Лунный покой

Драко застыл, глядя в отражение Черного зеркала, непонимающий и растерянный. Перевел взгляд на Асторию — и она выглядела, как обычно. Ее прическа, ее кольцо, ее платье. Снова взглянул в отражение волшебного артефакта, но там была — Грейнджер. Гермиона Грейнджер заявилась в Малфой-мэнор под действием Оборотного зелья в виде его невесты. Какое-то неприятное, нехорошее предчувствие поднялось в нем ледяной волной, прошлось по спине и осталось под кожей. «Астория, что ты задумала?» — пронеслось в голове. — Милая, — поздоровался Драко почти машинально, чуть сощурившись. — Дорогой, — произнесла она голосом Астории, очистив платье от сажи. Она заметно нервничала — и в отражении волшебного зеркала это выглядело пугающе странным. Грейнджер в гостиной Малфой-мэнора, в платье его невесты, стоит и говорит ему… дорогой. Драко заставил себя сделать шаг вперед. Захотелось тут же уличить ее в обмане, но с другой стороны, вдруг стало нестерпимо интересно, какого черта происходит? Неужели Астория настолько испугалась его компании, что побоялась сама прийти? Тогда почему она отправила сюда Грейнджер? У Малфоя не было ответов, и он жаждал получить их. Злоба, обида и разочарование захлестнули его, и едва получалось сдержаться. В отражении Черного зеркала тварь подошла к Грейнджер и прижалась губами в сухом, почти целомудренном поцелуе. Она застыла, словно ее сразило парализующее заклятье, но — не отстранилась. Драко сощурился и скулы свело судорогой. Свербила мысль в голове: что же она будет делать дальше? И зачем вообще она здесь? — Ты прекрасна, — произнес он вдолбленную на подкорку вежливость. Взяв Асторию под руку, он повел ее в столовую, где их ждал ужин. Огромный стол был заставлен едой и свечи парили над ним, переливались волшебным светом, зачарованные цветы и блики мерцали в хрустальных бокалах. Драко подвел ее к столу и отодвинул стул, решив сыграть в эту странную игру. С каждой новой минутой спектакль все больше раззадоривал его. Мрачное удовольствие расползалось по костям ядом. До полнолуния оставалось два дня, и безумие начинало медленно пузыриться внутри. Грейнджер опустилась на стул, и Малфой сел на свое место. Он поглядывал на нее короткими, мимолетными взглядами. Перед ним сидела Астория. Красивая, тонкая, изящная Астория Гринграсс, с которой он вырос вместе и знал каждый жест, пусть даже никогда и не стремился к такому знанию. Неужели невеста настолько боялась его?.. Эта мысль показалась мерзкой и горькой. — Ты сегодня тихая, — сказал Малфой, нарушив тишину. Она выдавила из себя улыбку и рука взметнулась к воротнику платья, будто в попытке ослабить тугой плен ткани. «Грейнджер — отвратительная лгунья», — подумал с ухмылкой Малфой. — Тяжелый день на работе, — произнесла она одной из излюбленных фраз Астории, и он почти поверил. Поверил бы, если бы не Черное зеркало. — Расскажешь? — вскинув бровь, спросил притворяясь заинтересованным. Она подняла на него голубые глаза и застыла, явно растерянная. — Ничего интересного. Лучше расскажи мне про свой день, — аккуратно и мягко увела она тему. — Как ты провел его? Драко сощурился и откинулся в кресле, едва сдерживая нарастающее раздражение. Пустая болтовня доводила бешенство до кипения. Тварь внутри подступала ближе. Запах Астории — чистый, летний аромат, — будоражил, как и всегда. — Целый день потратил в Гринготтсе, — скучающе сказал он и тут же не удержался от тонкой издевки. — Гоблины совсем разленились. Ему было интересно посмотреть на реакцию, ведь Астория не упустила бы шанса одернуть Драко, напомнить, насколько гоблины древний, мудрый и важный для всего магического мира народ. Грейнджер же промолчала. — Даже не скажешь и слова в их защиту? — хмыкнул Драко, и потянулся вперед, старательно контролируя свой голос. Он глубоко вдохнул, пытаясь уловить чужой аромат, но — ничего. Она пахла Асторией. Даже тварь внутри почти обманулась, почти. Но не Драко. Он ощущал, как злоба растекается по венам, подобно яду. Сомнения закрались в него: а вдруг зеркало не работает? Вдруг оно проклято или сломано? Может быть перед ним, и правда, Гринграсс? — Ты знаешь мое отношение к ним, Драко… — произнесла она. — И все равно ты снова отпускаешь такие комментарии. Малфой сглотнул слюну через силу и щелкнул пальцами, отдавая приказ эльфам подать еду на стол. Он слышал Асторию, слышал ее знакомый голос, но не мог перестать думать о том, что рядом с ним сидит Грейнджер. Ему казалось, он сошел с ума. Ужин прошел как в тумане. Они о чем-то говорили, о чем-то совершенно мимолетном и неважном. Тьма под ребрами клокотала, забивая голову грязными, страшными мыслями. В конце концов, Драко решил, что этот фарс то ли шутка, то ли проверка. Он не понимал происходящего, но решил не давать знать, что раскусил обман. На одно мгновенье даже допустил мысль, что Зеркало лжет ему, но проводив невесту обратно к камину, снова зацепился взглядом за отражение. Драко Малфой и Гермиона Грейнджер. Недооборотень и обманщица. Все происходящее показалось насмешкой Цирцеи за предубеждения целого рода Малфоев — вот же он, мерзкое чудовище, целует в губы лживую грязнокровку. Хуже и быть не могло. Малфой прижался к ее губам, не закрывая глаз, а она вдруг… скользнула языком глубже. Драко не ожидал такого, ни капли. Его мгновенно пронзило огненной стрелой прямо в живот. Грейнджер отчаянно смотрела на него голубыми глазами Астории. Паника накрыла ледяной волной и тут же отступила, смятенная другими чувствами. — Не играй, Астория, — выплюнул Драко, едва сдерживая порыв схватить ее за плечи и встряхнуть изо всех сил. — Иначе брачная ночь начнется раньше срока. Злоба охватила мгновенно — и захотелось напугать ее до смерти, оттолкнуть в зеленое пламя и выставить прочь. Что угодно, чтобы она прекратила подобные провокации. Но она… — Мы могли бы отрепетировать ее, — произнесла Грейнджер голосом Гринграсс. — Сегодня. И Драко ощутил, как за первой стрелой просыпался целый град. Горечь предательства желчью подступила к горлу. Он не любил Асторию, но и подумать не мог, что она будет так бессердечна. Неужели у нее был такой план на будущее — подсылать к нему женщин под Оборотным зельем? Она настолько его боялась? Тварь навострила уши, учуяв скрип открывающейся двери в клетке — эмоции ослабили защиту разума. Драко стоял ошеломленный, но самое ужасное — не испугавшийся. Страха не было. Ни капли. Ярость поднималась Адским пламенем со дна — и все становилось неважным. Знание, что перед ним не-Астория, открыло последнюю дверь во тьму. Малфой издевательски ухмыльнулся, глядя в голубые глаза напротив. Астория Гринграсс, хоть и была милой и доброй девочкой, но оставалась слизеринкой до последней извращенной идеи. Она не стала задавать ему вопросов. Конечно, нет. Она решила проблему иначе, и Драко стало вдруг смешно и противно. — Если леди этого хочет, — протянул он и вцепился в тонкое предплечье изо всех сил, не боясь оставить синяков. Это была не его невеста. Грейнджер в отражении испуганно распахнула глаза, но покорно шагнула следом. И Драко вдруг ощутил к ней такую ненависть, будто кто-то выкрутил вентиль на полную. Его сердце забилось в груди чересчур быстро, стараясь проломить дыру в ребрах. Тонкое предплечье Астории в его руках и сладкий запах дурманили голову. Драко пытался убедить свои инстинкты, что перед ним другой человек, но тело, приученное к контролю последних месяцев, буквально противостояло делать ей больно. Он злобно тащил ее за собой в спальню, и она шла совсем не сопротивляясь. Драко гадал, как далеко зайдет эта выскочка. Какого черта это была она?!.. Сумасшествие в груди раздувалось огромными пузырями, лопалось и затмевало рассудок. Дрожь зарождалась в затылке и расползалась по позвоночнику, по мышцам спины и сковывала плечи. — Раздевайся, — приказал он, войдя в спальню и захлопнув дверь. — Драко? — неуверенно позвала она, и Малфой тряхнул головой, отгоняя то ли жалость внутри себя, то ли ярость к ней. Лихорадка нарастала. Ему было плохо от знания, что перед ним не Астория, и в то же время в нос бил ее запах. Это была она перед ним — его невеста, та, кого он берег и боялся сломать. И это была Грейнджер, которая принесла ему чужое тело, словно кусок мяса голодному зверю. Он обошел ее, вдыхая полной грудью. Этот запах чистоты держал его на расстоянии много месяцев и теперь будоражил, ведь разумом Драко понимал — его обманывают. Он накрутил прядь белых волос на палец и выплюнул зло: — Раздевайся, Астория. Малфой ждал, когда Грейнджер сломается. Когда грубость напугает ее. Когда она отступит. Сбежит. Но она не отступала. И он не собирался быть благородным. Тонкие пальцы застыли на его щеке и Драко ощутил, как ломаются стены самоконтроля, за которыми он прятал свои животные порывы. Одно прикосновение — и он был на грани. Сомнения грызли изнутри: выгнать ее? Сказать, что знает все, что раскусил с первого взгляда? Но тварь внутри не позволяла, вцепившись клыками в загривок, а когтями под ребра. Старые шрамы горели огнем — вечное проклятье Сивого. Под кожей бурлило черное, непреодолимое желание забрать то, что столь бесхитростно предложили. Без колебаний. Без сожалений. Взять ее. И он не мог отказаться. Ему хотелось увидеть ее страх — вкусить его, как кусок сырого мяса, и разорвать зубами. Он хотел увидеть карие глаза напротив, а не голубые, и рассмеяться в ее лицо. — Астория, — зарычал Малфой, едва контролируя голос. — Снимай одежду. Или уходи. Последний шанс — он давал Грейнджер последний шанс отступить. Ему не хотелось быть чудовищем, не хотелось быть монстром. Она предлагала себя, Асторию, слишком грязно, слишком опрометчиво. И он знал, что выдержка слетит к черту, стоит только вдохнуть поглубже. Он был чудовищем. Ненависть толкала его туда, где он не был много лет. Драко вдруг представил влажную, теплую землю в оранжерее с розами. На мгновенье воочию увидел грязь и кровь на своих руках. Он моргнул и видение померкло. Страх исчезал, как солнце за горизонтом. Астория кивнула ему и стала медленно расстегивать бархатные пуговки, а затем начала снимать черное платье, не отрывая взгляда голубых глаз. Драко повторял себе, что это не Гринграсс, что она не настоящая, что он не причинил бы Астории вреда, никогда. Перед ним была лживая грязнокровка, которая подумала, что имеет право войти в чужой дом, чужую жизнь, и притвориться. Ярость клокотала в нем, бурлила, как ядовитое зелье в котелке. Сделать больно Грейнджер почему-то хотелось до ужаса. Она оголила тело и тут же прикрыла грудь руками. Малфой едва сдержался, чтобы не заорать. Отчаянное желание схватить ее и вышвырнуть за порог накрыло тяжелым одеялом. Нужно было бросить девушку в зеленое пламя, едва он понял, кто перед ним. Отвращение к самому себе тесно слилось с отвращением к Грейнджер и Гринграсс. Неужели Астория думала, что они смогут так жить? Неужели она хотела так жить? Неужели Грейнджер хотела этого?.. — Драко, — мягким, нежным голосом. — Пожалуйста, Драко. И Малфой просто… смирился. Знакомые до боли голубые глаза, мягкие нежные губы напротив. Предательство на вкус было как пепел. Будущее, о котором он когда-то позволил себе тихо мечтать, умерло прямо в утробе, даже не родившись. — Сними платье, Астория, — процедил он. — Полностью. Драко отвернулся и ушел к камину, желая на самом деле спуститься в подвал, в самую дальнюю и надежную камеру, и запереться там. До полнолуния оставалось два дня, но казалось, будто его уже сейчас начинало трясти и ломать. Собственные грязные желания будоражили воображение. Сомнительные мысли терзали его. Он ведь, и правда, мог воспользоваться ей. Вот так просто — взять предложенное. Эта мысль заставила его ощутить себя тонущим, будто сверху накрыло тяжелой толщей воды, а бурные волны тащили его слабое тело во тьме. «Это ведь будет не по-настоящему, верно? Это ведь не Астория, и не Грейнджер», — думал Драко. Когда-то он читал интересную теорию о запертом в закрытом ящике книзле. Пока ящик заперт, книзл и жив, и мертв. Так и тут — это ведь была не Астория и не Грейнджер. Можно взять и воспользоваться. Вот так просто. Сомнения ползли в его кишках скользкими змеями. Тварь внутри смеялась низко и хрипло, будто ей наконец позволили дышать. В гранях хрустального графина плясали языки огня, и в них же он увидел свое лицо — перекошенное, с золотыми глазами. Моргнув, видение исчезло. Рот пересох. Драко налил огневиски и рассмеялся — коротко и надтреснуто. Сев в кресло, он сделал глоток, и что-то внутри него — тугая пружина, натянутая годами, — вдруг разжалась. Без звука, без боли. Просто исчезло сопротивление. Будто чудовище внутри наконец нашло лазейку и выбралось наружу, свободное и довольное. Восторг, пьяный и грязный, оказался слишком похож на то, что он чувствовал, произнося Непростительные заклинания. — Подойди, — произнес Малфой прищурившись. И она шагнула навстречу. Драко позволил всему идти своим чередом. План в его голове был прост — не убить ее, по возможности. И наказать за ложь. Он разглядывал тело невесты с нарастающим возбуждением, и его сводила с ума мысль, что под этой маской — грязнокровка. Что на самом деле он разглядывает Гермиону Грейнджер, что это она сгорает от стыда, пока так унизительно обнажается. Когда она шагнула к нему и опустилась на колени, Драко едва удержался на месте. Через силу заставил себя не трогать ее. Влажный, маленький рот Астории обхватил член и он закрыл глаза, погружаясь в пучину наслаждения. Она сосала, облизывала, заглатывала и повторяла все снова и снова, гипнотизирующе, пленительно. Несмело и осторожно. И Драко, будь это по-настоящему Астория, был бы на седьмом небе от счастья… Он бы откусил себе руку, но не позволил вцепиться в нее. Но это была не она, и мысль об этом толкала его за край. Удовольствие плотно и тесно переплелось с ненавистью. Его захлестнула ярость и отвращение. Как Астория посмела так поступить с ними?!.. Драко схватил ее за глотку, едва сдерживая порыв вырвать трахею, и второй рукой сжал белоснежные волосы, насаживая ее голову на свой член сильно, грубо и быстро. Она задыхалась — не-Астория, не-Грейнджер, — и он трахал горячий рот, пока она дергалась в попытке отстраниться. Злость правила им, безумие клокотало, требуя свободы. Спустя несколько мгновений, девушка расслабилась и затихла. И Драко… расслабил пальцы тоже. Он медленно выдохнул, чувствуя, что благодаря ее покорности получается успокоить себя, удержать тварь на месте. — Умница, — прохрипел Драко. Рука так и осталась в мягких прямых волосах, а глаза уставились в черный потолок. Ему хотелось броситься в эту пропасть и разбиться насмерть. Возбуждение пульсировало в голове и разрывало барабанные перепонки. — Хорошая девочка, — ухмыльнулся он и опустил глаза вниз. Она зажмурилась и продолжила ласкать его. И время застыло. Драко смотрел на впалые щеки, зажмуренные глаза и белоснежные волосы, запутанные в его пальцах. Его член снова и снова исчезал в ее рту, а он смотрел на Асторию и представлял себе будущее, которого у них больше не было. Была бы она такая же — его настоящая невеста? Ложилась бы она с ним в постель так охотно? Ласкала бы его так нежно, даже после того, как он едва не придушил ее? Была бы она с ним в полнолуния?.. Малфой скривился. Страх Астории всегда пах кислым, скисшим молоком. Но сегодня от нее разило дурманящим ароматом запретного возбуждения вперемешку с ужасом. Грейнджер боялась и все равно шла до конца, влекомая тьмой в собственной голове. Ему было почти смешно: Астория выбрала верную подругу, даже в такой извращенной просьбе не отказавшую. — Хватит. Иди на кровать, — приказал он. И Астория безропотно пошла. Тонкая, хрупкая — лишь тело его невесты, которое он мог взять, как только пожелает. От этой мысли перед глазами всплыло бледное, опухшее от слез лицо Паркинсон. После того случая он навсегда запомнил ее равнодушие, и руку в кармане с палочкой, всегда наготове. Драко никогда не любил Асторию, но этой ночью он возненавидел ее. И когда она опомнилась, и стала умолять отпустить, то было поздно. Зверь вышел из клетки. Тьма клокотала в груди, пузырилась и обжигала. Ее руки и ноги были туго связаны. — Драко, пожалуйста! — вскрикнула она. — Драко, это не смешно, пожалуйста!.. — Почему же, Грейнджер? — ухмыльнулся Малфой, зависнув над миленьким личиком Астории, и весь фарс кончился разом. Она распахнула глаза и дернулась. — Что?... Она пыталась убедить его, лепетала и тряслась в ужасе, дергая связанными руками и ногами. Грейнджер пыталась обмануть его. Пыталась уговорить его. А он понял, что время вышло. Чудовище уже было в этой комнате. В этой кровати. И ничто не могло остановить его, даже он сам. Малфой терпеливо ждал, пока Оборотное зелье закончит свое действие. Он спрашивал ее про свадьбу и Асторию, ощущая, как умирает внутри него самая слабая надежда на нормальную, обычную жизнь. Надежда на будущее. Грейнджер плакала беззвучно — испуганная и связанная. Раздражающая до зубовного скрежета. Вожделенная, как кусок сочного мяса в ночь полнолуния. Хотелось вгрызться в ее глотку зубами. Вылизать ее и испить до последней капли. Жажда, мучительная и подчиняющая себе, вела его. И он гладил Грейнджер медленно и методично, заставляя ее хотеть. Желание унизить обманщицу, втоптать в грязь предательством собственного тела, было нестерпимым. Мысль пьянила Драко. Он был сломлен и раздавлен, а она — в ужасе. Малфой наслаждался тьмой, лакал ее по звериному, погружаясь все глубже во мрак своей души. Отвращение и ненависть кормили монстра, и ему было не страшно покалечить Грейнджер, не страшно сделать больно. Его собственная боль клубилась под ребрами, звенела криком в голове и рвала душу на части. Он был зол, как никогда прежде. Драко трахал ее грубо, упиваясь восторгом. А она… Грейнджер кричала под ним. Кричала от удовольствия, наполняя стены спальни запретным, гнилым наслаждением. Забивая его голову грязью, которой там не было. Подкармливая чудовище внутри, которого он морил голодом годами. Она горела в этом огне вместе с ним, превращаясь в черный пепел. Малфой думал, что накажет ее, сломает, унизит! Но оказался проклят сам. Драко хотел убить Грейнджер. И он почти сделал это — сжав ее горло так сильно, что она распахнула глаза и застыла под ним, вперив остекленевший взгляд в потолок. Грейнджер кончила на его члене, сжав влажными, пульсирующими стенками изо всех сил, и потеряла сознание. Драко дышал ею, как обезумевшее животное. Ее удовольствие было сочное, запах возбуждения скручивал мышцы и ломал кости, заставляя вбиваться в горячее, принимающее его тело со всей силы. И он держался за горло мертвой хваткой, не в силах вырваться из плена безумия. Драко кончил следом, и упал сбоку от нее на кровать, задыхающийся и обессилевший. Кровь застилала взрывающимися фейерверками его взгляд. Спустя минуту он выдохнул контрзаклятие — и веревки исчезли с ее рук и ног, оставив после себя красную, израненную кожу. Она безвольно раскинулась на матрасе, руки и ноги в стороны, взмокшая и растрепанная. Драко ощущал, как его буквально выворачивает костьми наружу. Он дышал ею, и не мог насытиться. Грейнджер пропахла им насквозь — его одеколоном, его потом и спермой. Ее собственный запах впитался в матрас, в балдахин над кроватью и даже в стены. Ее запах остался на его коже, как метка. Она лежала без сознания и грудь медленно поднималась и опускалась, а Малфой смотрел на покрасневшее лицо и закрытые глаза, и просто… Ждал. Ждал, когда разум очнется и появится паника, вина или сожаление. Может быть, даже угрызения совести. Но — ничего из этого он не чувствовал. Ничего. Драко тяжело дышал, ощущая ненормальную сытость и удовлетворенность. Впервые за годы, впервые за целую жизнь. Он поднялся с постели, раздумывая, стереть ли ей память или нет. Грейнджер лежала безвольным, покорный призраком, и он с легкостью мог воспользоваться этим. Он рухнул в кресло и вцепился в бокал, пытаясь унять алкоголем дрожь. Глядя на огонь в камине и потягивая огневиски, он думал об Астории и о будущей свадьбе. Драко не понимал поступка своей невесты и не мог придумать никакого объяснения. Не хотел. Его руки пахли запретным удовольствием, сводящим с ума доказательством чужого наслаждения. Запах ее смазки был слабый, кисловатый. Он облизал пальцы и ухмыльнулся в бокал с огневиски, услышав глубокий вздох за спиной. Грейнджер очнулась, а он так и не стер ей память. — Астория может отменить свадьбу, если хочет, — произнес он. — Мне все равно. Малфой, и правда, так думал. Его жизнь изменилась этим вечером, как и после укуса Сивого. Все, что он старательно и упорно строил — разлетелось на куски. Грейнджер отравила его собой, раз и навсегда, уничтожив все самые слабые, тихие мечты о нормальной жизни. И в этот раз не было даже Волчьего зелья, обещающего облегчение симптомов. Жажда закралась в него и спряталась в потаенных уголках души. — Сам ей скажешь, — прохрипела она. Малфой улыбнулся сыто, предвкушая новую дуэль. Возбуждение подкрадывалось и запахи снова кружили голову. Он взмахнул палочкой и флакончик с зельем полетел к Грейнджер. Ему иррационально нравилась зарождающаяся дрожь в костях, но он старательно удерживал самого себя. Пытался. — Выпей, — приказал он. — Это Восстанавливающее зелье. Драко едва ли запомнил их дальнейший разговор. Грейнджер скалила зубы, но ее хриплый, сорванный голос и обнаженное тело перед ним отвлекали его безбожно. Чем ближе она подходила, тем сильнее билось сердце в груди. Яд пузырился под кожей, в глазах темнело. Он с ненормальной эйфорией ощущал вседозволенность, будто решетка вокруг него и правда исчезла. Драко не знал, как вернуть монстра в клетку. Грейнджер пахла им, и тварь ликовала. В конце концов, Драко дернул ее на себя, а затем сорвал поцелуй, задыхаясь от ужаса и восторга, впервые ощущая себя настолько хорошо. Будто сбросил чужую, тесную кожу. Она распахнула рот, уронив палочку, но крик не сорвался с губ. Грейнджер не оттолкнула сразу, а Малфой успел поймать слабое движение — лишь миг. Ему хватило этой секунды, чтобы уличить ее в лицемерии, а в следующее мгновенье она со всей силы толкнула его прочь. И Драко позволил, зная, что охота в одиночку ведется измором. Она одевалась молча, а он наблюдал, сидя в кресле, обнаженный и затаившийся, будто настоящий волк. Когда Грейнджер была готова уйти, он подошел со спины. Ему хотелось ненормально смеяться, такой мягкой и податливой она выглядела перед ним, словно глина, из которой он вылепил что-то необыкновенное. Собственное безумие, которого он боялся, вырвалось в мир и не уничтожило их. — Скажи Астории, что ее муж будет ласков с ней, — произнес он касаясь губами багровеющих синяков на ее горле. — И выпей зелье, Грейнджер. Это ожерелье не для чужих глаз. Его ярость, подобно боггарту в шкафу профессора Люпина, приняла новую форму — не менее отвратительную, коварную и гнилую. Он едва не убил Грейнджер, но теперь казалось, в нем проснулось нечто куда более опасное. Драко вкусил ее — и не хотел останавливаться. — Иди, — произнес он нехотя, и она кивнула. И шагнула прочь, не глядя, не прощаясь, не оглядываясь. Той ночью Драко долго смотрел в отражение Черного зеркала, и тварь оттуда смотрела сыто и спокойно. Он подошел вплотную к зеркалу и впервые всерьез задумался о коллекции ядов и запретных зелий Абраксаса Малфоя. Тварь в отражении осклабилась и зарычала.

_______________

Гермиона вернулась домой с мертвой улыбкой, застывшей на губах тенью. Она словно срезала с трупа чужое лицо и приклеила себе, пытаясь стать кем-то иным. На ее коже не осталось ни одного синяка, ни одного следа близости. И все же, она чувствовала его прикосновения так, словно он оставил на ней вечные ожоги. — Привет, — поздоровался Рон, выглянув в коридор. — Я уже хотел Патронуса тебе отправить. Гермиона подняла глаза, закрыв за собой входную дверь, и просто застыла. Он улыбался, глядя на нее все такой же, как и прежде. Ее добрый, хороший, нежный Рон. — Нам надо поговорить, — сказала она тихо. И улыбка с его губ пропала, словно не было вовсе. В голубых глазах появилась грусть, которую Гермиона игнорировала месяцами. Это был разговор, который никогда не начинался, ведь никто не хотел быть первым. Они тащили отношения вперед, совсем не зная куда и зачем. Гермиона прошла по длинному коридору дальше в дом, который они снимали у магглов, и сердце не билось в груди. В ней не осталось ни волнения, ни страха. Словно все, что делало ее живой, сгорело дотла в Малфой-мэноре этим вечером. Рон взял ее за руку и она подняла глаза, замерев на пороге между коридором и кухней. — Ты в порядке? — его голос был тихим и заботливым. Милый, родной Рон. Лучший друг с одиннадцати лет. Он знал ее, и принимал любую день ото дня — в горе и радости, на войне и в мирной жизни. И теперь, стоя перед ним преисполненная предательством и грязью, Гермиона не имела права врать ему больше ни дня. Она не знала, смелость это или отчаянье, но что-то толкало ее в правду, как в открытую воду. — Я не выйду за тебя замуж, — произнесла Гермиона, не опустив глаза. Брови на его лице взметнулись вверх и губы тут же приоткрылись, словно он хотел сказать что-то, но мгновенно передумал. Рон молчал, а она смотрела на него и больше в ней не было слов, которые хотелось бы сказать. Не было другой правды, которую стоило бы озвучить. Гермиона вскрыла гнойник, который назревал уже очень давно. И вот, наконец, лопнул. И грязь потекла наружу, мерзкая и вонючая. — И давно ты так решила? — спросил он сквозь зубы. Гермиона подняла голову выше. Губы сжались в упрямую линию. — Сегодня. Рон рядом с ней был тихим и задумчивым, грустным. Гермиона смотрела на него, и честное слово, она этого не хотела. Не хотела делать ему больно, не хотела так ставить точку, но. Собственный поступок прожигал ее совесть насквозь. Прошло много месяцев, пока она боялась и ждала момента, когда же он первый решится и закончит их опостылевший роман. Казалось, этот шаг был предрешен, но Рон не сдавался. И она оставалась рядом с ним, оправдывая себя тем, что так правильно. Они — правильные. — Есть какая-то причина? — спросил он бесхитростно, а Гермиона задержала дыхание. Выйдя на улицу из отеля Золотая роща, Гермиона уже знала, что никогда в жизни не сможет лечь с Роном в постель. Она больше не позволит ему прикоснуться к себе. Никогда. Гермиона не хотела запачкать его этой грязью. Она покачала головой. — Я люблю тебя, — произнесла Гермиона тихо, глядя в голубые глаза прямым, почти равнодушным взглядом. Она знала, как больно ему слышать это, и все же говорила то, что должна. — Но я не выйду за тебя замуж, Рон. Уизли сжал зубы и выпустил ее руку из своих пальцев. Его щеки покрылись багровым румянцем, веснушки растворились в этом огне. Он смотрел молча, полыхая яростью и обидой, и ей было совсем не страшно. Ни угрызений совести, ни чувства вины. Гермиона больше не боялась. Мертвые свободны от обязательств — и она ощущала в себе этот ледяной холод безразличия. Рон ушел из их дома спустя полторы недели, когда напряжение достигло пика. И «перерыв», которым они назвали их расставание, был для обоих очевидным концом. Облегчение стало очередным предательством. Сквозь пальцы просачивалось не время — жизнь. Гермиона застыла, не зная, как быть дальше. Она избегала Рона, Гарри, Джинни, Луну и Асторию. Малфоя она избегала тоже. Несколько раз издали видела в министерских коридорах, но ловко ускользала прочь, прячась за чужие спины, лишь бы не пересечься вблизи. Не остаться наедине. Гермиона чувствовала на себе его редкие взгляды: настойчивые и липкие. В них не было знакомого равнодушия — и это пугало. В его внимании было что-то непристойное и грязное, словно прикосновение из той ночи. …его рука на ее горле, а следом сокрушительный оргазм. Мир вокруг превратился в уродливую пародию, в издевку над ее когда-то безупречной правильностью. И все чаще мерещилось, что все знают правду, абсолютно все. Воспоминания мучили хуже Круцио. Ее стоны удовольствия звучали в голове и болезненные мурашки расползались по телу. Что-то опасное, будто древнее проклятье, просыпалось в сердце. Требовались все силы противостоять этому свербящему, голодному чувству. И только темной ночью, заперевшись в своей спальне, когда рядом никого не было, и даже шторы были плотно задернуты, воспоминание сжигало ее — и оживало в остекленевших глазах… Она сидела на его коленях, истекающая спермой и смазкой, и его пальцы были глубоко внутри. После боли и жестокости, после ярости и ненависти — его прикосновения были аккуратными, осторожными… И когда потолок над ней вновь превращался в бездну, точь-в-точь, как в ту ночь, Гермиона позволяла себе еще одну слабость. Постыдную мысль, от которой хотелось стереть себе память. Порочную, вероломную — разжигающую искру удовольствия внизу живота, против воли и здравого смысла. Мысль о его губах.

_______________

Гермиона временно курировала новую министерскую программу совместных исследований Святого Мунго и независимых зельеваров. Целью проекта было создание лекарства от ликантропии, зелья под названием «Лунный покой». Назначение она получила по рекомендации мадам Баркли, которая на тот момент находилась в командировке. Хотя Грейнджер и не работала в ее отделе, та назвала Гермиону «самой надежной кандидатурой». «Ответственность и разумность — визитная карточка мисс Гермионы Грейнджер. Ей можно доверить любой проект», — сказала ведьма преклонного возраста, убедив мистера Аддисона, что она справится с ролью. Последние недели эта похвала звучала как насмешка. Издевательское напоминание. Гермиона отмахивалась от мрачных мыслей. Она делала вид, будто в Малфой-мэнор ничего не случилось. Ничего не было. Ничего. По предварительным прогнозам, зелье «Лунный покой» с вероятностью около шестидесяти процентов обещало излечить зараженных ликантропией. Пока что испытания касались лишь тех, кто был укушен не в полнолуние, но Гермиона искренне верила, что пройдет немного времени, и лаборатория найдет способ обратить лунное проклятье даже у полностью обращенных. Думая об оборотнях, Гермиона с горькой тоской вспоминала Люпина, и с невыносимой жалостью — Билла Уизли. Первый был мертв, а второй… Мучился от болезни, сдерживая в себе зверя. Он много улыбался. И о многом молчал. Билл Уизли был одним из первых в списке добровольцев на испытание зелья «Лунный покой». Став временным куратором проекта, Гермиона узнала многое о тех, кто был укушен, но так и не обратился. Одной из главных отличительных черт была ярость — необоснованная, неконтролируемая, животная. Кто-то справлялся лучше, кто-то хуже, но всех их связывало одно и то же. Они не превращались в оборотней, но полнолуние отравляло их кровь не меньше. Министерские опросники-отчеты не могли полностью передать чужую боль, но она видела за этими буквами страдания — выворачивающие душу и разум гнев, и бессмысленную, неутихающую боль. Самым мучительным было читать отчет Билла. Его она видела будто бы воочию, слышала голос в голове — живой, знакомый, с теплотой, за которой всегда скрывалось что-то надломленное. Она понимала: за улыбкой и смехом, за каждым «все хорошо» прятались многолетние мучения. Год за годом он твердил, что отделался лишь любовью к сырому мясу, но отчеты говорили об обратном. В сухих строчках было сказано, что бывали дни, когда ему становилось тяжело оставаться дома — гнев разрывал изнутри, толкая к жестокости. Волчье зелье почти не помогало — Билл не был оборотнем в привычном смысле слова. Он не терял рассудок, он просто… срывался. Гермиона редко виделась с ним и Флер, но знала: в особенно тяжелые периоды, накануне полнолуния, Билл уходил в общину к таким же укушенным, потому что не мог справиться с яростью, бушующей в нем. Однажды Рон рассказал об этом — и Гермиона не забыла. В общинах укушенные помогали друг другу пережить зов Луны. После войны таких стало много, а Министерская помощь была ничтожно мала и отсрочена по времени. Лишь спустя три года они наконец-таки были на пороге открытия нового лекарства от ликантропии. Жалость казалась отвратительным чувством, и Гермиона старалась не жалеть Билла — ведь, как-никак, он был жив. После всего, что случилось, после войны, после ран, нанесенных Фенриром Сивым, он выжил. С горячей надеждой Гермиона ждала первых испытаний нового зелья. Судьба Билла Уизли заботила ее. Он заслуживал нормальной жизни — как и все, кто стал жертвой Сивого и его безумных сородичей. Их было много: сотни сломленных судеб, сотни зараженных, и это только те, кто значился в официальных отчетах. Зараженные, но не обращенные — для всех уже не люди, но и не оборотни. Застрявшие между «своими» и «чужими», они жили в тени, на грани двух миров. Гермиона догадывалась, сколько волшебников скрывало болезнь, зная, с каким отвращением общество относилось к оборотням. Эта проблема была столь же глубокой, как и закостенелое пренебрежение волшебного сообщества к другим магическим существам. Гермиона не представляла, что могло бы заставить общество изменить отношение — стать хоть немного человечнее к эльфам, гоблинам, кентаврам или оборотням. Она искренне считала, что вины укушенных в том, что Луна ломала их разум и волю — нет. Ликантропия была мучительной болезнью, и зараженные, хоть и были опасными, но все же оставались людьми. Для Гермионы это было очевидно и просто — как рассвет, что всегда поднимается на востоке. Эти мысли часто посещали ее, пока она исполняла обязанности куратора проекта «Лунный покой». Спустя две недели после своего нового назначения, направляясь по коридору на совещание, касающееся первой группы добровольцев, Гермиона внезапно увидела в отделе Нарциссу Малфой, беседующую тет-а-тет с главным исследователем этой самой программы. Грейнджер не выдала себя ни взглядом, ни движением. Она ловко остановилась за приоткрытой дверью чужого кабинета, уткнувшись в папку с отчетами, будто бы ей было необходимо прямо сейчас проверить что-то. Замерла и начала беззвучно перебирать листы, навострив слух. Никто не обратил на нее внимания — оба собеседника были слишком увлечены разговором. Так она и стояла, скрытая от глаз дверью, чувствуя, как в груди нарастает холодное любопытство смешанное с тревогой. — …один заинтересованный человек, который готов выступить участником эксперимента. Конечно же, сугубо конфиденциально, мистер Аддисон. Руководитель группы, мистер Аддисон, пожилой волшебник старой закалки, важно кивал. Общество Нарциссы ему явно льстило: он буквально пыжил грудь, поглаживая нагрудный карман своего твидового пиджака. — Разумеется, миссис Малфой. Лично гарантирую полную анонимность во всех протоколах исследования. Благодаря вашей щедрой поддержке, мы сможем приступить уже в следующем месяце. Гермиона стояла в нескольких шагах и ощущала, будто в грудь ударил бладжер. Мысли метались, сталкиваясь и роясь в голове. Почему Нарцисса добивалась такой услуги? Кто был для нее настолько важен, что она пришла лично и, судя по всему, даже профинансировала проект? Слабость накатила внезапно. Колени предательски подогнулись, дыхание сбилось. Гермиона выдохнула, будто ее окатили ледяной водой. Слишком резко. Слишком быстро. …его жадное, горячее дыхание на ее коже… …его злобный, лающий смех… …его грубость и жестокость… …его сверкнувшие в темноте глаза… Гермиона прижала ладонь к губам и рванула в сторону своего кабинета, напрочь забыв, что ее ждут на совещании. Она боялась сорваться на бег и заставляла себя идти — шаг, еще шаг, — подчиняя непослушные, дрожащие ноги. И все равно двигалась слишком быстро. Паника и ужас накрыли ее, как волна, и разум лихорадочно складывал зацепки воедино. Драко был… оборотнем? Укушенным, но не обращенным? Иначе быть не могло. В этом мире не существовало ни одной другой души, ради которой Нарцисса Малфой стала бы платить и просить. Только он — ее сын. Драко. Гермиона захлопнула дверь в кабинет и прижалась спиной к дереву, вжимаясь всем телом. Сердце билось в груди резко и быстро, рваные выдохи срывались с губ. То, что произошло между ними, она спрятала на самую дальнюю полку сознания. Две недели прошли в бездумном рабочем ритме — она функционировала как под заклятием, не желая касаться мыслей о случившемся, словно они были зловонными останками животного на обочине. Не смотри, не трогай, иди мимо. Однако вот она, Гермиона Грейнджер, на пороге своего кабинета, выбитая из равновесия всего лишь мыслями о нем. И внезапными подозрениями. Гермиона бросилась к календарю на столе и стала судорожно отлистывать дни. Один за другим, дрожащими, непослушными пальцами. Одиннадцатое июня — полнолуние, а ночь в Малфой-мэноре случилась девятого... Ровно за два дня. Внезапно все случившееся стало будто бы кристально чистым и ясным. Драко Малфой был болен ликантропией. Она не искала ему оправдания, не пыталась найти объяснения его жестокости и грубости, но ее разум уже схватился за эту мысль и держался судорожной, мертвой хваткой. Внезапно ей стало настолько дурно, что она буквально рухнула в свое кресло. Знала ли об этом Астория? Понимала ли она, на что толкнула Гермиону? «Нет, Гринграсс не могла знать об этом», — подумала она твердо. Почему-то сомнений в этом не было. Чем дольше Гермиона думала о Нарциссе, тем более понятным казалось все случившееся в Малфой-мэноре. Все вставало на свои места, будто кусочки пазла, и каждому взгляду, каждому слову теперь было объяснение. Мелькнувшая злость в его глазах. Сжатые челюсти. Хриплый смех. Он едва сдерживал себя, когда она так откровенно предлагала ему тело Астории… Она дразнила монстра! Гермиона прижала ладонь к горлу, но там больше не было отпечатка его ладони. И все же, след остался на ней невидимым клеймом. Вечным напоминанием о содеянном. Доказательством его жестокости и свидетельством ее позора. Он был болен. Собственное удовольствие той мерзкой ночи стыдило ее. Гермиона понимала, что случившееся было почти изнасилованием. И все же, не было им. Она добровольно пришла к нему в дом и легла в постель. Малфой лишь умело разыграл карты — бессердечно и хладнокровно, совершенно не смущаясь. Она обманывала Драко, но в итоге обманутой оказалась сама. Только вот Малфой с самого начала знал, кто она. И он предлагал ей уйти, но Гермиона настаивала. А когда маски были сорваны… Мог ли он остановиться? Грейнджер стерла слезу резким, дерганым движением. Эти мысли вызывали у нее только ненависть. Самобичевание, которым она занималась, никак не оправдывало его жестокость и злость. Как бы его не выкручивало в звериных инстинктах, Малфой не имел права так безжалостно обманывать ее весь вечер. Не имел права соглашаться на близость, зная правду. Он знал, кто перед ним. Она — нет. Гермиона сжала голову руками и тихо, старательно ровно выдохнула, стараясь вернуть себе самоконтроль. Той ночью она прошла по самой грани между удовольствием и отвращением, едва не срываясь в пропасть, которая обещала смерть от унижения, презрения и ненависти. Наслаждение от близости с ним было противоестественным, страшным, и неумолимым. Она никогда в жизни не ощущала себя настолько… заполненной. Тьма сгущалась вокруг и туманила рассудок. Пьянила ее. Их близость должна была стать ночным кошмаром, но Гермиона спала крепко, и сны ее были спокойны. Внутри застыла тишина. Она остро ненавидела Малфоя за то, что он взял и выпотрошил наружу гниль, которая лежала внутри нее, и теперь не было шанса все спрятать обратно. Она кричала под ним, разрываясь от ненависти и блаженства. И Гермиона кончила, потеряв сознание и последнее оправдание для себя. Она чувствовала его до сих пор. Гермиона сжалась в кресле, пытаясь исчезнуть из этой реальности. Мысли без устали крутились в ее голове. Оборотни, даже не полностью обращенные, обладали острыми чувствами, их реакции всегда были опасными и непредсказуемыми. Резкое движение или запах крови способны были сорвать с них тонкую оболочку человечности, оставив лишь инстинкт охотника. Она слишком хорошо знала, как это заболевание подчиняет себе — стирает личность, оставляя лишь звериные черты и порывы. Сухие отчеты-опросники обрывками кружились в сознании. Перед глазами вставали чужие истории — имена, описания полнолуний, симптомы болезни, искалеченные судьбы. Прежде всего Гермиона думала о Билле — о человеке, который сдерживал в себе зверя с улыбкой на губах, терпеливо и молча, но даже он признавал: ярость гложет изнутри. Даже такой хороший, добросердечный Билл боялся сорваться, не в силах удержать контроль над ядом в его венах. И теперь, сжимая свою голову руками, Гермиона против воли думала о Малфое, выискивая в его поведении подтверждение внезапной догадки. Говорила ли Нарцисса о нем или о ком-то другом? Гермиона анализировала, как он вел себя весь вечер — он же знал, кто перед ним, и продолжал маскарад. Конечно, ему было интересно, зачем она притворяется Асторией. Но потом? Почему он не выгнал ее? Истина простая и бесхитростная встала во весь рост: Гермиона сама шагнула в пасть к зверю, а он просто сомкнул зубы. И стало будто бы до нелепого очевидно — весь вечер он сдерживал себя, боролся с инстинктами, но так и не смог победить животную часть себя. Его отвратительная натура и ликантропия смешались в мерзкий коктейль хитрости и беспощадности. И не получалось его винить: он взял то, что ему предложили. Гермиона легла в его постель добровольно. Она спровоцировала его своим присутствием — предложением, настойчивым и неразумным. Ее запах стал вызовом, приглашением. Стыд и отвращение к самой себе за содеянное были настолько мучительными, что Гермиона не знала, как пережить это. Она запрокинула голову назад и застыла под холодным светом одинокой лампочки. Лицо отражало мученическое чувство тотального поражения. Болезнь не оправдывала его. Совсем. И все же… объясняла абсолютно все.

_______________

— Драко? — Нарцисса вышла из камина и застыла, не сделав и двух шагов в большую гостиную. Горело несколько десятков свечей, но их было недостаточно, чтобы осветить весь мрак. Он не видел мать почти полгода. Не отрывая глаз, Малфой смотрел в Черное зеркало, и оттуда на него смотрела все та же тварь. Золотые глаза, волосатые щеки, торчащие из-под верхней губы клыки. Он равнодушно разглядывал свое отражение. Иногда ему казалось, что он все придумал — и зеркало было темным аналогом сказочного зеркала Еиналеж. Ни сейчас, ни в полнолуние под его пальцами не было ни клыков, ни шерсти. Лишь он сам — человеческое тело, охваченное агонией, отравленной заразой, пульсирующей в венах. Последнее полнолуние Драко лежал на полу своей клетки на удивление… мирно. Он лежал и смотрел в маленькое окошко, но луны даже не было видно. Тишина подземелья нарушалась шорохом пробегающих мышей и шепотом сквозняков. Он ждал боли, но тело, напичканное Волчьим зельем, как никогда спокойно проживало зов Луны. — Милый, я получила вести от миссис Гринграсс. Астория расторгает вашу помолвку, это правда? — Нарцисса шагнула ближе, пытаясь поймать его взгляд. Она застыла напротив, встревоженная и бледная. В руках было сложенное письмо с восковой печатью семейства Гринграссов. Драко сглотнул огневиски и перевел взгляд на мать. — Тебе новости достались раньше, чем мне, — произнес он хрипло. Ее брови скривились в страдальческом изломе и она тут же шагнула ближе, присев на корточки перед его креслом. — Милый, что случилось? Ты рассказал ей? Драко сжал челюсти и постарался не дышать глубоко. От матери пахло такой сильной тревогой, что его начинало подташнивать. Или это было Волчье зелье, которое сегодня рвотой подступило к горлу? Драко ненавидел эту отраву, что должна была даровать ему разум, но приносила с собой только слабость и наркотическое опьянение. Он не понимал, почему в прошлый раз полнолуние было почти обычной ночью, и почему сегодня от зелья так выворачивало. Малфой не был оборотнем, наверное, и не должен был пить это лекарство. Но другие зелья не помогали усмирить бешенство в груди, не заглушали голос монстра в голове. Отчаянье сквозняком пробиралось внутрь. Он скривился. — Нет. Мать сжала губы, и накрыла своими пальцами его ладонь на подлокотнике. — Ты мне расскажешь? Драко взглянул на нее пустыми глазами. — Нет. Нарцисса замолчала и не сдвинулась с места. Обернулась, пытаясь понять, куда он смотрит, и тут же сжала руку изо всех сил. Она заметила Черное зеркало над камином и испугалась. Увидела ли она его отражение? — Что ты видишь в нем? — спросила она. Драко услышал, как мама шумно выдохнула сквозь зубы. Запах тревоги и грусти был осязаем — горькая валерьяна и сажа. — Себя, — произнес он, не желая говорить о чудовище в отражении. — Тебе нужно убрать его, Драко, — сказала Нарцисса подрагивающим голосом. — Ты не должен сидеть и смотреть на него. Это нехорошее зеркало, милый. Малфой фыркнул и сделал большой глоток огневиски. Иногда ему хотелось напиться до потери сознания, но у него никогда этого не получалось. Алкоголь больше не пьянил его, как обычного человека. — Думаешь? Нарцисса сжала губы и тихо вздохнула. В ее голосе появилась непоколебимость. — Я записала тебя анонимным участником для испытания зелья «Лунный покой». Драко медленно перевел взгляд на мать и сжал пальцы до боли. — Зачем? Ярость судорогой застыла в его костях и спазмом пронзила челюсти. Нарцисса смотрела смело, но от него не укрылось, как сузились ее зрачки. Надежда. Отчаяние. Страх. — Они обещают шестьдесят процентов выздоровления, Драко! — Зачем ты это сделала? — едва сдерживаясь, процедил Малфой, сильнее сжимая подлокотник кресла. Ногти впились в толстую темно-коричневую кожу сиденья. — Я не буду пробовать экспериментальное зелье, мама. — Ты будешь, — произнесла она упрямо. — Ты должен. — Я ничерта никому не должен, — зарычал Драко, ощущая непреодолимое желание сжать ее горло своей рукой. Он буквально ощущал биение пульса в своей ладони. Ярость огненной пеленой заливала глаза. Мать опустила голову и прижалась лбом к его окостеневшей, жесткой руке. Молчаливая и упрямая, сожалеющая и не сдающаяся. Она не оставляла веры, что однажды лечение от ликантропии найдется. Драко вдруг замер, словно прыгнул в зимнее озеро, и весь воздух в легких превратился в лед. — С кем ты говорила об этом исследовании? — тихо спросил он. Нехорошее предчувствие застыло внутри, натянувшись струной. Нарцисса подняла голову. В ее взгляде мелькнула печаль и будто бы тень вины. — С главным исследователем проекта, с мистером Аддисоном, — ответила она после короткой паузы. — Я говорила с ним. Драко с трудом проглотил ком в горле и медленно выдохнул. Страх, пронзивший сердце острой иглой, начал понемногу утихать. На миг ему показалось, что Грейнджер может быть как-то замешана в этом проекте. Странная мысль, ведь она не имела отношения ни к Отделу поддержки оборотней, ни к исследовательской группе по разработке новых лекарств. И все же, насторожился. Мать не должна была появляться в Отделе регулирования и контроля за магическими существами. — Кто курирует проект? — спросил он, скорее для подтверждения, чем из любопытства. Его мнение оставалось неизменным: он не собирался пробовать экспериментальное зелье, пусть даже оно сулило хорошие шансы на исцеление. Шестьдесят процентов — это не сто. Он не собирался рисковать именем, ведь анонимность — лишь слово, когда на кону горячая сенсация для журналистов. — Мадам Баркли, — спокойно ответила мать. — Когда она вернется из командировки, тебя смогут оформить, как анонимного участника, и приступить к испытаниям. Драко скривился и покачал головой. Допил огневиски, поставил бокал на стол. Высвободил пальцы из хватки матери и поднялся. Тело затекло — он провел в кресле пару часов, не меньше, буквально утонув в своих мыслях. Когда оцепенение спало, вернулось ощущение контроля, и он вновь стал собой. — Мама, я не буду участвовать в проекте. Нарцисса сжала пальцы в кулак и плавно поднялась. Черный бархатный жакет плотно облегал ее фигуру, делая хрупкой, почти прозрачной. Темно-фиолетовое платье тихо зашуршало при движении. Малфой подошел к камину: едва заметный жест, намекающий, что ей пора уйти. Мать все поняла без слов. Подошла ближе и остановилась напротив, сжав губы в тонкую линию. — Мне жаль, что мы не смогли защитить тебя, — сказала Нарцисса. — И мне очень жаль, что это случилось именно с тобой, Драко. Он впился взглядом в ее голубые, усталые глаза, и поднял подбородок выше. Жалость жгла, как кислота — разъедала кожу, мышцы, кости. Он не винил родителей, но и простить не мог. — Передавай отцу привет. Нарцисса покинула Малфой-Мэнор в зеленом пламени, так и не дотронувшись до него. Драко уже не помнил, когда в последний раз обнимал мать. Это простое действие всегда тревожило его, будило злобу, как уголь, едва тлеющий под слоем пепла. Единственным человеком, с кем он был близок за последние годы, оказалась лживая Грейнджер. Ее извращенный взгляд на дружбу мрачно забавлял его, особенно теперь. Стоило закрыть веки, и он видел обезумевшие карие глаза, искусанные красные губы и длинную шею, отмеченную его яростью. Она ощущалась на его коленях удивительно правильно. Он до сих пор чувствовал ее запах, намертво въевшийся в матрас, и каждую ночь напоминающий о случившемся. И о том, что не случилось. Драко не убил ее. Лежа на спине, он смотрел в темноту, а стены шептались ее криками. Потолок запечатлел багровое лицо и во тьме сиял остекленевший взгляд с поволокой. Темный, отчаянный, безумный. Она смотрела со дна бездны и они были там вдвоем. Ее удовольствие стало ядом в его венах — губительным и желанным. Драко мучительно хотел еще, но знал, что никогда не позволит себе сорваться вновь.