Beautiful Darkness

      Утро. Все суетятся, куда-то спешат, размазываясь в мутные силуэты за окном, а я только открыл свои уставшие, словно песком засыпанные глаза, лежа щекой на холодной поверхности парты. Очередной скучный школьный предмет. Голос учителя гудит, как далекий трансформатор, — монотонно, усыпляюще. Говорят, это одно из самых престижных учебных заведений в городе. Лицей с историей, с мраморными подоконниками и портретами великих людей в золоченых рамах. Но я не чувствовал вины за свой сон. Ни капли. Все проходило как обычно: неинтересные мне люди сменяли друг друга каждые сорок минут, словно фигурки на шахматной доске. Они пытались сохранить свою работу, получить какую-то оплату, вложить в наши головы то, что, по их мнению, нам нужно знать. Даже жалко их немного. Не каждый готов за такую мелочь каждое утро вставать и говорить в пустоту. А эти лица... они решают за нас, что важно, а что - мусор. Как сейчас устроено в школах, я не совсем знаю, но искренне, до скрежета зубов, не верю в эту систему.       Вернемся.       Утро. Я открываю глаза под громкий, пронзительный рев матери с кухни. Она готовит завтрак, и звук шипящего масла на сковороде смешивается с ее криком: «Вставаааааай!». Сложно было игнорировать. Сложно было спрятаться от этого голоса, который проникал сквозь стены, подушку и сон. Я плелся в ванную, еще не до конца проснувшийся, и смотрел на себя в зеркале. Трещина в углу стекла делила мое отражение пополам. Из зеркала на меня глядело уставшее, абсолютно недовольное лицо с темными кругами под глазами. Бледная кожа, взъерошенные волосы, пустой взгляд.       «Шесть гребаных утра, а я встаю, чтобы хотя бы успеть на эти гребаные и нудные уроки», — эта мысль, как старая заевшая пластинка, крутилась в голове каждое чертово утро. Ну, я уже потихоньку смирился. Почти.       Я шел на кухню. Там мама обычно готовила сосиски или яичницу. Шкворчание масла, запах подгоревшего хлеба, пар от чайника.       "Приятного аппетита солнышко" - звучали так тепло из уст матери что хоть немного помогало согреться этим утром.       Мне нравилась эта еда, но все же запах утренней жизни у меня навсегда ассоциируется с другим. С автобусом. С железной банкой, набитой людьми, как селедки в консервах. Тела прижаты друг к другу так плотно, что чувствуешь чужое дыхание на своей шее. Там не было воздуха. Вообще. Только вязкая, спертая духота, смешанная с запахом мокрой одежды, дешевого табака и чьего-то вчерашнего перегара. Я не понимал, как каждый раз выживал в этом двухчасовом аду. Но это было частью моей рутины. Частью меня.       Школу я уже затронул. В классе я не был самым общительным. Нет, меня не травили и не били на переменах. Класс сам по себе был достаточно дружным. Не было явных конфликтов, никто не выяснял отношений на кулаках. Если ты не хотел, чтобы тебя трогали, — тебя не трогали. Не знаю, было это хорошо или плохо. Скорее всего - никак. Просто существование в вакууме. Но я понимал, что вечно это не продлится. Ничто не длится вечно.       Соседи за моей партой менялись так часто, что я даже не успевал с ними познакомиться близко. Запомнить имя, цвет глаз, да даже лица. У каждого был свой собственный мир - закрытая шкатулка, в которую, честно говоря, мне не очень сильно хотелось лезть. Я и со своим-то миром не могу разобраться.       Были ли у меня друзья в школе? Скорее всего, сильным фактором сыграл мой переезд. До четвертого класса я хорошо ладил со всеми. Мы жили примерно в одном районе, ходили домой одной гурьбой, орали песни под гитару в подъездах, играли в прятки до темноты. Но с момента переезда мой маршрут стал до предела простым. Дом — школа — дом. Две точки на карте. В новом дворе я не смог найти себе друзей. Ни одного. А со старыми общался только летом, когда мать отправляла меня к бабушке. И начались годы без социума. Годы тишины в собственной голове, которая постепенно превращалась в камеру пыток. Я начинал полностью загоняться в свои мысли, пережевывать их снова и снова, пока они не превращались в труху. Я перестал слушать прохожих, потому что где-то на подкорке моего мозга прочно засела мысль: «Я как собеседник неинтересен. Это говорят не мне.».              Из-за этих проблем абсолютно абсурдно выглядели мои походы за продуктами. Я мямлил, краснел, путал слова. «Можно мне, пожалуйста... вот это... нет, не это... вот то, что слева... нет, справа...» Продавщица смотрела на меня как на идиота. Я это чувствовал. И от этого становилось еще хуже. А общение с противоположным полом превращалось в пытку. Я просто съедал слова. Глотал их вместе с воздухом, и они застревали в горле колючим комом. Уверенность, которая была у меня в детстве, куда-то пропала. Испарилась, словно ее и не было.       Выходные. Утро. Я один на футбольном поле возле нового двора. Катаю мяч под парящим солнцем, которое плавит асфальт. Тишина. Только глухие удары мяча о бетонный забор. Бум. Бум. Бум. Этот ритм успокаивал. В нем была какая-то определенность. Мяч всегда возвращается. Удар всегда звучит одинаково. Это было единственное, что я мог контролировать.       И как только я вижу, что к коробке в новом для меня дворе, подходит группа незнакомых мне людей, я сразу ухожу. Быстро, почти бегом. Хватаю мяч под мышку и сворачиваю в ближайшую арку. Сердце колотится где-то в горле. Почему? Что они мне сделают? Ничего. Они даже не посмотрят в мою сторону. Но сам факт того, что кто-то может нарушить мое одиночество, был невыносим. Я бы в жизни так не сделал на родной своей коробке, где меня знала каждая дворняга на районе. Там я был своим. Там я мог играть с кем угодно. Но здесь я чужак.       Вечер. Пережив путь назад в душном автобусе, я просто сажусь за учебу. Учебники, тетради, формулы, даты. Если все успевал, мог себе позволить прогуляться перед сном.       Я так любил гулять по району моего нового дома. Изучать каждый магазин, запоминать, где что находится. Вот здесь булочная, откуда по утрам пахнет свежим хлебом. Вот здесь ржавая дверь в подвал, которую никто не открывает. Вот здесь — граффити на стене: «Кто мы есть?». Хороший вопрос.       Я заходил в тупики, обнаруживал скрытые дворы-колодцы, где время, казалось, остановилось. Смотрел на чужие окна, в которых горит желтый свет. За каждым окном чья-то жизнь. Чей-то ужин. Чья-то ссора. Чья-то любовь. Я был наблюдателем. Я никогда не был ее участником.       И я погружался в свои мысли под прекрасное небо с прерывистыми облаками, подсвеченными закатом. Оранжевый переходил в розовый. Розовый в фиолетовый. Фиолетовый в черный. И зажигались первые звезды холодные, далекие и такие равнодушные. Без шуток, я абсолютно не помню, о чем я тогда думал. Я бы хотел вернуться туда и спросить у того парня. Остановить его посреди пустой улицы, схватить за плечо и спросить: «О чем ты думаешь и чего ты боишься?». Но правду мы уже не узнаем. Тот парень исчез. Его больше нет. ---       — Проснись, — Лена неосторожно толкнула меня локтем в бок.       Острый угол ударил прямо под ребро — туда, где кончается кость и начинается мягкое. Боль была резкой и неожиданной, как укол. Я дернулся, чуть не слетев со стула.       — Тебя к доске вызвали. Уже третий раз.       Я поднял голову. Класс расплывался перед глазами. Доска, исписанная формулами, казалась белым пятном.       — Правда? — прохрипел я, вытирая слюну с уголка рта. — Скажи, сейчас подойду.       Я начал медленно подниматься, но не успел.       — Марк Николаевич! Гений наш не наглядный! — голос училки разрезал гул класса, как скальпель. Она стояла у доски, сжимая в руке указку так, будто хотела меня ею проткнуть. — А вы, случаем, не оборзели спать на моем уроке? Я тоже встаю рано, как и вы, но не позволяю себе такого хамства!       Она хотела меня в чем-то упрекнуть. Цеплялась за все подряд. За мой внешний вид — помятую рубашку, которую я не гладил уже неделю. За мое молчание — я редко отвечал на ее вопросы, даже когда знал ответ и она это понимает. За сам факт моего существования в ее классе и надменность. Она меня терпеть не могла. Я это знал. И, кажется, это было взаимно.       Я чувствовал, как внутри закипает. Волна. Она поднималась откуда-то из живота.. Та самая волна эмоций, которая всегда поднималась в моменты несправедливости. Я мог бы промолчать. Мог бы извиниться. Мог бы сесть и сделать вид, что ничего не было. Но что-то внутри меня может, усталость, может, обида, может, просто нежелание прогибаться — не дало мне этого сделать.       — Ну, так не я вам спать запрещаю, — вырвалось у меня.       Класс взорвался смехом. Сначала робким — кто-то хмыкнул, кто-то прикрыл рот ладонью. А потом — громким, лающим, почти истеричным. Они смеялись не потому, что шутка была смешной. Они смеялись потому, что кто-то посмел сказать то, что они думали. Кто-то посмел нарушить правила. И это было для них глотком свежего воздуха в этом душном подвале под названием «лицей».       Да, я был остр на язык, когда мне грубили. Да и сейчас, спустя годы, кажется, ничего не поменялось. Может, это единственное, что осталось от того парня, который когда-то мог дать сдачи любому обидчику.       Лицо училки побагровело. На шее вздулись жилы. Она открыла рот, но звук появился не сразу. Секунда тишины и потом взрыв.       — А ну вон из класса! — завизжала она, брызгая слюной. Капли попали на первую парту, и сидевшая там девочка брезгливо отодвинулась. — Ты позоришь школу! Позоришь! Марш к директору с родителями! Хотя... — она сделала паузу, и на ее губах расцвела гадкая, торжествующая улыбка. Такая улыбка бывает у человека, который нашел у противника слабое место и собирается туда ударить. — Я знаю, что отца у тебя нет. Значит, просто ты не отделаешься.       В глазах потемнело. Буквально. Мир сузился до маленькой точки, и в этой точке была только она — с ее улыбкой, с ее указкой, с ее словами. Только тогда я испытал ее и все видели как в моих глазах проснулась чистая ненависть, я не думал о последствиях, делая легкий разминочный размах рукой приподнимаясь со стула и направляясь в ее сторону, парни сидящие рядом уже начали доставать телефоны чтобы заснять происходящее, только Лена поняв к чему идет схватила меня обеими руками и тянула обратно за парту. Она меня остановила, но не закрыла рот.       — Да вы аху... ---       Я в кабинете директора. Справа от меня — мать. Ее лицо почти ничем не отличается от того выражения, что было на том злополучном застолье. Стыд. Усталость. Какая-то застывшая, окаменевшая боль. Она выслушивала самую заезженную цитату про трудного ребенка на свете. Но тут, в этом кабинете с запахом старой мебели и казенных духов, она звучала как глупое нравоучения.       Кабинет директора был большой, с высокими потолками и тяжелыми шторами. На стенах дипломы, грамоты, фотографии выпусков. На столе идеальный порядок: стопка бумаг, стакан с ручками, лампа с зеленым абажуром. И директриса немолодая женщина в очках с тонкой золотой оправой, которая сидела в кожаном кресле и смотрела на нас с высоты своего положения. Буквально и фигурально.       — Алла Валерьевна, ваш сын — самый сильный по успеваемости ученик в классе, и мы не будем его исключать за поведение, мы уже не раз наблюдали за такими выходками и они могут нанести вред нашему учебному заведению — директриса говорила медленно, смакуя каждое слово. Очки в тонкой оправе поблескивали, скрывая выражение глаз. — Но поймите, его поведение может привести к тому, что одноклассники начнут так же своевольничать. И все же... мат в сторону учителя. Это абсолютно неприемлемо со стороны ученика. На этот раз мы сделаем исключение. Но впредь мы можем вашего сына поставить на учет.       «Да она издевается надо мной», — подумал я, глядя в ее холодные, рыбьи глаза. По ним было понятно: она не знала что было на самом деле, и пересказывает слова обиженки учителя. Мама молча кивала головой, как фарфоровая кукла, и молчала. Молчала всю дорогу домой.       А дома началось это.       Хлопок входной двери. Тишина. Мать стояла в коридоре, не снимая пальто, и смотрела на меня. Взгляд был тяжелым, липким.       — Разве я тебя плохо воспитываю? — ее голос дрожал, но не от слабости. От злости. — Почему все дети нормально общаются между собой и с учителями, а ты всем только огрызаешься? Знаешь, что говорят родители, когда смотрят на тебя? «Какой у вас сын хорошенький». До тех пор, пока ты свой рот не открываешь!       — Но, мам...       — Заткнись! — ее крик ударил по ушам, словно пощечина. — Взрослые сейчас говорят! Ты не понимаешь, что за твои эти чертовы переговоры ты столько проблем на свою голову наберешь? Да ты умен, но тебя ни во что ставить не будут! Ты никому не будешь нужен!       — Но они мне грубили, — мой голос прозвучал тихо. Жалко.       — И что? Прими это. Они старше, они знают больше тебя. Они повидали таких, как ты, тысячами. — Она сделала шаг ко мне. Ее лицо было совсем близко. Я видел каждую морщинку, каждый лопнувший сосудик в белке глаза. — И плевать на оценки. Рано или поздно тебя такими темпами вышвырнут отсюда. И что мне делать? Предлагаешь тебя без образования тянуть? Я думала, ты моя гордость. Солнышко мое ненаглядное. А ты просто решил погубить не только свое будущее, но и мое.       Что-то внутри меня лопнуло. Тонкая нить, на которой держалось мое терпение, порвалась с тихим звоном.       — Иди знаешь куда? — слова полились сами, горячие, ядовитые. — Почему моя жизнь полностью зависит от тебя? Я и так всю свою жизнь пытаюсь только тебе угодить! Учусь идеально, нет плохих знакомых, тебе помогаю. У меня своей личной жизни абсолютно нет. Ты же знаешь что у меня нету друзей, как думаешь почему? Потому что каждый и каждый день я думал только о том чтобы ты гордилась мной. Но нет. Я никому и так не нужен если во мне ты видишь только свое будущее, а не сына. Может быть я такой потому что только ты меня могла так воспитать. Ну нет я же делаю слишком мало для своей любимой ма-мо-чки. А тебе нужно еще, еще, еще! Пошла нахрен! Я просто уйду...       Я не успел договорить.       В порыве эмоций я сделал шаг вперед и мир остановился. Острая, обжигающая боль разорвала нижнюю губу. Звук пощечины был звонким и громким, словно треск ломающейся ветки. Голова дернулась в сторону. Во рту появился соленый, металлический привкус.       Я замер. Стоял на месте, не в силах пошевелиться. В ушах звенело. Перед глазами все плыло. Я хотел что то сказать, но смотрел в пол и видел, как на старый линолеум падают капли. Кап. Они разбивались о поверхность, расползаясь маленькими алыми кляксами. Кап.       Кровь текла по подбородку, капала на воротник рубашки. Я пытался сдержать слезы, но они уже жгли глаза изнутри, смешиваясь с кровью в уголках губ.       Мать стояла напротив. Ее ладонь все еще была поднята в воздухе. Она смотрела на меня и в ее глазах не было ни раскаяния, ни ужаса от содеянного. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость.       — В угол, и чтобы больше такого я здесь не слышала в этом доме.       Я медленно развернулся и пошел в угол. Ноги были ватными. Каждый шаг давался с трудом. Я встал лицом к стене — старая побелка, трещина, идущая от потолка до пола, — и замер. Кровь все еще капала на пол. Тишина в квартире была такой глубокой, что я слышал, как на кухне капает вода из крана.       Кап. Кап. Кап.       А я стоял и пачкал пол своей кровью, чувствуя, как вместе с ней из меня вытекает что-то еще. Что-то, чему я не знал названия. Может, вера в то, что меня можно понять. Может, надежда на то, что мать когда-нибудь будет на моей стороне. Может, последние остатки детства.       Я стоял в углу и смотрел на трещину в стене. Она была похожа на мою жизнь тонкая, извилистая, ведущая в никуда. За окном темнело. Где-то лаяла собака. Где-то смеялись дети. А я стоял и думал.       И самое страшное было не в боли. Не в крови и не в унижении.       Самое страшное было в том, что я понимал: завтра я встану в шесть утра. Снова съем ее яичницу. Снова поеду в автобусе. Снова буду сидеть в классе. Снова буду молчать. Как будто ничего не было.       И никто никогда не узнает, что я чувствовал в этот момент. Никто никогда не спросит. Потому что это моя жизнь. И она не для кого не имеет значения.