Beautiful Darkness

      Скучный день. Серый, промозглый, из тех, что сливаются в один бесконечный, унылый поток. Погода на улице просто ужасная: небо затянуто тяжелыми, свинцовыми тучами, моросит противный, мелкий дождь. Капли стекают по стеклу, оставляя кривые, извилистые дорожки, и в комнате царит полумрак, даже днем. Я сижу в своей берлоге, в полном, абсолютном беспорядке. Но это мой беспорядок. Мой хаос, в котором я ориентируюсь с закрытыми глазами.       Вещи раскиданы повсюду. Носки валяются на полу — один у двери, другой застрял между стеной и кроватью, третий, кажется, каким-то чудом висит на люстре, зацепившись за плафон. Как он туда попал? Я даже не помнил. Наверное, закинул в приступе лени или злости. Комод завален огромным количеством вещей, которые я бы в жизни не стал перекладывать: старые тетради с недописанными домашками, сломанные наушники, у которых работало только одно ухо, зарядки от давно потерянных телефонов, фантики от конфет, съеденных ещё в прошлом месяце. Рабочее место просто завалено бумагами, черновиками с какими-то расчетами и скомканными в плотные шарики листами результат творческих мук и бессонных ночей. Но мне так удобно. Я знаю, где что лежит. Это моя система. Да, она выглядит как последствия торнадо, но я в ней живу. И она работает.       С чем моя мать, очевидно, была категорически против.       Она не понимала этого хаоса. Для неё порядок был синонимом контроля. Если вещи разбросаны — значит, жизнь выходит из-под контроля. Значит, нужно срочно всё исправить. Навести порядок. Взять ситуацию в свои руки. Она жила по этому принципу всю жизнь, и он не подводил её. По крайней мере, она так думала.       И в один из этих ничем не примечательных, серых дней она все же решила перейти в наступление. Дверь распахнулась без стука она никогда не стучала, это была её территория, её квартира, её правила. В комнату ворвался запах кухни: жареного лука, подгоревшего масла, чего-то кипящего в кастрюле. И она сама. Руки в бока, брови нахмурены, в глазах — праведный гнев.       — Да ты вообще обалдел! Как так можно? В комнате срач! Тут даже находиться противно!       Я даже не пошевелился. Продолжал лежать на кровати и смотреть в потолок, изучая трещину в побелке, которая шла от угла к люстре. Она была похожа на русло пересохшей реки. Или на шрам.       — Не знаю, мне комфортно, — съязвил я, не поворачивая головы.       Мать явно не ожидала такого равнодушия. Я буквально спиной чувствовал, как она замерла на секунду. Наверное, переваривала. Наверное, решала, как действовать дальше. Она не привыкла к тому, что её слова не имеют эффекта. Что я не вскакиваю с кровати и не начинаю извиняться. Что мне плевать.       А потом она что-то решила про себя. Я услышал, как она тяжело вздохнула — и начала действовать. Схватила стопку книг с моего стола и свалила их на пол. Сгребла бумаги. Сдёрнула носки с люстры.       — И что ты делаешь? Ты же знаешь, если ты их уберёшь, я их хрен найду!       — Я навожу порядок! — отчеканила она, не прекращая своего занятия.       — Так для меня это беспорядок!       Она меня даже не слушала. В её голове уже сложилась картина — идеальная, стерильная комната, где каждая вещь на своём месте. Она уже себе что-то накрутила, во что сама свято верит, и обратного пути не будет. Это как поезд, который сошёл с рельсов и несётся под откос. Мать невозможно было остановить, когда она входила в этот режим. Режим «я знаю, как лучше». Режим «ты ещё маленький и ничего не понимаешь». Режим «я делаю это ради тебя».       Я мог спокойно выйти из комнаты на каких-то пятьдесят минут — уйти в магазин, погулять во дворе, просто посидеть на лавочке, — а вернувшись, увидеть просто потрясающе пустую, стерильную комнату. Ни одной лишней вещи. Ни одной пылинки. Полы вымыты, поверхности протёрты, всё разложено по каким-то неведомым мне категориям. Для меня это ощущается противно. Физически неуютно. Как будто я нахожусь не в своей комнате, а в больничной палате. Я не могу сидеть, когда вокруг столько свободного, гулкого пространства. И чтобы взять свою любимую вещь — ту самую футболку, в которой так удобно спать, — нужно копаться где-то в недрах шкафа и молиться, чтобы мать за моей спиной её просто не выкинула.       А то бывали дни. Иду я мимо мусорного контейнера, что стоит напротив нашего дома, и вижу — до боли знакомые кроссовки. Те самые, которые я носил в прошлом году, разношенные, удобные, с лопнувшей по шву подошвой, но бесконечно родные. Они лежали прямо на куче пакетов, как будто их специально выставили напоказ. Оказывается, они мне «больше не нравятся». Да, именно мне. Мать просто решила, что раз на улице минус пятнадцать и я не надеваю летние кроссовки, значит, они мне разонравились. Логика? Не, не слышал. Но это её психология. Её способ контролировать мир. Если вещь не используется прямо сейчас — она не нужна. Если я не ношу кроссовки зимой — значит, они мне не нравятся. Глупо. Но это логика, которую мне не дано постичь.       Мне иногда сложно понимать свою маму. Она много прошла в своей жизни, и этот опыт, прямо скажем, не был самым счастливым. О прожитом она, наверное, не жалеет — по крайней мере, никогда не говорит об этом вслух. Но я вижу. Вижу по её глазам, когда она смотрит в окно на дождь. Вижу по тому, как она вздыхает, перебирая старые фотографии в потрёпанном альбоме. Она никогда не рассказывала мне всего. Я собирал её историю по кусочкам — из случайных фраз, обронённых за ужином, из рассказов тёток на семейных застольях, из её редких, скупых признаний, когда она была в хорошем настроении или, наоборот, слишком уставшей, чтобы держать оборону.       Детство её прошло достаточно тяжело. Семья хоть и была полной — отец, мать, — но всё же она имела ещё четырёх младших братьев и сестёр. Четыре рта. Четыре пары рук, которые вечно что-то хватали, ломали, теряли. И она была самой старшей. Это не просто статус. Это невыносимый труд. Невидимый, неоплачиваемый, неблагодарный. Это те ощущения, когда в двенадцать лет ты уже заменяешь младшим мать. Денег на детский сад не было — зарплаты отца едва хватало на еду, — а то, что старшая дочь учится, её мать не волновало. Семья — вот что главное. Семья — это святое. А старшая сестра — это бесплатная рабочая сила.       И на таких побегушках она прожила всё своё детство.       Она решала проблемы братьев, которые что-то не поделили с местными во дворе, — шла разбираться с обидчиками, таща за руку ревущего пацана, вся в слезах и соплях. Она находила потерянную шапку младшей сестрёнки, обшаривая все кусты и подъезды в округе, пока та стояла и ревела у двери. Или шила новую из старых обрезков, если старая терялась безвозвратно, — иначе мать прибила бы только старшую за то, что не углядела. А когда одна из сестёр забеременела в старших классах — весело, да? Забеременела сестра, а втык получила старшая. Да такой, что мать не выпускала их из дома неделями. Крики. Скандалы. Слёзы. «Ты должна была за ней следить! Ты! Ты старшая!» Как я помню из маминых рассказов, эту проблему в итоге решил отец — он нашёл врачей, договорился, всё уладил. Но осадочек, как говорится, остался. Глубокий. Липкий. На всю жизнь.       — Почему ты мне это рассказываешь? — спросил я однажды, когда она в редком порыве откровенности поделилась очередной историей.       — Чтобы ты понимал, — ответила она. — Чтобы ты знал, что жизнь не сахар. И что никто тебе ничего не должен.       — Но при чём здесь я? Ты на меня злишься за то, что случилось с тобой?       — Я не злюсь. Я просто хочу, чтобы ты был готов. Чтобы ты не витал в облаках. Мечты разбиваются, Марк. Всегда разбиваются.       Она говорила это с такой горечью, что я не нашёлся, что ответить.       Но моя мать не отчаивалась. Даже с таким графиком жизни, с этой вечной гонкой и ответственностью за всех, у неё были свои друзья, свои увлечения, свои истории, которые можно было бы рассказывать до посинения. Например, она была лидером сборной города по плаванию. Вода была её стихией. Единственным местом, где она чувствовала себя свободной. В бассейне, под мерный плеск воды и гулкие крики тренера, она забывала обо всём. О младших. О матери. О вечной усталости. Она поставила время кандидата в мастера спорта в своём юном подростковом возрасте и имела все возможности, все задатки, чтобы стать профессионалом. Чтобы вырваться из этой серой, беспросветной жизни. Чтобы увидеть мир, о котором она так мечтала.       Но дома состоялся один диалог. Короткий. Убийственный.       Она вбежала на кухню, запыхавшаяся, с горящими глазами, ещё пахнущая хлоркой после тренировки.       — Мам, мам! Нашу команду пригласили на соревнования в Москву! Говорят, у меня там хорошие шансы на победу. А если меня заметят, я попаду к лучшим тренерам и буду путешествовать по миру, как я и мечтала! Ты рада, мам?       Молчание. Задумчивое, тяжёлое молчание. Тот момент, когда тишина говорит громче любой фразы. Мать сидела за кухонным столом, перебирая какие-то бумаги, счета, квитанции, и даже не подняла головы. Её пальцы, сухие и потрескавшиеся от работы, продолжали перекладывать листки.       — Мам... Я же увижу мир... — голос дрогнул. Надежда начала гаснуть.       — Ты же понимаешь, — голос матери был сухим, как осенний лист. — Ты не маленькая, чтобы об этом мечтать. Тебе нужны деньги на поездку в Москву. И там тебя тренировать за бесплатно никто не будет. Денег у меня нет. У меня самой проблемы, мне нужно ещё поднять своих детей на ноги. И ты мне в этом нужна. Посмотри, ты уже взрослая. Забудь о детских переживаниях и начни жить по-взрослому.       Боль. Съедающая изнутри, острая, как осколок стекла, застрявший в сердце. Она стояла посреди кухни и чувствовала, как внутри всё обрывается. Все мечты, все надежды — всё летит в пропасть. Она хотела сказать всё, что у неё лежало на душе. Хотела кричать, плакать, умолять. Хотела сказать: «Ты не понимаешь! Это мой шанс! Единственный!» Но она слишком сильно любила свою мать и понимала, что её слова разобьют эту хрупкую иллюзию семьи, которая и так держалась на честном слове. Она просто встала и вышла на улицу.       И в парке, на той самой качели, где годы спустя я думал что встретил свою судьбу, моя мама полностью изменила свою. Она сидела и рыдала. Не скрывая боли, не стесняясь прохожих. Так сильно, что взрослые тёти оборачивались. Дети показывали пальцами. А ей было плевать. Это был искренний зов о помощи, который никто не услышал. Она ничего не могла в себе сломать. Не могла пойти против семьи. Против матери. Против этого дурацкого чувства долга, которое вбили в неё с детства.       Это любовь? Эти чувства должен испытывать человек вместе с любовью? Как я ненавижу это слово. Из-за своей любви к семье ты ломаешь собственное будущее и погружаешься в эту тупую, ненужную, убивающую рутину. Разве так должно быть? Разве любовь — это про жертву? Про отказ от себя?       Это сломало её в тот день. Я думаю, она так и не оправилась. Просто научилась жить с этим. Как живут с хронической болью — привыкаешь, но она никуда не уходит.       После окончания восьмого класса она поступила в колледж. Но не просто в случайный, а туда, где была самая высокая стипендия. Рациональный выбор. Взрослый выбор. Колледж подразумевал учёбу и работу одновременно. Она работала на заводе. Двенадцать часов каждый божий день стояла у станка, вдыхая запах машинного масла и раскалённого металла. В ушах стоял непрерывный грохот, от которого к вечеру раскалывалась голова. Руки покрывались мозолями и мелкими ожогами. И всё это для того, чтобы принести домой пятьдесят рублей, когда сама мать зарабатывала около тридцати. И ещё бесконечные подработки: где-то полы помыть, где-то забор покрасить, где-то огород вскопать. До тех пор, пока неплохо платили, она устраивалась и, забив на свою личную жизнь, работала, работала, работала.       — И тебе не было обидно? — спросил я однажды.       — А что толку обижаться? — пожала она плечами. — Надо было жить. Надо было помогать. Кто, если не я?       — Но ведь ты могла уехать. Могла стать, той о ком мечтала. Могла увидеть мир.       — Могла, — она горько усмехнулась. — И что теперь об этом говорить? Что было, то прошло.       И я не знаю. Хочется её пожалеть. Но она сама выбрала этот путь. Никто не держал её силой. Это был её выбор — принести себя в жертву семье. Хотя... был ли это выбор? Или ей просто не оставили выбора? Можно ли считать выбором то, что ты делаешь под давлением? Под гнётом обстоятельств? Я не знаю. И чем больше я думаю об этом, тем сложнее найти ответ.       Когда последний ребёнок в семье упорхнул из гнезда, в родительском доме остались только мать и старшая дочь. Две женщины под одной крышей. Тишина. Пустота. Никто больше не кричал, никто не требовал внимания, никто не терял шапки и не дрался во дворе. Но привычка заботиться о ком-то уже въелась в кровь. И мать осталась с бабушкой — потому что «кто же ещё о ней позаботится?».       А личная жизнь? Да, бывали, как мне тёти рассказывали, к ней подкатывали — и богатые дядьки на дорогих машинах, и даже воры в законе с золотыми печатками. Характер у неё был бойкий, острый язык, независимый взгляд — это привлекало. Мужчины любят таких. Любят вызов. Любят огонь. Но она боялась. Она находила в себе тысячи отмазок и причин, чтобы оставаться одной. «Не сейчас». «Не тот». «Мне нужно помогать маме». «Он недостаточно серьёзен». «Он слишком легкомысленный». «Он меня бросит». «Я не готова».       — А почему ты вообще боялась? — спросил я однажды.       — Боялась ошибиться, — сказала она. — Боялась, что выберу не того. Боялась, что меня обманут. Лучше быть одной, чем с кем попало.       До встречи с отцом.       Посиделки у подружек. Крошечная кухня в хрущёвке, сигаретный дым, дешёвое вино в гранёных стаканах. Три женщины, три судьбы, три уставших лица в тусклом свете лампочки без абажура.       — Девочки, меня тут позвали на день рождения и сказали, что можно позвать ещё кого угодно. Хотите пойти со мной? Говорят, там будет весело.       — А кто празднует-то? — спросила одна.       — Да какая разница? — махнула рукой другая. — Весело же будет. Пойдём.       Они народ был не скромный. Им предложили — они сразу дали добро. Нацепили лучшие наряды: платья, сшитые своими руками, единственные туфли на выход, мамины бусы. Красились второпях, смеясь и подкалывая друг друга. А праздник-то был не обычного человека. Это они поняли, когда зашли в роскошный ресторан с белоснежными скатертями и хрустальными люстрами. Высокие потолки. Живая музыка. Официанты в белых перчатках. Всё было одеты прилично, дорого. На девочках были их лучшие наряды, но они всё равно чувствовали себя чужими на этом празднике жизни. Как будто попали в параллельную вселенную, где всё по-другому. Где люди не считают копейки до зарплаты. Где смеются над другими шутками. Где даже воздух пахнет иначе — духами, дорогим алкоголем и деньгами.       — Ничего себе, — прошептала одна из подруг. — Вот это мы попали.       — Не дрейфь, — ответила мама. — Мы ничем не хуже.       Первое, что привлекло внимание, — стол. Еды было настолько много, и она была такой разнообразной, что казалось, каждый житель города планировал здесь праздновать. Икра — чёрная и красная — в хрустальных вазочках. Буженина, нарезанная тончайшими ломтиками. Салаты, украшенные зеленью и цветами из овощей. Фрукты, о которых они только в книжках читали, — какие-то манго, папайя, маракуйя. Всё сверкало, переливалось, пахло.       — Ты посмотри на это, — шепнула подруга. — Я половины названий не знаю.       — Бери что нравится, — сказала мама. — Мы пришли веселиться.       Все начали знакомиться, сели за стол, потекли бесконечные, никому не интересные тосты. «За здоровье!», «За любовь!», «За успех!». Все ждали танцев, конкурсов, где можно сблизиться с кем-нибудь, или хотя бы перекура.       И в один момент на танцполе было мало людей. Кто-то отправился курить на улицу, кто-то уже уехал, а кто-то явно перебрал алкоголя и клевал носом за столом. Вдруг заиграл медляк — тягучая, сладкая мелодия. И мою маму пригласил парнишка.       «Как сейчас помню, этот танец для меня длился будто вечность. Я забыла обо всём, что гложило моё сердце. Я наконец-то начала думать только о себе и о том, как мне хорошо», — говорила она, и в её голосе звучала такая щемящая ностальгия, что у меня сжималось сердце. Я редко видел её такой — мягкой, уязвимой, почти счастливой от воспоминаний.       А он был не промах. Всё ближе и ближе подходил к ней, заигрывал, шептал что-то на ухо. Его руки скользили по её талии. То ли алкоголь ударил ему в голову, то ли что-то ещё. Мама потом рассказывала мне этот момент с такой интонацией, будто сама до сих пор не верила, что это случилось с ней. Она вообще редко говорила об отце. Но когда говорила голос менялся. Становился мягче. Тише. Как будто она боялась спугнуть воспоминание.       — Он подошёл ко мне, когда я стояла у бара, — рассказывала она однажды вечером, помешивая чай. — Я даже не заметила, как он оказался рядом. Просто повернула голову — а он уже тут. Смотрит. Улыбается.              — И что ты почувствовала?       — Испугалась, — она усмехнулась. — У него был такой взгляд... будто он уже всё про меня знал. Смотрю а парнишка то ниже меня ростом, но такой милашка. Это пугало. И одновременно тянуло. — Голубые глаза — первое, что зацепило её, потом рассказывала она мне. Глаза, в которых отражался свет люстр, глаза, в которых можно было утонуть. Он улыбнулся — открыто, беззащитно, как ребёнок. И она согласилась.       Танец начался не сразу. Сначала был разговор. Короткий, ни к чему не обязывающий. Он спросил, как её зовут. Она ответила. Он спросил, нравится ли ей вечер. Она пожала плечами. Он засмеялся и сказал: «Обычно? А по-моему, ты самая красивая здесь». Мама фыркнула — она терпеть не могла дешёвых комплиментов. Но он сказал это так просто, без наигранности, что она не нашлась, что ответить.       А потом заиграла музыка. Медленная. Тягучая. Какая-то старая песня, которую крутили по радио в те годы. Он протянул руку — открытой ладонью вверх, как будто просил, а не требовал. И она вложила свою ладонь в его. Сама не поняла, почему. Просто вложила и всё.       — Рука у него была тёплая, — вспоминала она. — Очень тёплая. И сухая. Он держал меня крепко, но не сжимал. Знаешь, есть такие люди, которые хватают тебя, как будто ты их собственность. А он... он держал так, будто я могла улететь в любую секунду. И он боялся меня отпустить.       Они двигались медленно, почти не сдвигаясь с места. Вокруг кружились другие пары, кто-то смеялся, кто-то ронял бокалы. Но мама ничего не замечала. Она смотрела на него — на его голубые глаза, которые в полумраке танцпола казались почти прозрачными. Он смотрел на неё в ответ. И молчал. Просто молчал и улыбался. И эта улыбка — не наглая, не самодовольная, а какая-то по-детски открытая — обезоруживала.              — Ты чего молчишь? — спросила она, чтобы хоть как-то нарушить тишину.       — А что мне говорить? — ответил он. — Тут и так всё понятно.       — Что тебе понятно?       — Что ты мне нравишься. Что я хочу с тобой танцевать и что ты тоже это чувствуешь, но боишься мне признаться.       — Много ты о себе думаешь.       — Может быть, — он снова улыбнулся. — Но ты же не уходишь.       И правда она не уходила. Хотя могла бы. Никто не держал её силой. Никто не принуждал. Но что-то внутри неё — то ли усталость, то ли желание хоть раз в жизни поддаться моменту не давало развернуться и уйти.              Он наклонился ближе. Его дыхание коснулось её уха — тёплое, чуть сладковатое от шампанского. Она почувствовала запах его одеколона — что-то древесное, с горьковатой ноткой. Он начал шептать. Что именно — она не запомнила. Какие-то глупости. Что она невероятная. Что он не может отвести глаз. Что весь этот вечер он смотрел только на неё. Она понимала, что это, скорее всего, просто слова. Что он, наверное, говорит их каждой. Но в тот момент ей было всё равно.       Его руки скользнули по её талии — сначала робко, едва касаясь ткани платья. Потом увереннее. Он притянул её чуть ближе. Она не сопротивлялась. Наоборот — сама подалась вперёд, сокращая расстояние. Их тела соприкоснулись. Она чувствовала тепло его груди через тонкую ткань рубашки. Чувствовала, как бьётся его сердце — часто, неровно, совсем не так спокойно, как он пытался выглядеть.       — Ты волнуешься, — сказала она.       — Немного, — признался он. — А ты?       — Тоже.       — Это хорошо. Значит, тебе не всё равно.       Она хотела ответить что-то колкое, но не успела. В этот момент он наклонился и поцеловал её. Не в губы, в шею. Легко, почти невесомо. У неё перехватило дыхание. По телу пробежала дрожь от макушки до пяток. Она замерла, не зная, что делать. Оттолкнуть? Прижать ближе? Ударить?       Она не сделала ничего. Просто закрыла глаза и позволила этому случиться.       — Я тогда подумала: «А, плевать», — рассказывала она мне позже. — В кои-то веки отдохну. В кои-то веки не думаю не о чем. Не просчитывать наперёд. Не бояться. Просто... быть.               То ли алкоголь ударил ему в голову, то ли что-то ещё. Но что я знаю точно: следующим утром она проснулась у него дома. В чужой постели, с чужими запахами, в чужой квартире, с чужаком, который спал рядом, безмятежно посапывая. Как это было, не рассказал никто. Да и вам, я думаю, не нужно. Это их история. Их тайна. Их начало.       Она любила его. Любила отчаянно, слепо, как умеют любить только те, кто долго был лишён любви. Кто годами копил эту нерастраченную нежность и наконец нашёл, на кого её выплеснуть. Она прощала ему всё. Долгие отлучки. Странных друзей. Запах чужих духов на рубашках.       — Он же тебя обманывал, — сказал я однажды, когда она в очередной раз рассказывала о нём.       — Я знаю, — тихо ответила она. — Но я любила его. Разве этого недостаточно?       Он был настолько неусидчивым, что даже странно. На вид такой скромняшка, тихоня — голубые глаза, мягкая и хитрая улыбка, тихий голос. А веселиться и заводить друзей — как по щелчку. Он не мог сидеть в одиночестве. Ему постоянно нужны были люди. Шум. Движение. Он всегда находил кого-нибудь, с кем можно поговорить, выпить, посмеяться. И, очевидно, не всегда это были парни.       Он изменял. Да так часто, что мать просто выгнала его из дома. Именно тогда, когда я появился на свет. Представляете? Родился ребёнок — и в тот же год она выгоняет его отца. Говорят, это была безобразная сцена. Крики. Слёзы. Разбитая посуда. Она швыряла в него всё, что попадалось под руку. А он стоял и молчал. Просто стоял и молчал. И в этом молчании было больше правды, чем во всех его словах.       И внушала мне всю жизнь, что он просто неблагодарная скотина, которая бросила её с ребёнком на руках. «Твой отец — подлец. Он нас бросил. Ему было плевать». Но на самом деле, когда он узнал, что моя мама беременна, он начал копить деньги. Выходил на работу в выходные, брал сверхурочные, делал всё, чтобы заработать и отложить на будущее. На нас. На меня. Я узнал это случайно — от тёти, которая проговорилась за столом. Мать тогда побледнела и сменила тему.       — Почему ты мне не рассказывала? — спросил я её потом.       — А зачем? — ответила она. — Чтобы ты его простил? Чтобы побежал к нему? Он всё равно нас бросил. Какая разница, что он там делал? Разве деньги заменяют присутствие?       Но мать думала, что он копит на ещё большие пьянки. Видела только то, что хотела видеть. Или то, что ей было удобнее видеть. Потому что простить — сложно. А ненавидеть — легко.       Он пытался дозвониться до меня. Но слышал в трубке только её простое и холодное «Привет», которое прямо-таки сочилось недоверием. «Да. Нормально. Нет, он занят. Нет, не может подойти». И я, подражая ей, отвечал так же. Хотя всё же пытался с ним говорить. Украдкой. Когда матери не было дома. Короткие, скомканные разговоры, в которых мы оба не знали, что сказать друг другу.       — Как у тебя дела, сынок?       — Нормально.       — Учишься?       — Да.       — Это хорошо. Я... я рад. Может, увидимся как-нибудь?       — Может быть.       И тишина в трубке. Тишина, в которой было больше несказанного, чем во всех словах мира. Может, если мне хватит сил, я расскажу о нём позже. Но не сейчас. Единственное, что он был не так уж и прост, ведь у него была уверенная крыша из связей.       После моего рождения мама устроилась учителем. Вернулась к тому, с чего когда-то начинала, — к детям. И отработала лучшие годы своей жизни, вдалбливая знания бешеным и отбитым школьникам, которые ещё не видели света. Она приходила домой выжатая, как лимон, садилась на кухне и молча смотрела в одну точку. Иногда плакала — тихо, беззвучно, чтобы я не слышал. Но я слышал.       Нет, я не хочу её оградить от критики. Она тоже создала много проблем и допустила, как мне кажется, просто огромное количество ошибок. Она была жёсткой, требовательной, часто несправедливой. Она душила меня своей опекой и одновременно отталкивала своей холодностью. Она могла накричать за немытую тарелку, а через минуту обнять и сказать, что я её солнышко. И эта двойственность сводила меня с ума. Я никогда не знал, какая мама встретит меня сегодня. Добрая или злая. Тёплая или ледяная.       Но всё же она дала мне эту жизнь. И с этим я поспорить не могу. Она кормила меня, одевала, покупала учебники. Она не пила, как некоторые. Не бросила меня, как отец. Она просто... не умела по-другому. Её не научили. У неё не было примера.       И когда я думаю об этом, злость отступает. Остаётся только жалость. И что-то похожее на понимание.       Если бы не она, я бы не рассказывал вам эту историю. Я бы не сидел сейчас здесь, не вспоминал бы всё это, не пытался бы разобраться в себе. В ней. В нас. В том, что сделало меня таким, какой я есть. Так что я буду пытаться принять её такой, какая она есть. Со всеми её шрамами, страхами и ошибками. С её криками и молчанием. С её любовью, которая не умела выражаться иначе, кроме как через контроль и тревогу.       Потому что она — моя мать. И я люблю её. Даже когда ненавижу. Даже когда хочу сбежать из дома и никогда не возвращаться. Даже когда её голос выводит меня из себя. Где-то там, под слоями обиды и раздражения, есть любовь. Просто она спрятана глубоко. И мне всё ещё трудно до неё добраться.       За окном продолжал моросить дождь. Капли стучали по подоконнику — размеренно, монотонно, как метроном. Я смотрел в потолок и думал о ней. О её несбывшихся мечтах. О её сломанной судьбе. О её жертве, которую никто не оценил. И впервые за долгое время почувствовал что-то, кроме пустоты.       Жалость. Понимание. Грусть.       И тихую, почти незаметную благодарность за то, что она у меня есть.