Beautiful Darkness

      Утро. Солнце только-только выползло из-за серых панелек и лениво залило дворовую коробку жидким, негреющим светом. Футбольный матч. Игра не на жизнь, а на смерть. Мальчишки носятся по потрескавшемуся асфальту, поднимая крошечные облачка пыли. Ради победы они готовы сорвать все ноги, разбить колени в кровь, порвать кеды о ржавую сетку ворот. И я был среди них. В наших глазах - отражение огромных стадионов. Мы представляли, как проходим легенд футбола, обыгрываем защитников одним движением корпуса, и как многочисленная арена взрывается единым воплем, когда мяч влетает в девятку. По крайней мере, в моей голове это выглядело именно так. Я жил этой игрой. Отдавал все силы без остатка, и капли пота, стекающие, словно ручьи, с моих слипшихся волос на горячий асфальт, были тому единственным и неоспоримым подтверждением.       Я не был профессионалом. В свои 10 лет я просто любил это ощущение дворовой коробки - замкнутого мирка, где есть только мяч, ворота и жажда забить. Видя разные лица и их игру, слыша этот особый ритм ударов подошвой по резине, я понимал: ничто на свете не приносит мне большего удовольствия.       Свисток. Конец. Мы проиграли.       — А ты неплохо играл, - раздался голос справа.       Я обернулся. Ко мне подходил тот самый пацан, который всю игру нарезал круги вокруг меня, словно я был неподвижным столбом. Форма на нем сидела слишком подтянуто, слишком правильно, с эмблемой какого-то клуба на груди. Дыхание у него было ровное, будто он и не бегал вовсе. Я же стоял, уперев руки в колени, и пытался втянуть ртом воздух, который никак не хотел задерживаться в легких.       - Спасибо, - прохрипел я, вытирая пот со лба грязной ладонью. - А ты... вообще не промах.       Это было жалкое оправдание. По игре он меня уничтожил. Просто разорвал.       Мы разговорились. Сначала о матче, потом о каких-то мелочах. Я узнал, что он играет в академии главного футбольного клуба города. Настоящая школа. С экипировкой, тренерами и шансом выбиться в люди. Он предлагал мне туда сходить. Попробовать. Показать себя. В глубине души я мечтал об этом с того самого момента, как впервые ударил по мячу. Те мысли, что крутились в голове во время игры: я, стадион, рев болельщиков, град конфетти. Они наполнили мою кровь таким сильным адреналином, что кончики пальцев закололо.       - Нет, - вырвалось из меня тихо и быстро. Слишком быстро.       Я знал, что моя семья на это не пойдет. Мы жили бедно. Не так, чтобы умирали с голоду, но считать копейки до зарплаты матери было нашей общей привычкой. Я не хотел тревожить родных. Не хотел клянчить деньги на мечту, которая, скорее всего, разобьется о реальность, как волна о скалу.       - Ну, давай тогда, - он пожал плечами, не особо расстроившись. - Увидимся в коробке.       Он ушел, насвистывая какой-то мотивчик, оставив меня одного посреди пустой площадки. Вокруг стояла тишина, нарушаемая только далеким лаем собак. Я стоял и смотрел на ржавые ворота, чувствуя, как внутри разрастается горькая, удушающая пустота.       Почему? Почему я свои желания ни во что не ставлю? Почему о других я думаю больше, чем о себе? Просто почему? -----------------------------------------------------------------------------------------------------------

      Вечер того же дня

      Этот диалог с пацанчиком прокручивался в моей голове снова и снова. Я не мог оставить эти мысли. Они вгрызались в мозг, как заезженная пластинка, которую заело на одном и том же моменте. Я гулял по своему родному двору, пытаясь хотя бы отвлечься от этих мыслей. Вечер опускался на город медленно. Солнце уже спряталось за крышами пятиэтажек, оставив после себя лишь длинную полоску алого заката на горизонте.       Ноги сами несли меня по знакомому маршруту: мимо гаражей, мимо старой липы, под которой мы играли в прятки, мимо покосившейся лавочки, на которой баба Нина обычно лузгала семечки. Я глубоко дышал, пытаясь успокоить внутреннюю бурю. И тут заметил странную картину.       На детской площадке, что расположилась между двумя домами, происходило что-то неладное. Мальчики вдвое больше и явно старше меня, широкоплечие, с наглыми лицами выгоняли девочек с качелей и песочницы. Их было трое. Один самый высокий, с кривой ухмылкой и сбитыми костяшками пальцев, явно главарь. Двое других держались чуть позади, как шакалы, ожидающие приказа.       Я подхожу ближе, чтобы понять, что там происходит. Сердце начинает биться чаще. Внутренний голос шепчет: «Не лезь. Это не твое дело». Но ноги не слушаются.       — Уйдите, вы нам мешаете в футбол играть! — голос главного задиры звучал громко, требовательно. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на девочек сверху вниз.       — Это самая обычная площадка. Мы вам не мешаем. У вас поле есть через дорогу, почему туда не пойдете? — отвечала одна из девочек. Ее голос дрожал, но она старалась говорить твердо.       — Там народу всегда много, а тут только вы нам мешаете.       — Может, уйдем? Не будем мешать, — вторая девочка уже потихоньку начала собирать игрушки в рюкзачок. Куклы, формочки, совочек — все исчезало в розовом пакете. Ее руки дрожали. Она явно хотела уйти и не связываться.       — Нет, мы никуда не уйдем! Мы сюда пришли первые! — первая девочка встала перед задирой, уперев руки в бока. Ее подбородок был вздернут, глаза горели. Она была ниже его на две головы, но не отступала ни на шаг.       Ух ты, какие страсти. Честно, по глазам пацанов можно было сказать, что они настроены серьезно. Они пришли сюда именно для того, чтобы прогнать их. Это был не спор, не случайная стычка. Это демонстрация силы. Но как одна из них сопротивляется! Что-то меня в ней зацепило. Она уверена в своей правоте и будет стоять до конца. В ее глазах нет и нотки сомнения. Только чистый, незамутненный свет. Свет, который отказывался гаснуть перед лицом грубой силы.       Может, мне пойти и помочь ей?       Мысль мелькнула и тут же испугала меня. А что я могу? Я не боец. Но стоять на месте я не смогу.       — Я считаю до трех, и мы вас просто вышвырнем с площадки! — говорит главный задира, и его голос становится ниже, угрожающе. Он сжимает кулаки.       — Ян, успокойся, давай уже уйдем. Проблем меньше будет, — вторая девочка уже почти плачет, тянет подругу за рукав.       — Ни за что. Если мы сейчас уйдем, они всегда нас будут просто так выгонять. Всегда.       Я делаю глубокий вдох. И выхожу из тени деревьев на свет фонаря.       — Какая веселуха. Пацаны девочек задирают, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем я себя чувствую.       Все головы поворачиваются в мою сторону. Девочки смотрят с надеждой и удивлением. Пацаны — с раздражением.       — О, мальчик-спасатель, — главный задира ухмыляется и делает шаг ко мне. — Раз ты здесь, значит, ты понимаешь, что происходит. И я тебя видел на футбольном поле. Думаю, ты меня поймешь.       — Да, согласен, народу на коробке сейчас много. Но это же не повод выгонять кого-то с площадки, — я стараюсь говорить ровно, но внутри все сжимается в комок.       — А ты не охренел, малец? Уйди по-хорошему, и тебя не тронут.       Черт. А реально — я просто встреваю туда, куда явно не следовало. Он подозрительно подходит ко мне ближе. Шаг. Еще шаг. Я чувствую запах его пота. Вижу каждую пору на его лице. Он выше меня на голову. И тяжелее килограммов на двадцать.       Может, уйти? И я останусь целым и невредимым. Просто развернуться и сделать вид, что ничего не видел. Никто меня не осудит. Это не моя война.       Но что будет с девочками? Которая не побоялась и встала против троих? Ладно. Была не была. Попробую.       Я принял боевую стойку — настолько нелепую, насколько можно себе представить. Ноги расставлены широко, кулаки сжаты слишком высоко, я понимал, что он выше и мне казалось так будет правильно. Я понятия не имел, что делаю.       Со стороны задиры, который был выше меня на голову, раздался смешок.       — Ха-ха-ха! Малыш, ты уверен в этом? По тебе видно, что ты в жизни не дрался.       — Не попробуешь — не узнаешь, — процедил я сквозь зубы, чувствуя, как предательски дрожит голос.       — А ты смешной. Нападай.       — Не. Только после тебя.       — Парни, не мешайте. Я сейчас сам преподам нахалу урок.       Его глаза сузились. Веселье исчезло. Осталась только холодная, расчетливая злость. Он сделал обманное движение плечом — и сразу полетел в мою сторону джеб. Быстрый, резкий. Но я каким-то чудом успел увернуться — его кулак просвистел в сантиметре от моего уха. И на чистом рефлексе, даже не думая, я дал быстрый и ловкий удар в область живота.       Кулак вошел во что-то мягкое. Задира охнул и отшатнулся. На его лице мелькнуло искреннее удивление, смешанное с болью.       Я попал. Я реально попал.       На секунду — всего на одну крошечную секунду — я поверил в то, что могу победить. Что справедливость существует. Что добро побеждает зло. Но эта секунда пролетела слишком быстро.       Потому что в следующее мгновение в меня летел правый хук. Я увидел его — медленно, как в замедленной съемке. Огромный кулак, приближающийся к моей челюсти. Я попытался парировать, но не успел. Тело не слушалось. Реакция подвела.       Удар пришелся точно в челюсть.       Взрыв боли. Искры перед глазами. Мир перевернулся и погас.       Я упал на искусственный газон, который простилался на полу детской площадки. Зеленые пластиковые травинки впились в щеку. Перед глазами все плыло. Звуки доносились как сквозь толстый слой ваты. И перед тем как окончательно отключиться, последнее, что я увидел, — это она. Та самая храбрая девочка. Она стояла надо мной на коленях и плакала. Ее слезы соленые — капали на мое лицо. Она что-то говорила, ее губы шевелились, но я не мог разобрать ни слова. Только приглушенный, далекий гул.       А потом — детский крик. Пронзительный, режущий уши. Это кричали остальные девочки. Они сильно испугались. Их голоса взлетели к вечернему небу, как стая вспуганных птиц.       На этот крик сразу начали обращать внимание взрослые. Сначала из окон выглянули любопытные лица — кто это там орет? Потом послышались крики: «А ну брысь отсюда, хулиганы!» И наконец — заботливые бабушки, которые сразу вышли на улицу, накинув на плечи старые вязаные кофты.       Я открыл глаза. Мир все еще кружился, но уже обретал очертания. Надо мной склонилась баба Нина — соседка снизу, та самая, что делала лебедей из шин. Ее морщинистая, но теплая рука держала ватку, смоченную в чем-то спиртовом. Она аккуратно вытирала мое лицо от крови. Запах медицинского спирта щипал ноздри.       — Дурачок. И чего ты добился? — ее голос был ворчливым, но в нем слышалась забота. Настоящая, бабушкина.       — Эти задиры... ушли? — прохрипел я, пытаясь приподняться.       — Да, девочки так сильно расшумелись, что перепугали пацанов. Вот они и сбежали. Герои, блин, — она покачала головой и цокнула языком.       Легкая ухмылка тронула мои разбитые губы.       — Значит, это было не зря. — медленно прохрипел с улыбкой.       — Ладно, спасибо за помощь, баб Нин. Я от себя клубники вам подарю. Бабушка как раз вчера с грядки собирала.       Дальше я ее не слушал — она что-то говорила о том, что «сначала надо думать головой, а потом лезть», и о том, что «молодежь нынче совсем безбашенная». Мне нужно было торопиться. Сегодня — семейный праздник, какое-то застолье у тети, и если я опоздаю, мать устроит мне взбучку похуже, чем этот задира.       Я собрал свои вещи, тепло попрощался с бабой Ниной, пообещав занести клубнику завтра, и побежал в сторону своего подъезда.       И на пути — она.       Та самая девочка. Она стояла у арки между домами и смотрела на меня. Ее глаза — заплаканные, красные, но все такие же яркие, живые — встретились с моими. В них было столько всего но я торопился. У меня не было времени нормально с ней поговорить. Я даже не узнал ее имени.       Пробегая мимо, я помахал в ее сторону — просто так, по-дурацки, разбитой рукой. И она ответила мне тем же. Ее рука взметнулась в воздух, и на губах расцвела робкая, еще дрожащая улыбка.       Я побежал дальше, но эта улыбка застряла у меня в голове. И уже поднимаясь по лестнице в бабушкину квартиру, перепрыгивая через ступеньки, я думал: «Надеюсь, мы с ней увидимся вновь. И станем хорошими друзьями». --------------------------------------------------------------------------------------------------------------

      Семейное застолье. Ночь того же дня.

      Квартира пропиталась тяжелым духом вареной картошки, соленых огурцов и дешевого алкоголя. Вся семья собралась за одним большим столом, накрытым старой клеенчатой скатертью. Дяди, тети, двоюродные братья и сестры - все галдят, перебивая друг друга, обсуждая политику, цены в магазинах и соседей, которые "совсем уже обнаглели". Честно, я не очень сильно любил это мероприятие. Слишком шумно, слишком тесно, слишком много чужих людей, которых я обязан называть родственниками. Но увидеться с бабушкой всегда было приятно. Пока нам никто не мешал.       Она - центр этой маленькой вселенной. Достаточно организованный человек, с железной хваткой и зычным голосом. Все слушали ее команды, даже пьяные дядьки, которые за столом начинали спорить до хрипоты. Ну, тут просто: она их мать. А как она говорила... Все ее тосты родственникам, детям и внукам были настоящим искусством. Все записывали их на мятые бумажки от руки, повторяя каждое ее слово, чтобы удивить других красотой слога. Таким она была мастером. Хотя за ширмой этой идеальности спрятана долгая и кропотливая работа длиною в целую жизнь. Она всю себя отдала на то, чтобы уметь к себе расположить любого человека. Но, как у любой бабушки, ее любовь к внукам была несоизмеримой. Абсолютной.       - Марик, - ее голос, теплый и родной, пробился сквозь гул голосов. - Ты не проголодался?       Любимая ее фраза. Она навечно застряла в моей подкорке мозга. И я вспоминаю ее с искренней, щемящей любовью.       - Да, бабуль, - отвечал я, зная, что сейчас произойдет.       Она тут же ставила передо мной огромную, дымящуюся тарелку наваристого борща со сметаной, пока все остальные за столом тянулись к графину с водкой и глотали огненную жидкость, морщась и кряхтя.       Время шло. Застолье набирало обороты. Люди, которых я должен называть родственниками, постепенно приходили в кондицию. Их лица раскраснелись, глаза остекленели, а движения стали размашистыми и неловкими. Их уже тяжело было назвать людьми в полном смысле этого слова. Но ни я, ни мои сестры не были глупцами. Мы умели использовать момент. Пьяные взрослые становились удивительно добрыми и покладистыми. Они готовы были выполнить любую просьбу, лишь бы от них отстали и дали спокойно допить. Так я начал получать свои первые карманные деньги. Мятые купюры, пахнущие табаком и перегаром, перекочевывали в мой карман.       Я стоял посреди комнаты, сжимая в руке добычу, прикидывая, на что ее потратить, как через минут 40, когда громкий, лающий смех разрезал воздух, словно нож.       - Ха-ха-ха-ха! Какая умора! - дядя Коля, краснолицый и потный, тыкал в меня пальцем, брызгая слюной. - Ты реально такой дурачок?       - Как так можно тратиться? - подхватила сестренка Вера, ее голос звучал визгливо и противно. - Ты ребенок! Зачем тебе оно? Купил бы себе мороженое да жувачки!       Я замер. В комнате внезапно стало очень тихо. Слишком тихо для пьяной компании. Смех оборвался, но эхо все еще звенело в ушах. Я стою посреди комнаты. На меня смотрят. Почти вся семейка уставилась, как на идиота. Их взгляды - липкие, оценивающие, чужие. Они проникали под кожу, вызывая жгучее желание провалиться сквозь деревянный пол.       Мать сидела в углу и от стыда закрыла глаза ладонью. Я видел, как побелели костяшки ее пальцев.       А я просто держу в руках пачку замороженных пельменей. Самую дешевую. В прозрачном пакете, через который видно, как смерзлись комья фарша и теста. Холод от упаковки жег ладонь. Зачем я их купил? Почему именно их?       В комнате повисла тяжелая, звенящая пауза. Никто не смеялся. Никто не говорил. Слышно было только, как на кухне капает вода из неплотно закрытого крана.       Кап.       Кап.       Кап.       И вдруг я почувствовал это. Холод. Он шел не от пельменей. Он шел отовсюду. От стен этой квартиры, от лиц родственников, которые смотрели на меня как на пустое место. От матери, которая не могла поднять глаз. Холод просачивался под ребра и сжимал сердце ледяной рукой.       В моих мечтах я бы прибежал к матери и сказал от всего доброго сердца. - "Мам, мы сегодня сможем..." но увидя ее глаза полные стыда и нотки унижения перед всеми кто был за столом, я понял, что в этой комнате я совершенно один.       И это осознание было страшнее любого крика.