Период полураспада

На следующий день Мегуми чувствовал себя выжатым досуха. После вчерашней вечеринки он почти не спал — ворочался до трёх ночи, прокручивая в голове слова Сукуны. И эта ледяная угроза, от которой до сих пор мурашки бежали по спине. Он пришёл в школу за десять минут до звонка. Прошёл мимо кабинета химии, не глядя на дверь. Сел за парту, достал тетрадь, уставился в окно. Юджи, как всегда, влетел в класс с растрёпанными волосами и счастливой улыбкой, бросил рюкзак на соседнее место и хлопнул друга по плечу. —Мегуми, ты чего такой кислый? Вчера же нормально посидели! —Нормально,—кивнул Мегуми, не поворачивая головы. —Дядя сказал, что ты ему понравился,— радостно сообщил Юджи, и у Мегуми внутри всё сжалось—Говорит, ты умный парень и хорошо отвечаешь на уроках. Я даже не знал, что вы общаетесь! —Не общаемся,—выдавил Мегуми и уткнулся в тетрадь, надеясь, что разговор закончится. Но Юджи не унимался. Он рассказывал, как Сукуна вчера после ухода гостей сказал, что Мегуми «интересный ученик» и «нужно уделить ему больше внимания». Мегуми слушал и чувствовал, как к горлу подступает тошнота. Звонок прозвенел, и в класс вошёл Сукуна. Всё тот же: чёрная рубашка, закатанные рукава, тату на лице, сегодня он их не замазывал, и несколько девочек на первом ряду перешёптывались, краснея. Мегуми смотрел на доску, стараясь не поднимать глаз. Урок тянулся бесконечно. Сукуна объяснял тему, вызывал к доске, ставил оценки. Мегуми чувствовал чужой взгляд на себе каждую минуту, но когда поднимал голову — учитель смотрел на другую часть класса. Или на доску. Или на тетрадь. Он не сорвался. Он просидел весь урок, не поднимая глаза, и когда прозвенел звонок, начал собираться быстрее всех. После уроков Мегуми стоял у парты, сжимая рюкзак в руках, и слышал, как за спиной раздаются шаги. Медленные, уверенные. Сукуна прошёл мимо него, сел за учительский стол и откинулся на спинку кресла. —Закрой дверь на замок,—сказал он—Будем исправлять твою лабораторную. Рука дрогнула. Мегуми сглотнул и, подчиняясь, повернул ключ в замке. Звук поворота отозвался в тишине глухо и безнадёжно. —Садись,—кивнул Сукуна на стул напротив стола. Мегуми сел. Спина прямая, глаза опущены, руки сцеплены на коленях. Он пытался казаться спокойным, но пульс в горле отдавался гулко и часто. —Ты вчера был очень смелым на балконе,— начал Сукуна, перебирая какие-то бумаги на столе.—Называл меня мудаком. Говорил, что я тебе безразличен. —Ты позвал меня переделывать лабораторную, —тихо сказал Мегуми,—чтобы поговорить об этом? — Я позвал тебя, что бы исправить твою оценку— Сукуна поднял взгляд, и его карие глаза сверкнули в полумраке кабинета. Он встал из-за стола, медленно обошёл его и остановился перед Мегуми. Тот сидел, не поднимая головы, но всем телом чувствовал, как чужое присутствие накрывает его, как давит на плечи. — Докажи, Фушигуро, что тебе настолько плевать— Голос был низким, вкрадчивым, почти ласковым—Скажи «нет». Встань и уйди. Я не буду тебя держать. Мегуми молчал. —Не можешь?—усмехнулся Сукуна. — Тогда зачем играть? Ты реагируешь на меня, как щелочной металл на воду. Ты знаешь это. Я знаю это. Давай не будем тратить время. Он положил руку на плечо Мегуми, и тот вздрогнул, но не отстранился. Мегуми поднялся. Ноги дрожали, сердце колотилось где-то в горле. Он стоял перед учителем, чувствуя себя обнажённым, хотя на нём была форма, и смотрел в пол, не решаясь встретиться взглядом. —Подними голову. Он поднял. В карих глазах мелькнуло удовлетворение — как у хищника, который наконец загнал добычу. Он провёл пальцами по щеке Мегуми, и парень зажмурился. —Мы же договаривались,—прошептал Сукуна, наклоняясь к его уху—Я просто хочу понять тебя, твои намерения и почему ты тогда так охотно пошел за мной.  — На колени, Фушигуро. Голос прозвучал ровно, без давления, но в нём была сталь, которая не терпела возражений. Мегуми почувствовал, как ноги подгибаются сами собой, как будто кто-то другой управляет его телом. Он опустился на колени, и холод кафельного пола мгновенно проник сквозь тонкую ткань брюк, заставляя вздрогнуть. Он опустился на колени, чувствуя, как кафельный пол холодит кожу через брюки. В груди всё сжалось, и он закусил губу, чтобы не заплакать от злости, от стыда, от того, что его руки дрожали, но тянулись к пряжке ремня учителя, как будто кто-то другой управлял ими. Сукуна молча наблюдал за ним, и в его тишине читалось терпение. Он ждал. Не помогал. Не подсказывал, только вернулся в свое кресло, неспешно разводя ноги.  —Не торопись,—услышал он сверху, и в голосе проскользнула усмешка—Я никуда не спешу. Мегуми сглотнул, чувствуя, как горло пересохло. Он расстегнул ремень, потянул за пряжку, и металл звякнул в тишине кабинета громко, почти оглушающе. Пальцы справились с пуговицей, с молнией, и он замер на секунду, понимая, что переступил черту, за которой нет возврата.  —Смелее,—приказал Сукуна, и в голосе послышалось нетерпение. Мегуми встретился с ним взглядом. И внутри всё перевернулось. В этих глазах было что-то тёмное, голодное, что заставляло его кровь закипать, а сердце биться где-то в горле. Он ненавидел этот взгляд. Но в то же время — ждал его. Каждый день. Каждый урок. Каждую секунду, когда Сукуна проходил мимо его парты. —Ты дрожишь,— заметил учитель, и в голосе проскользнула усмешка—Боишься? —Нет,—выдохнул Мегуми, но голос прервался. —Врёшь,—спокойно сказал Сукуна и провёл большим пальцем по его нижней губе, чуть надавливая, заставляя приоткрыть рот— Ты всегда врёшь, Фушигуро, ты плохой ученик. —Тебе нравится,—ответил Сукуна, наклоняясь к его уху—Ты ждёшь этого. Ты боишься не меня. Ты боишься, что я перестану тебя хотеть. Мегуми зажмурился, чувствуя, как эти слова врезаются в него, как нож. Потому что это была правда. Та самая, которую он прятал под слоями отвращения к себе, под стыдом и ненавистью. Он не хотел признавать это. Не мог. Но тело говорило громче разума. —Открой рот,—приказал Сукуна, и Мегуми подчинился, даже не думая сопротивляться. Пальцы скользнули в его рот, и он почувствовал солёный вкус кожи. Сукуна медленно двигал ими, дразня, изучая, заставляя Мегуми облизывать их, пока тот не начал задыхаться от нехватки воздуха. Мегуми наклонился вперёд и коснулся губами горячей кожи. Запах до боли приятный, знакомый, мужской, ударил в нос, и он зажмурился, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Отвращение смешивалось с возбуждением, и он ненавидел себя за то, что его тело откликалось на это. Он провёл языком по головке, медленно, пробуя на вкус, и услышал, как Сукуна выдохнул сквозь зубы. Этот звук хриплый и сдержанный, почти звериный, ударил прямо в пах, и Мегуми почувствовал, как его собственная плоть начинает наливаться тяжестью в тесных брюках. Нет,—подумал он,— не сейчас. Не здесь. Не перед ним. Но тело не слушалось. —Хорошо,—выдохнул Сукуна и запустил пальцы в его волосы, сжимая их у корней—Продолжай. Мегуми взял глубже, чувствуя, как он упирается в нёбо, как дыхание перехватывает от напряжения. Он двигался медленно, облизывая, всасывая, пытаясь делать так, как нравилось учителю. Потому что, чёрт возьми, он хотел, чтобы ему понравилось. Хотел слышать этот хриплый голос, чувствовать, как пальцы сжимаются в его волосах, как Сукуна теряет контроль из-за него. —Быстрее,—приказали сверху, и он ускорился, чувствуя, как челюсть начинает болеть, как слёзы выступают на глазах от напряжения. Но он не остановился. Не мог. Потому что в этот момент, стоя на коленях перед учителем, чувствуя его руки в своих волосах, его во рту, его дыхание над ухом, Мегуми понял одну вещь, от которой внутри всё перевернулось. Ему нравилось это. Не просто нравилось — ему было хорошо.  Хорошо быть подчиненным.  Хорошо исполнять приказы.  Хорошо чувствовать себя нужным, даже если это «нужность» была такой грязной и постыдной. Мегуми терпел. Он чувствовал, как он пульсирует у него во рту, как с каждым движением становится горячее, как дыхание Сукуны сбивается, становится прерывистым. Он смотрел на него снизу вверх — на закинутую голову, на сжатые челюсти, на закрытые глаза — и понимал, что видит то, чего не видит никто. Слабость. Уязвимость.  Человека, который тоже теряет контроль. И от этого внутри разливалось странное тепло, которое он не мог объяснить. —Я…—голос Сукуны сорвался, и он резко притянул Мегуми к себе, вжимая его лицо в себя—Глотай, молю— выдохнул он хрипло. Мегуми почувствовал, как рот наполняется горячей солёной жидкостью, и сглотнул, чувствуя, как она стекает по горлу. Он сглотнул ещё раз, и ещё, пока не стало пусто. Он смотрел в пол, чувствуя, как дыхание сбивается, как сердце колотится где-то в груди. Он был пустым. И одновременно — полным. Внутри него что-то сломалось в ту ночь на вечеринке, а сейчас — рассыпалось в пыль окончательно. Сукуна сел на край стола, оправил одежду и посмотрел на него сверху. В карих глазах больше не было голода. Только удовлетворение и лёгкая, почти отеческая нежность, от которой Мегуми захотелось провалиться сквозь землю. —Я поставлю тебе отлично,—сказал он, и голос был спокоен, пока исправлял оценку в журнале—Очень хорошо. Мегуми поднял голову, встречаясь с ним взглядом. Он хотел сказать что-то злое, колкое, вернуть себе хоть каплю достоинства. Но вместо этого из его губ вырвалось только одно слово, тихое и хриплое: — Ещё. Сукуна замер. В его глазах мелькнуло удивление, а затем — тёмная, опасная усмешка. — Что ты сказал? —Я сказал,—выдохнул Мегуми, чувствуя, как внутри всё горит от стыда и желания,—Еще. Пожалуйста. Сделай это снова. Прикажи мне. Я хочу, чтобы ты приказывал мне. —О-о-о, не думал, что вам, Фушигуро, нравится, когда с вами обходятся так грубо,—он лишь сел в свое кресло, перебирая стопку контрольных работ—Приказываю идти вам домой и не отвлекать меня от работы. До встречи на уроке.