Beautiful Darkness

      Обычный, ничем не примечательный день. Один из тех, что стираются из памяти, стоит только закрыть глаза. Но этот я запомнил. Наступили выходные после очередной, выматывающей школьной недели — пять дней душных классов, скрипа мела по доске и бесконечного тиканья часов, которое, казалось, издевается надо мной. Чертов, 10 класс. И я решил поехать в свой родной двор. Туда, где прошло мое детство. Туда, где каждая трещина в асфальте была мне знакома. Обдумать все то, что произошло дома. И хотя бы ненадолго отвлечься.       Хотя я понимал: своим шрамом на щеке — свежим, розовым, еще чуть припухшим я точно привлеку ненужное мне внимание. Будут вопросы, взгляды. Шепот за спиной. «Что с ним?», «Кто его так?», «Подрался?». Придумаю что-нибудь потом. На ходу сочиню историю. Я умел врать, когда нужно. Особенно когда правда была слишком горькой, чтобы ее произносить вслух.       В окне автобуса проплывали знакомые пейзажи. Серые панельные дома с облупившейся краской, чахлые деревья, высаженные еще при моем рождении, парки, где мы гуляли с матерью в редкие моменты ее хорошего настроения. И так много людей. Они двигались по тротуарам, переходили дороги, стояли на остановках и, казалось, сами не знали, куда и зачем идут. Просто плыли по течению, как осенние листья в луже. Я смотрел на них через грязное стекло и чувствовал странное родство. Я был таким же. Листом, который несет ветер.       — Остановите у этой остановки! — крикнул я водителю и, схватив рюкзак, выпрыгнул из душного чрева автобуса.       Остановка та же. Старенькая, но родная. Ее вроде планировали ремонтировать — ходили слухи, что к какому-то празднику обновят все остановки в районе. Но, как обычно, дальше слухов дело не пошло. Хоть она и была когда-то белого цвета, сейчас пыль толстым серым слоем осела на ее стенах, а сломанные куски пластикового покрытия, обнажавшие ржавый металлический каркас, говорили о том, что она далеко не свежая. Родная, но потрепанная жизнью. Как и я.       Тот самый магазин цветов напротив. Маленький, круглосуточный, с вечно горящей неоновой вывеской, у которой перегорела буква «Ц». «Веты». Все посещают его только на Восьмое марта или чей-нибудь день рождения, в остальное время он стоит пустой, и продавщица лениво листает журнал за стеклянной витриной. Да и самая обычная забегаловка была тут — шашлычная «У Ашота», откуда даже сейчас, в середине дня, тянуло сильными, пьянящими порывами запаха свежего шашлыка, жареного лука и специй. Чувствуя этот запах, я понимал: я на месте. Он уже стал для меня в кои-то веки родным. Запах дома. Запах детства.       Идя к своему двору, чтобы передать привет бабуле, я проходил мимо гаражей. Тех самых, ржавых, с облупившейся краской, исписанных корявыми граффити и признаниями в любви. Еще недавно я бегал здесь как ненормальный, залезал на крыши, прыгал с одной на другую, пытаясь показать свою крутость и смелость. Или я хотел кого-то впечатлить? Мальчишек во дворе? Себя самого? Мало ли. Сейчас эти гаражи казались мне маленькими, жалкими, совсем не такими высокими, как в детстве. Я вырос. А они нет.       И все же путь до бабушкиного подъезда был слишком коротким. Я не успел подготовиться. Не успел придумать, что скажу. Подойдя к знакомой, обшарпанной двери, я боялся набирать уже до автоматизма знакомые кнопки домофона. Цифры въелись в память намертво. Два. Семь. Один. Вызов. Я не знал, как она отреагирует. Будет ли она винить в этом мою маму? Она и так с ней строга, а тут еще я дров подкину со своим шрамом. «Ну будь, как будет», — пронеслось в голове. Я нажал.       Звонок. Длинный, пронзительный.       — Алло, кто там? — голос бабули, чуть хрипловатый, но такой родной, пробился сквозь треск динамика.       — Это я, бабуль.       — О-о-о, внучок! Я тебе всегда рада, проходи! — и тут же раздалось короткое «тинь-тинь», и тяжелая металлическая дверь с глухим щелчком открылась.       Я взялся за холодную, шершавую ручку, потянул на себя и шагнул в темноту подъезда. Запах ударил в нос — сырость, кошки, старая штукатурка, и где-то на втором этаже отчетливо пахло жареной картошкой.       Поднимаюсь на третий этаж. Дверь уже приоткрыта. Бабуля стоит на пороге — маленькая, сухонькая, в своем неизменном цветастом халате и с бигуди в седых волосах. Я, не разуваясь, сразу иду ее обнимать. Прижимаю к себе, чувствую тепло ее тела, запах ванильных духов и чего-то неуловимо домашнего, кухонного.       — Ух ты, как неожиданно! У меня же даже ничего не приготовлено! — она всегда так говорила. Каждый раз. Но в ее холодильнике всегда что-то хранилось — готовая еда, будто она ждала меня в любой момент. Кастрюлька супа. Котлеты под крышкой. Банка компота.       — А что это на твоей щеке? Кто это тебя так? Я сейчас им всем надаю, только тыкни пальцем! — встрепенулась бабуля, да так, что я даже испугался. Ее глаза, обычно добрые и чуть уставшие, загорелись праведным гневом. Она была готова идти в бой.       — Да все нормально, бабуль. Так, сцепился с кошкой. Ты же знаешь, какие они бойкие. А эта так вцепилась, что свои когти из меня еле достала. Ты не переживай, я все обработал. Да и не зря говорят: шрамы делают мужчину красивым, — я попытался улыбнуться как можно беззаботнее.       — Да брехня это! Такое чистенькое личико было... — фыркнула она, но спорить не стала. Лишь махнула рукой и направилась на кухню.       Так легко. Так невозмутимо и просто. Все-таки она поняла, что ничего изменить не может. И приняла. Разумная женщина. Не то что некоторые.       — Что тебе приготовить? — донеслось уже из кухни вместе со звоном посуды.       — Ты же знаешь, я съем все, что дашь, — с улыбкой ответил я, заходя следом.       — Домашняя лапшичка у меня есть. Будешь?       И через семь минут я уже сидел за маленьким кухонным столом, накрытым клеенчатой скатертью в цветочек, и ел просто ароматную, пробирающую до мурашек лапшу. Густой, золотистый бульон, домашняя лапша, кусочки курицы, зелень. Вкус, который не спутаешь ни с чем. Вкус бабушкиной любви.       Тем временем бабуля открыла малиновое варенье, банку, закатанную еще прошлым летом. И когда я уже домывал за собой посуду, она сама себе мазала бутерброд: толстый кусок белого батона, огромный слой масла, от которого хлеб становился почти прозрачным, и щедрая ложка варенья. Ее любимая сладость. Она еще умудрялась добавлять в чай четыре, а иногда и пять ложек сахара. Любила сладкое до дрожи. Так, что любой пирог всегда был на любом застолье, и ей, как самой старшей, доставался самый большой кусок.       А сейчас мы просто сидим и пьем чай. За окном начинает смеркаться. Кухня тонет в мягком, оранжевом свете старой лампы под абажуром.       — Как мама твоя? Не обижает тебя? — спрашивает она, помешивая ложечкой в чашке.       — Ты же знаешь ее. Она строгая, но справедливая, — отвечаю я, глядя в свою чашку.       — Ты только скажи, я ей такое устрою! — и реально ведь устраивала. Я помню те сцены из детства: я, мелкий, сижу в углу, а бабуля отчитывает мою мать за пьянство. Громко, не стесняясь в выражениях. А потом забирает меня к себе домой. Но она явно хотела как лучше. Она видела, что когда моя мама напивалась, она абсолютно забывалась. Ей уже было все равно. Может, только где-то там, в глубине души, под толщей алкоголя и обид, еще теплилась любовь. Но наружу она не пробивалась.       Допиваю чай. Говорю бабуле, что собираюсь на улицу, встретиться с друзьями. Она кивает и дает мне горсть конфет чтобы я их угостил. Но добавляет, хитро прищурившись:       — И Яне привет передай от меня.       Неужели она знает про Яну? Внутри пробежал стыд. Жгучий, липкий.       — Бабуль, ты чего, мы же просто друзья!       — Да ладно, беги уже к ней, — она явно мне не поверила. Я увидел ее лицо, пытающееся скрыть ухмылку, и понял: спорить бесполезно.       Выхожу во двор. Вдыхаю воздух прохладный, вечерний, пахнущий пылью и листвой. Воздух временной свободы. И иду на место, где лежит, уже давно под землей закрыта, моя мечта. Но не удовольствие от игры. Коробка.       Футбольная площадка встретила меня знакомым гулом. Мяч стучал по асфальту, кто-то кричал: «Пас! Пас!», кто-то ругался. Там было несколько знакомых мне людей. Особенно они. Тимур, Максим, Витек, Женя и главный мой приятель — Леха. Мы обожали играть вместе. Знали лучшие качества друг друга, а также и слабости.       Максим, например, был очень трудоспособным малым и отлично отрабатывал в защите — коренастый, цепкий, он выгрызал каждый мяч. Но в атаке был ужасен: как только мяч оказывался у него в ногах у чужих ворот, он терялся и отдавал не глядя. У Витька просто потрясающая техника — он мог накрутить троих на пятачке, — но забивать он не умел абсолютно. Мяч летел куда угодно, только не в створ. А Леха имел просто потрясающий пас и чтение игры, а удар. Пушка. Но обладал высоким эго и лупил из абсолютно любой позиции. И никогда не отрабатывал в обороне, что мешало нам играть слаженно.       После очередной игры мы проиграли с разницей в один мяч. После игры, я сидел на скамейке, тяжело дыша.       — Ты издеваешься? Как так можно? Как ты последнего так упустил! — сказал я на эмоциях, но не слишком жестко. Скорее, с досадой.       — Да завались ты! Как будто ты сыграл бы лучше! — огрызнулся Леха, вытирая пот со лба.       — Все, все, хватит! — вмешался Тимур. — Проиграли и проиграли. Давай им руки пожмем.       Все держалось на уважении друг к другу. И это сильно привлекало меня в этой компании. Ты мог спокойно пообщаться с любым, набраться у него опыта, найти себе товарища. Никаких подстав, никаких интриг. Только мяч и честная игра.       После игры я сидел на скамейке, весь потный, еще не остыл от беготни. Рядом плюхнулся Леха.       — Что там, вижу, стреляли в тебя? — подметил он, кивая на мою щеку.       — Да сцепился с одной дворняжкой.       — А эту дворняжку случайно не Яна зовут? — он хитро прищурился.       — Ты по лбу давно не получал, видимо? — я повернулся к нему, сжав кулак, но в глазах у меня плясали смешинки.       — Ну я просто так спросил. А то вы слишком сильно ладите. Скажи, у тебя есть к ней что-то?       — Ты дебил. Мы просто друзья. Почему нас все окрестили парочкой? Тогда как у тебя с Алиной? Как не посмотрю глазки ей строишь. Или мне показалось?       Леха смутился. Отвел взгляд, начал ковырять носком кроссовка асфальт.       — Она мне нравится, скрывать не буду. Но я не уверен, что она меня любит. И поэтому боюсь, — тихо признался он.       — Ого. Самый смелый из нас оказывается самым обычным трусишкой, — я улыбнулся, но без злобы. — Ладно, прости если задел. Не бойся, я не расскажу об этом. Но ты тоже не тяни. К ней парни липнут.       — Ахах, а когда ты экспертом в любви заделался? Непохоже на тебя. Ну так даже лучше. Скажи ей за это спасибо.       Я не понял его. Что он хотел этим сказать? Пытаясь хоть немного обдумать его слова, я даже не заметил, как он вскочил со скамейки и заорал на весь двор:       — ЯНА-А-А-А-А!       — Идиот! Зачем орешь? Она на улице!       — Поэтому и ору! — засмеялся он, и мое лицо невольно расплылось в улыбке.       Я знал, где она обычно сидит с подругами. Но смотреть, как ради тебя старается друг, почему бы и нет? Тут в его легких закончился воздух, и охрипшим голосом он сообщил мне то, что я и так знал:       — Она... не дома...       — Спасибо тебе. Пойду искать.       — Давай.       Мы отбили друг другу кулачки. И я пошел в соседний двор.       Там жила ее лучшая подруга — Настя. Как будто противоположность Яны. Строгая, уверенная в себе и настолько просчетлива, что, казалось, она рассчитала всю свою жизнь до каждой секунды. Но тоже могла включить из себя наивную дурочку, когда ей было выгодно. Она мечтала стать лингвистом и с самого юного возраста начала изучать английский язык. Я сам в этом языке был не так уж и плох, и мы могли разыгрывать Яну, болтая между собой на английском и наблюдая, как со стороны надуваются ее милые щечки, полные ненависти, но абсолютно безобидные. «What are you talking about?» — «Nothing, just about the weather». — «You're lying!»       Я с ней неплохо ладил. Общие темы находились, но виделись мы только тогда, когда я или она гуляли с Яной. Самим нам видеться причин не находилось. И сейчас так же, как и обычно. У подъезда Насти сидели две абсолютно разные по философии девочки, но так мило общались, что даже не хотелось их прерывать. Когда я подходил, рядом с ними была еще одна подружка — Света, кажется, и они активно обсуждали какой-то фильм. До тех пор, пока Настя не заметила меня вдали. Ее взгляд тут же стал оценивающим.       Она сканировала меня, как рентген, с ног до головы, и в ее глазах читалось: «Ну-ка, кто это тут у нас?». Зачем? Кто ее знает.       Я подходил не так быстро, и вдруг почувствовал себя лишним. Чужаком, вторгающимся в их женский мирок.       — Слышь, Яна, тут солдат раненый. Которому нужна твоя помощь, — громко, чтобы я слышал, сказала Настя, кивая в мою сторону.       — Ты о чем? — Яна проследила за ее взглядом и увидела меня. Меня, выходящего из-под арки между домами.       Она просто полетела в мою сторону. Я даже не почувствовал этого мягкого объятия настолько оно было легким и в то же время крепким. Теплым. Родным. Она уткнулась лицом в мою грудь, и я замер. Мы не виделись где-то около трех-четырех месяцев. Целая вечность. И явно хотели многое друг другу рассказать. Но просто стояли в объятиях, и время остановилось.       — А они точно просто друзья? — донесся до нас приглушенный голос Светы.       — Да я и сама уже не знаю. Хочешь спросим, — ответила Настя.       Мы их не слушали. Когда мы наконец отпустили друг друга, она первым же делом обратила внимание на мою щеку. Шрам в ее глазах был чем-то страшным, пугающим. Как только она его увидела, тут же ударила меня кулачком по плечу.       — Ты охренел?! Как ты так лицо измазюкал?!       — Да так, от кошки отбивался, — попытался отшутиться я.       — Не болит хотя бы? — ее голос стал тише, мягче. Она пыталась рассмотреть шрам поближе, не слушая мои глупые оправдания. Встала на носочки, и ее лицо оказалось слишком близко к моему. Я чувствовал ее дыхание на своей коже. Ее тепло. Ее заботу. Она пыталась убрать застывшие капельки крови с моей щеки. А я смотрел на ее лицо, и на губы но, острая боль пронзила меня, но я не хотел ее показывать. Ведь она переживала за меня. А я не бессилен.       — Ай! Неприятно...       — Терпи, еще чуть-чуть...       — Не, ну если они друзья, то они явно переигрывают, — прокомментировала Света, обращаясь к Насте.       — А что между ними творится-то?       — Да это долгая история...       Когда Яна закончила отрывать засохшие участки кожи, я посмотрел в ее лицо. Глаза — серьезные, сосредоточенные. Брови нахмурены.       — Ну что, врач? Я свободен на сегодня?       — Дурак. Куда торопишься?       — Да я вижу, подруги тебя уже дождаться не могут.       — Ну, они там не одни. Минуту и без меня прожить смогут.       — Ты права, — я засмеялся, глядя на нее. С какой заботой она рассматривала мое лицо.       — Ты что, клоуна увидел?       — Разве что маленького и милого.       — Знаешь, иди куда шел! — она надула губы и демонстративно отвернулась.       — Ладно, ладно. Но хочу сказать, что ночью в нашем дворе мы будем играть в прятки. Ты присоединяйся. И подруг своих зови.       — Посмотрим. Я слишком занятая сегодня.       — Она придет! — крикнула Настя, подмигивая мне правым глазом.       Я знал, что на нее можно положиться. Она не подведет.       — Ладно, тогда до вечера. Мне еще нужно успеть к другим зайти.       — А чаще выходил бы... Ладно, иди, — по глазам было видно: она не хотела, чтобы я уходил. Но я пошел. И, провожая меня взглядом, она получила интересный вопрос.       — А что это было, Яна? Объясняйся! — Настя скрестила руки на груди и требовательно уставилась на подругу.       — Обычная забота.       — Ну хорошо, хорошо...       — Вы не так поняли! — Яна начала эмоционально оправдываться, включая свою любимую «обиженку».       — Ну а кто он для тебя? Видно, что ты им дорожишь, на друга это тяжко смахивает — не унималась Настя.       Яна вздохнула и, глядя в сторону, куда я ушел, тихо ответила:       — Это мой первый друг, настоящий. И только с ним я могу себя ощущать свободно и не думать о том, как обо мне подумают другие.       — А со мной, значит, так ты не можешь? — с притворной обидой подколола Настя.       — Ну, его-то я раньше узнала. Мы еще очень давно познакомились, — с откровенной искренностью ответила Яна.       — А он ничего такой. Можешь меня с ним ближе познакомить? Скажи, что ему нравится? — включилась в диалог Света.       — Девочки, что вы тут заладили? Пойдемте в магазин и сменим тему!       И она думала, что они закончили. Но весь оставшийся день они напоминали ей о том, как она, не с того ни с сего, полетела к парнишке и просто стояла в объятиях около пяти минут. Впрочем, они ее не доставали. По крайней мере, сама Яна так говорила. ---       Ночь. На весь двор работает только один фонарь тот, что над подъездом. И тот мигает. Медленно, периодично, с тихим жужжанием. Миг — свет. Миг — тьма. Это создавало жутковатую, почти кинематографичную атмосферу. Тени плясали на стенах домов, искажая реальность.       Собралась огромная компания друзей. Я даже поразился. Почти все, кого я хотел видеть, были здесь. Леха, Алина, Максим, Витек, Настя, Света, еще какие-то ребята из соседних дворов. На камень-ножницы-бумага выяснили, кто будет первым искать. Выпало Алине. Она недовольно фыркнула, но спорить не стала. Отвернулась к стене подъезда и начала считать.       — Сто! Девяносто девять! Девяносто восемь!       Счет начался.       Тихо, как в каком-то фильме ужасов, доносился до нас ее голос, обратный отсчет до начала поисков. Хоть я и знал свой двор вдоль и поперек, прятаться тут было откровенно мало где. Главное успеть занять те самые козырные места первым. Но я мог и под машиной спрятаться, и за мусорным баком. Главное победить.       И все разбежались в разные стороны. Кто-то прятался в чужом подъезде, рискуя быть запертым там до утра. Кто-то забрался на крышу пожарной будки. Кто-то, демонстрируя чудеса акробатики, залез на гаражи. Игра обещала быть долгой, но интересной.       Я знал, что около соседнего подъезда есть люк, ведущий в подвал дома. Пахло там относительно не так уж приятно, сыростью, плесенью, старыми трубами, но терпимо и еще там довольно тесно. Мне казалось, о нем знал только я. Но какого было мое удивление, когда я, приподняв тяжелую металлическую крышку, залез внутрь и увидел там Яну. Она сидела на корточках, зажав нос пальчиками, и смотрела на меня круглыми от возмущения глазами.       — Ты шутишь? Я первая зашла! А ну брысь, брысь-брысь отсюда! — зашипела она, размахивая свободной рукой.       — Так ты тут долго не протянешь. Да и выходить уже опасно: она сейчас начнет искать.       — Ла-а-а-адно. Только сиди тихо!       Я забрался внутрь и опустил крышку. Мы оказались в полной темноте, если не считать тонкой полоски света, пробивающейся сквозь щель, вплотную друг к другу. И этот момент... Я смотрел на ее смущенное лицо в узком, душном подвале, как она так мило прикрывает нос, и сам невольно повторил ее гримасу.       — Ты чего? У меня на лице что-то? — спросила она, заметив мой взгляд.       — Нет. Просто смотреть больше не на что.       — Ты прав. Тут, кстати, с тобой моя подружка хотела познакомиться.       — Симпатичная?       — А вы только об одном и думаете! — возмутилась она шепотом.       — Ну почему же? С некоторыми мы общаемся, ради интереса. Как я с тобой.       — То есть я не симпатичная?! — ее глаза опасно сверкнули даже в темноте.       — Можно я выйду из подвала? — я сделал вид, что собираюсь открыть люк, пытаясь повернуть корпус, но места так мало, что не удобно даже развернуться.       — Подожди, ты уже никуда не выйдешь!       И мы сидели в этом душном подвале, в полной темноте, и шепотом обсуждали ее красоту. Красоту ее подруг. И то, как весь мир субъективен. Но нас нашли. Видимо, мы слишком громко говорили. Крышка люка со скрежетом отъехала в сторону, и в проеме показалось довольное лицо Алины.       — О, голубки нашлись! Вы, кстати, первые, кого я нашла!       — Алина! — Яна обиженно уставилась на нее.       А я просто молча вылез из своего идеального места. Ну проиграли и проиграли. Надо было найти других. И мы с детской искренностью, забыв про все невзгоды, искали остальных. Кричали «Тук-тук, я за тебя!», смеялись, падали, снова прятались. И так провели остаток этого дня.       Позже, когда ночь окончательно вступила в свои права, все начали расходиться. Каждый к своему подъезду. Я, уставший, но переполненный впечатлениями, поднялся к бабуле. Она уже не спала — сидела на кухне и пила свой бесконечный чай с малиновым вареньем. И я рассказывал ей все. Про игру. Про прятки. Про Яну. Она слушала, кивала, улыбалась и подливала мне чай. И в этот момент я чувствовал себя по-настоящему дома.