его глупой надежды. Астория узнала о нем что-то, что напугало ее. Оттолкнуло прочь. Ужаснуло. В ту встречу от нее разило страхом, когда он прижался в поцелуе. Чудовище в отражении опасно блеснуло золотыми глазами и осклабилось, будто взяв след. Первый росток страха появился в душе, но гнев задавил его и занял место. Тварь в отражении щерилась все злее и кровожаднее. Животная ярость билась изнутри о клетку его тела. Самоконтроль, который Драко годами ковал, дрожал, но не ломался. Чужой страх хотелось вылакать вместе с теплой кровью. Драко сдерживался. В последующие встречи Астория больше не тянулась к нему, не искала ни поцелуев, ни объятий. Она замирала рядом, будто восковая фигура, и в глазах ее были вопросы, которые она не решалась спрашивать. Улыбки стали рассеянными, а прикосновения редкими и осторожными. Драко не давил на Асторию — решил дать ей время, чтобы она набралась смелости просто спросить его. Все глубже загоняя тьму внутрь себя, Малфой знал, что нельзя поддаваться эмоциям, но перемены были резкие и зловонные, словно кто-то поджег кучу мусора. И Драко был не готов — чувства захлестывали его, как мощные волны океана. В конце концов, в его жизни было не так много секретов. Он мрачно догадывался, что конкретно узнала Астория. Свадьба была все ближе. Подготовка шла полным ходом, и главным организатором торжества была сестра Астории — Дафна. А лучшей подругой Дафны была Панси Паркинсон. И раз Астория не выбирала фазы луны для встреч с ним, то это означало, что невеста узнала второй его грязный секрет. Драко почти не сомневался: тайна прошлого вышла наружу извращенной полуправдой, и Астория, конечно же, испугалась. Он так и не рассказал Панси о ликантропии, решив не оправдывать свою жестокость болезнью. И не рассказал этого Астории, все еще надеясь на удачный момент где-то в будущем. Мрачные мысли изводили его: что именно рассказала Паркинсон? Каким монстром выставила его? Ответов не было. Он ждал, когда Астория переборет страх и спросит его лично, но — она молчала. Гнев клокотал в груди, и впервые за долгое время Волчье зелье перестало помогать совсем. Он больше не чувствовал себя ни расслабленным, ни обдолбанным, хотя очень стремился к этой болезненной, почти полуобморочной слабости. Ярость клубилась внутри черным туманом, подчиняя себе разум и тело. А пелена покоя, которую он старательно и бережно поддерживал, исчезла, разорванная в клочья. Он все чаще срывался, потеряв баланс, который умело держал все это время. Время тянулось медленно и бессмысленно. Он ждал Асторию, ждал и надеялся, против здравого смысла. Но Гринграсс замкнулась в себе, и Драко боялся сделать этот шаг первым, лишь бы не испортить их хрупкий мир. Он замер в ожидании неприятного разговора, или даже отмены свадьбы. И был готов признаться ей — сквозь боль и стыд, сквозь неприятие и ярость. Он был готов сделать это: рассказать про свою болезнь, и пусть она принимает решение с открытыми глазами. Пойдет ли она на такие риски или нет? Драко был готов узнать это. Однако совершенно точно он не был готов к тому, что однажды вечером, под действием Оборотного зелья в облике Астории Гринграсс, из камина выйдет Гермиона Грейнджер.