Beautiful Darkness

      А что, если все, чего ты хотел, уже у тебя в руках? Абсолютно все.       Вот ты просыпаешься утром в постели с шёлковым бельём, и тебе не нужно думать о том, что сегодня есть на завтрак, повар уже все приготовил тебе на выбор. Тебе не нужно думать о том, как добираться до школы, водитель ждёт тебя у ворот. Тебе не нужно думать о карманных деньгах, они у тебя просто есть. Всегда. В любом количестве.       Представь: идеальнее детства не придумаешь, чем у богатых родителей. Ты получаешь деньги, да столько, что не успеваешь тратить. Они просто копятся на счету, который открыли, когда тебе было года три. Внимание, и пусть не всегда искреннее, но его так много, что можно в нём захлебнуться. Учителя смотрят на тебя иначе, не потому, что ты умный, а потому, что твой отец может профинансировать ремонт спортзала, и что от тебя зависит их будущее. Одноклассники тянутся к тебе — не потому, что ты интересный, а потому, что у тебя есть то, чего у них нет. Некоторые могут дать даже славу. Например, отец может организовать интервью в местной газете — «Сын известного бизнесмена делится своими увлечениями». И ты вроде как становишься кем-то. Не собой явно, но кем-то. Звездой       Билетик в тот мир, который обычным людям кажется недосягаемым, далёким, как звёзды на ночном небе. А ты там уже с пелёнок. Ты не зарабатывал это, не заслуживал, ты просто там родился. И в этом, наверное, самая большая несправедливость. Потому что заслуги нет, а результат уже есть.       Когда твой приём пищи по цене сопоставим с годовыми зарплатами твоих сотрудников, тех людей, которые работают на твоего отца с утра до ночи и всё равно не могут накопить на отпуск. Когда ты не знаешь, сколько стоит хлеб, потому что тебе никогда не приходилось его покупать. Ты вообще не задумываешься о ценах. Цены, это для других. Для тех, кто считает копейки до зарплаты. Для тех, кто переживает, что не хватит до конца месяца. Ты не из их числа.       И твои друзья... Аристократы, светское общество, надменность, очевидная для всех них, ведь они живут среди тех, кто еле-еле может прожить хотя бы ещё один день. Они смотрят на этих людей сверху вниз, как на муравьёв, копошащихся под ногами. «Они сами виноваты в своей бедности». «Если бы они больше работали, у них тоже всё было бы». «Это просто червяки, под ногами». Такие слова легко произносить, когда ты никогда не стоял в очереди за пособием или когда ты никогда не выбирал между лекарствами и едой.       Вот такой билет вытянул, мой друг Алексей.       Я познакомился с ним при странных обстоятельствах, о которых расскажу позже. Но когда я узнал его поближе, а это случилось не сразу, потому что он не подпускал к себе никого, — я понял: этот парень совсем не тот, кем кажется на первый взгляд. За всей мишурой, за всей позолотой скрывается что-то другое. Что-то, что я разглядел не сразу.       Алексей был из тех самых детей, родившихся с золотой ложкой во рту. В буквальном смысле, ему подавали еду серебряными приборами с выгравированными инициалами. «А.В.» — Алексей Викторович. Красиво. Статусно. Его отец был директором таможенной компании, огромной империи, через которую шли все перевозки через границу. Его компания полностью захватила монополию на рынке, и, следовательно, прибыль была соответствующей: огромные суммы текли рекой на оффшорные счета и в семейный бюджет. Виктор Николаевич — человек-легенда в деловых кругах. Его уважали. Его боялись. С ним считались.       Но так было не всегда. Когда-то он родился в бедной семье, в маленькой деревушке, где зимой снег заметал окна по самую крышу, а воду носили из колодца. Он рассказывал об этом редко, но когда рассказывал, в его глазах загорался какой-то особый огонь. Огонь человека, который выбрался из грязи и не хочет туда возвращаться. Своё состояние он заработал сам: с нуля, мозолями, бессонными ночами и жёсткими решениями. Он прошёл путь от грузчика на складе до владельца логистической империи. Это вызывало уважение.       Не то что его жена.       Его мама — это чистое представление холодной бизнес-леди. Острый, как скальпель, взгляд, способный разрезать человека пополам и выпотрошить его душу за секунду. Я однажды поймал этот взгляд на себе, когда она впервые меня увидела. Она посмотрела на меня секунду и я почувствовал, как меня оценили, взвесили и признали недостойным. За одну секунду. Элегантные белые волосы — длинные, густые, струящиеся по плечам, как водопад. Бриллиантовые аксессуары, которые стоили больше, чем квартира в центре города. Она всегда выходила на свет только в роскошных, немного экстравагантных нарядах, чтобы показать свой статус, своё превосходство, свою надменность над всеми остальными. Она сама из богатой семьи, из тех, чья родословная теряется где-то в дореволюционных особняках и дворянских титулах. Прадедушка, граф или князь, я точно помню. Важно другое: она считала, что имеет право смотреть на всех свысока просто по факту своего рождения.       Бедность в её представлении — это проявление слабости. Порок. Болезнь. Что-то вроде проказы, которой можно заразиться, если стоять слишком близко. Она с отвращением смотрела на всех, кто, по её мнению, мало зарабатывал, а такими были почти все вокруг. Официанты. Таксисты. Уборщицы. Даже учителя, она и на них смотрела как на обслуживающий персонал.       Ну, такой она человек. Я не осуждаю. Ну, может совсем немного.       Отец Алексея влюбился в неё на одной из деловых встреч между директорами компаний. Она попала туда как родственница директора транспортной компании, просто красивое лицо, сидевшее в углу и скучающе листавшее меню. Ему тогда было тридцать пять. Ей — двадцать два. Он увидел её, и пропал. «Любовь с первого взгляда», — говорили они потом на светских раутах, держась за руки и улыбаясь в камеры. Красивая сказка для прессы. Хотя что-то мне подсказывает: бизнес-леди в первую очередь нужны были его деньги. Его состояние. Его связи. А он — что ж, он получил красивую жену, которая идеально вписывалась в интерьер его новой жизни.       И так они живут. В браке не состоят — зачем эти формальности? Но живут вместе уже более пятнадцати лет. Пятнадцать лет под одной крышей. Пятнадцать лет общих завтраков, ужинов, праздников. Они не сильно изменились за этот промежуток времени. Разве что стали ещё холоднее друг к другу. Ещё более чужими. Их общение свелось к обмену дежурными фразами: «Как прошёл день?», «Нормально», «Удачной поездки», «Спасибо». Два человека, связанных общим сыном и общим счётом в банке. Вот и всё.       В этот момент Алексею было семь лет. Переходный возраст, не тот, о котором говорят в книгах по психологии. Другой. Тот возраст, когда душа либо расправляет крылья, либо ломается навсегда. Когда ты уже не малыш, который принимает всё как данность, но ещё не подросток, который может бунтовать. Ты просто стоишь на пороге и смотришь: куда идти? И кем быть?       Воспитание ребёнка было одним из самых странных. Смешались две философии. Отца-добряка, который говорил: «Всем надо помогать, сынок. В жизни главное — оставаться человеком. Деньги приходят и уходят, а люди вокруг остаются». И матери, которая твердила: «Твой комфорт всегда стоит на первом месте. Никому не доверяй. Все хотят тебя использовать. Даже те, кто улыбается, они просто ждут момента, чтобы ударить в спину». С одной стороны открытость миру, с другой холодный расчёт. С одной стороны — «поделись с тем, кому повезло меньше», с другой — «не смей даже думать о том, чтобы приводить в дом кого-то из этих нищебродов».       Поначалу казалось, что эти обе черты спокойно передадутся ребёнку. Сделают его гармоничным. Сильным, но добрым. Расчётливым, но щедрым. Этакий идеальный наследник, который продолжит дело отца, но не растеряет человечности. Но реальность, как всегда, оказалась сложнее. Отец всё реже и реже стал появляться дома. Работа. Вечные контракты, переговоры, командировки. Сначала он задерживался на час, потом на два, потом на ночь, а потом и вовсе перестал приходить домой среди недели. Иногда Алексей не видел его месяцами. А когда видел, тот был уставшим, выжатым, думающим явно чём-то своём, а не о сыне.       — Пап, посмотри, что я нарисовал!       — Молодец, сынок. Давай потом, мне нужно ответить на звонок.       «Потом» не наступало никогда.       Всё воспитание было возложено на мать. И на нянек, череду безликих женщин в белых фартуках, которые менялись каждые полгода. Алексей даже перестал запоминать их имена. Зачем? Они всё равно уйдут. Никто не задерживался надолго.       У них была только одна цель: воспитать достойного человека. Образцового наследника. Того, кто продолжит династию. У Алексея было всё: лучшие репетиторы, престижные кружки, элитные секции. Он занимался рисованием, но краски казались ему грязными и скучными. Борьбой — но сам процесс вызывал у него скуку. Нет, не физическую нагрузку — к ней он привык. Ему скучно от агрессии противника, ведь понимал что равных противников в его возрасте просто нет. От того, что даже тренер кричал: «Дай противнику хоть шанс!». Он был слишком одарен талантом. Гольфом, но бесконечные зелёные поля навевали смертную тоску. Четыре часа под палящим солнцем ради того, чтобы загнать маленький мячик в лунку. В этом не было смысла. Гончарным мастерством — но глина липла к рукам и вызывала раздражение.       Ничего не приносило ему удовольствия. Ничего не зажигало огня в глазах. Он переходил от одного занятия к другому, как гость на шведском столе, который пробует всё понемногу, но ни одно блюдо так и не кажется ему вкусным.       Но его матери было абсолютно плевать на его чувства. Она продолжала заставлять его. И перестала даже слушать.       — Мама, мне не нра...       — Закрой рот и делай, что говорят. Я лучше знаю, что тебе нужно.       Ребёнок начал затухать. Вся экспрессия, весь живой огонёк, который был в его глазах в детстве, пропал. Я видел его детские фотографии в альбоме, там, в семейном особняке. На снимках до трёх лет он смеялся. Искренне, заливисто, как все дети. А потом, как будто кто-то выключил свет. Глаза стали пустыми. Улыбка стала дежурной. Он начал превращаться в робота. Просто послушного, без пререканий, без проблем для родных. Идеального сына. Идеального наследника. Идеального винтика в семейной машине.       Пока не произошёл один очень интересный диалог. Семейный ужин. Редкий вечер, когда отец был дома. За огромным столом красного дерева сидели трое. Трое в огромной столовой, которая вмещала двадцать гостей. Свечи в серебряных подсвечниках потрескивали, отбрасывая дрожащие тени на стены. Фарфоровая посуда была тонкая, почти прозрачная. Приборы тяжёлые, с вензелями. Тишина, нарушаемая только звоном ножей.       Алексей ковырялся в тарелке. Есть не хотелось. Он чувствовал, что сейчас что-то произойдёт. В воздухе висело напряжение как перед грозой.       — Наш сын пойдёт в самую обычную школу, — сказал отец, откладывая салфетку.       — Милый, ты вообще с дубу рухнул? Ты же понимаешь, чему его там научат? — мать замерла с бокалом вина в руке, и её глаза превратились в две ледяные щели. Вино в бокале качнулось, но не пролилось. Она всегда держала себя в руках.       — У нашего сына нет друзей и толком нормального общения. Я считаю, это будет неплохим решением, отправить его в школу. Вот например, рядом с нами есть неплохой лицей, который совсем недавно был обычной школой. Говорят, там неплохие учителя.       — Подожди. Видимо, твоя работа начала выбивать из тебя мозги. Ты вообще понимаешь? Там из общения будут только алкаши да наркоманы. Дети с окраин, из неблагополучных семей. И ты хочешь своего сына отправить туда? Чтобы он набрался от них... этого? Лучше пусть он учится у лучших репетиторов под моим надзором. Индивидуальная программа. Никакого лишнего общения.       — И что из него вырастет, если сейчас он и шагу без тебя сделать не может? — отец повысил голос, и Алексей вздрогнул. Он редко слышал, чтобы отец повышал голос. — А если он уйдёт в плохую компанию, это будет его выбор. Его собственный. Понимаешь? Ему нужно учиться выбирать. Нужно учиться ошибаться. Нужно учиться жить среди людей, разных людей, а не только тех, кого ты одобряешь. И на этом всё. Я сказал свою позицию.       Он встал из-за стола, бросил салфетку на тарелку и направился к выходу. Его шаги гулко отдавались в тишине пустой столовой.       — Тьфу на тебя. Испоганить сына решил. Ещё посмотрим, — пробубнила мать ему в спину, и её пальцы сжались вокруг ножки бокала так, что побелели костяшки. Ещё секунда — и тонкое стекло лопнуло бы.       Алексей сидел, глядя в свою тарелку. Он не знал, радоваться ему или бояться. Обычная школа. Там будут другие дети. Там никто не будет знать, кто он такой. Никто не будет кланяться и пресмыкаться. Может, там его увидят настоящим. Может, там у него появятся друзья. Настоящие.       Утро. Солнечный свет бьёт в глаза, удивительно тёплый для первого дня осени. Видимо, лето не хочет отпускать детей перед их первым походом в тяжёлый путь под названием «школа». Небо голубое, высокое, с редкими перьями облаков. На школьном дворе собрались абсолютно разные миры. От людей, которые приезжают сюда на «падиках» с личными водителями, до тех, кто пешком добрался с окраины города, протопав в новых, ещё не разношенных туфлях несколько километров. Но объединяет их одно: школьная форма. У всех одинаковая. Белый верх, тёмный низ. Как будто это и есть её принцип — показать, что, кем бы ты ни был, в школе всем плевать на твой статус. Важны только знания.       Жаль, но я уже не верю в это представление. Я видел, как учителя по-разному смотрят на детей. На тех, чьи родители могут «помочь школе», и на тех, кто пришёл сам по себе. Видел, как одни дети получают поблажки, а других наказывают за то же самое. Школьная форма — это просто форма. Она не стирает границ. Для меня она их просто маскирует. Поэтому, я и не испытывал симпатии к таким ученикам.       Все родители и дети стоят на линейке, обсуждают будущее, рассказывают, как собирали ребёнка в этот день. Смех, объятия, слёзы умиления. «Мамочка, не плачь, я уже большой!» Щелчки фотоаппаратов. Букеты цветов, которые учителя потом составят в вёдра в учительской. Всё, кроме Алексея. Он стоял в этом классическом костюме идеально выглаженном, сшитом на заказ у итальянского портного, — и не получал никакого удовольствия от процесса. Костюм был красивый. Дорогой. Но в нём было неудобно. Жарко. Тесно. Как в клетке. Его мама не захотела присутствовать на этом дне, «слишком много быдла в одном месте». Отец работал. Как всегда. Он был один в толпе. Совершенно один среди сотен людей.       И это сразу стало поводом для подколов.       — Хей, посмотрите на него! А где его мама и папа? Может, они просто его не любят? — громкий шёпот сзади.       — Ха-ха-ха, может быть! — поддержал второй голос.       — Тише, а то вдруг он услышит!       Он слышал. Каждое слово врезалось в него, как осколок стекла. «Может, они просто его не любят». Эта фраза застряла в голове и не хотела уходить. А что, если они правы? Что, если мама не пришла не потому, что ей противно находиться среди «быдла», а потому, что ей плевать? И отцу тоже плевать? Что, если он для них, просто ещё один пункт в списке достижений их жизни.       У него не было желания находиться здесь ни секундой дольше. Он подошёл к учительнице, пожилой женщине с усталым лицом и добрыми глазами, и тихо сказал, что плохо себя чувствует. Что родители ждут его за воротами и он пойдёт к ним. Врать он научился быстро, с такой матерью иначе было нельзя.       — Конечно, иди, — кивнула она. — Дома отлежись.       Она даже не проверила. Даже не посмотрела, есть ли кто за воротами. Просто отпустила. И он ушёл. Отличный первый день в школе. Ничего не сказать.        На следующий день всё повторилось — но хуже.       — Черт, ты охренел?! Что ты ещё раз про моего отца сказал?! — с искренней злостью, с пеной у рта, он сидел на оппоненте — парне чуть старше и крупнее — и продолжал бить его кулаками. Удар. Ещё удар. Кровь на костяшках. Кровь на лице того, кто лежал внизу.       Это была даже не драка. Это был взрыв. Всё, что копилось годами, обида на мать, тоска по отцу, одиночество, непонимание, всё выплеснулось в этих ударах. Он не контролировал себя. Он просто бил. И бил. И бил.       — Успокойтесь! Разберите их кто-нибудь! Помогите! — закричала учительница при виде этой сцены на весь коридор. Её голос сорвался на визг. Кто-то побежал за охранником. Кто-то просто стоял и смотрел, открыв рот.       В кабинете директора. Лицо директрисы, пожилой женщины с морщинистым лицом и острыми глазами, смотрело в его сторону с крайним недовольством. Её кожа, испещрённая возрастом, уже порядком начала вызывать у Алексея отвращение. Нет, не сама по себе, а то, как она смотрела. Как на прокажённого. Как на бракованный товар. Все ждали родителей. Минуты тянулись, как часы. Тиканье старых настенных часов отсчитывало секунды. Тик. Так. Тик. Так.       Первой приехала мама. Чёрное утончённое платье, длинные каблуки, колье под цвет её волос, белое золото с бриллиантами. Она вошла в кабинет так, будто это она здесь королева, а все остальные — её подданные. Её каблуки простучали по паркету, как выстрелы. И первое, что она выдала при встрече:       — Вы охренели меня вызывать? С моим сыном что-то случилось, а вы даже разобраться без моей помощи не можете? Сын, у тебя всё в порядке? — она даже не посмотрела на директора. Только на Алексея. И в этом взгляде был не страх, не тревога, а раздражение. Раздражение от того, что её потревожили. Что оторвали от важных дел. Что какой-то школьный инцидент посмел украсть её драгоценное время.       — Так, извините. Но ваш сын напал на ребёнка, — директриса попыталась сохранить спокойствие, хотя её голос дрожал. Она не привыкла к такому тону.       — Значит, были на то причины. Мой сын никогда не поднимет руку на случайного человека. Я права, сыночек? — она наконец перевела взгляд на сына.       Алексей молчал. Что он мог сказать? Он просто опустил голову и промолчал.       — Я думаю, мне нет смысла с вами разговаривать. Просто скажу, что, если инцидент повторится, мы исключим вашего ребёнка из нашей школы.       — Раз эта школа просто так кидается обвинениями, лучше будет, если рано или поздно мы уйдём отсюда. Сами.       Она развернулась и вышла, даже не взглянув на сына. Алексей пошёл за ней, чувствуя, как внутри всё сжимается. Мать не защитила его. Она просто показала свою власть. Показала, что она выше всех. Но его — его чувства, его боль, его слёзы, их как будто не существовало. Ему хотелось крикнуть ей в спину: «Спроси меня! Спроси, почему я это сделал!» Но он знал, что не получит ответа. Потому что ей было плевать.       Выходя из школы, Алексей держал такую обиду на это место, на этих людей, на саму систему, что даже матери не приходилось подкидывать дров в его раскалённые мысли. Они горели и так — ярко, жарко, испепеляюще. Ему хотелось разнести всё вокруг. Хотелось, чтобы хоть кто-то понял, что у него внутри. Но он молчал. Всегда молчал.       Семейный ужин. Снова втроём. Те же свечи. Тот же холод.       — Твой сын сегодня подрался в школе, — мать цедила слова сквозь зубы, не глядя на отца. Она нарочно не использовала имя. Как будто он был только отцовской проблемой.       — Причина? — отец поднял голову от тарелки. Он выглядел уставшим, под глазами мешки, плечи опущены. Но голос был спокойным.       — Я не до конца разобралась.       — Он сказал, что ты меня не любишь, пап, — тихо, почти шёпотом, произнёс Алексей.       За столом повисла тишина. Тяжёлая. Густая. Такая, какой не было уже давно. Отец медленно отложил приборы — нож и вилку, положил их на край тарелки, аккуратно, как будто боялся что-то сломать. Потом поднял глаза и посмотрел на сына долгим, изучающим взглядом. В этом взгляде было что-то, чего Алексей не видел раньше. Может, гордость. Может, понимание.       — Молодец, что за меня заступился. Но всё же лучше, в следующий раз попробуй решать всё словами. Помни, чему я тебя учил: будь ко всем добр.       — Милый, ты что творишь?! Ты чему его учишь?! — мать вскочила со стула. Её голос сорвался на крик, и в этом крике было больше эмоций, чем за все предыдущие годы вместе взятые.       — Дура я его жизни учу. А ты, прежде чем рассказывать такое, узнавай все подробности у нашего сына.       Мать замерла. Открыла рот. Закрыла. Села обратно. Ни слова больше. Но её глаза говорили за неё. И то, что они говорили, не предвещало ничего хорошего.       Огонь конфликта остужался. Потихоньку Алексей всё-таки смог найти свой круг общения. Всё начиналось как у всех. Сначала прогулки — бесцельные, долгие, по торговым центрам, мимо витрин с вещами, которые они могли купить, не глядя на ценник. Это пьянило. Чувство, что ты можешь зайти в любой магазин, ткнуть пальцем в любую вещь и она твоя. Были общие интересы, которые они могли обсуждать днями и ночами. Ходили по домам, играли в приставку до рези в глазах. Смеялись. Дурачились. Проще говоря жили.       Но время шло. И у людей начали появляться другие интересы. Алкоголь, сначала пиво в подворотне, потом что-то покрепче. Сигареты, сначала одна на двоих, потом по пачке на вечер. Гормоны, ух как же они шалили. Леха не заметил, как из обычной посиделки дома у друга, играя в настолку, они превратили пустую квартиру в притон. Весь пол был заставлен бутылками, окурками, пакетиками с белым порошком и вызванными девочками легкого поведения. Запах перегара, дешёвых духов и чего-то химического, едкого висел в воздухе. Шторы задёрнуты. Музыка гремит так, что дрожат стены.       Может, когда он был трезв, он пытался вникнуть в то, что происходит. Осознать, куда катится его жизнь. Лежать ночью в своей чистой, стерильной комнате и думать: «Зачем? Зачем я это делаю? Это не я. Это не моя жизнь». Но когда лёгкая дорожка порошка оказывалась в нём, он так же, как и все, поддавался этому наслаждению. Все вопросы исчезали. Оставался только кайф. И да — всё это проходило на его деньги. У него почти все «друзья» занимали деньги, чтобы устроить такие вечеринки. И под предлогом того, что он сам в них участвовал, он прощал им эти долги.       В этот момент Леха начал осознавать свою власть.       Это случилось не сразу. Постепенно, шаг за шагом, вечеринка за вечеринкой. Сначала он просто платил за всех в баре. Потом, снимал VIP-комнаты в клубах. Потом, заказывал ящики элитного алкоголя, который его «друзья» даже не умели пить, но делали вид, что ценят. А потом настал момент, когда он понял: ему доступно всё. Абсолютно всё.       В тот вечер была особенно громкая вечеринка. Кто-то из «друзей» предложил снять не клуб, а целый загородный дом. Леха оплатил всё: выпивку, закуску, девочек. Последние прибыли уже ближе к полуночи — три или четыре, он точно не считал. Они были профессионалами, из какого-то эскорт-агентства, которое специализировалось на таких вечеринках. Красивые. Дорогие. И что для них нужно было, доступные.       Четырнадцать лет — возраст, когда парни стесняются собственного тела, боятся заговорить с девушкой на перемене и краснеют от случайного прикосновения. Но Леха не был таким. Он сидел на диване в центре гостиной, как король на троне, и наблюдал. Вокруг гремела музыка — что-то электронное, с тяжёлым басом, от которого дрожали стены. Свет приглушён, только неоновая подсветка и мерцание телевизора, который никто не смотрел, ведь было зрелище по-интересней. Запах пробирал смесью алкоголя, табачного дыма, дешёвых духов и чего-то химического, от чего першило в горле.       Одна из девочек подошла к нему. Она была старше — лет тридцать, может, двадцать восемь. Пятый размер груди, длинные ноги, юбка, которая едва прикрывала бёдра. И до боли знакомое обворожительное лицо. Она уже приняла дозу — он увидел по её глазам: зрачки расширены, движения чуть замедленные и улыбка неестественная. Она двигалась под музыку, глядя прямо на него. Её тело извивалось в такт ритму, и в этом танце не было ни страсти, ни желания — только профессионализм. Она делала свою работу. Отрабатывала гонорар.       — Скучаешь? — спросила она, опускаясь рядом с ним на диван. Её голос был низким, с хрипотцой.       — Нет, — ответил он. — Просто смотрю.       — Милашка, а почему ты просто смотришь? Можешь участвовать, — она улыбнулась и провела пальцем по его оголенной груди, распахнутой школьной рубашки.       И тут Леха почувствовал это. Власть. Она была почти осязаемой — как ток, бегущий по венам. Эта женщина — взрослая, красивая, опытная — была здесь только потому, что он заплатил. Она будет делать всё, что он скажет. Всё, что он захочет. Не потому, что он ей нравится. Не потому, что он ее добивался. А потому, что у него есть деньги. Это пьянило его эго сильнее любого алкоголя.       Он мог бы сделать с ней всё. Она бы не отказалась — она уже была под веществами, её тело существовало отдельно от сознания. Она двигалась на автомате, говорила заученные фразы, изображала страсть, которой не чувствовала. Любая прихоть. Только скажи. Только заплати. И весь мир будет у твоих ног.       Но в этот момент — на секунду, всего на одну короткую секунду — его трезвое «я» прорвалось сквозь пелену. Он посмотрел на неё. Не на тело. Не на грудь. Не на бёдра. А в глаза. И увидел там пустоту. Такую же, как у него самого. Она не хотела здесь быть. Она не хотела танцевать перед четырнадцатилетним пацаном. Она просто делала свою работу. Потому что ей нужны были деньги. Потому что у неё, может быть, есть ребёнок дома. Или больная мать. Или долги. Или просто пустота, которую она заливала веществами так же, как он. И под утро она спала уже в его кровати, а он сидел рядом и думал. О том, как уже понял эту жизнь.       Родители не видели изменений в своём сыне. Отец уже почти жил на своей работе, приходя домой раз в неделю, чтобы сменить костюм и наскоро поужинать. Мать начала заниматься собственным бизнесом — какой-то бутик, какой-то салон, и пропадала там сутками. Они не видели, как их сын превращается в монстра. Как его открытость и простой характер, доставшийся от отца, превратились в надменность. Ему казалось, что он выше всех, кто тут находится. А «друзья» этим пользовались. Получали от него всё больше и больше денег, давая ему чувство необходимости в нём. «Ты наш лучший друг, Леха. Ты самый крутой.». Все были в плюсе. Кроме банковского счета.       И наглости не было предела, пока он, обдолбанный, не пришёл в школу.       — Да ничего не будет! Не переживай ты так. Мне так не нравится, как ты смотришь на меня. Как на говно, — он повернулся ко мне, и его мутные, красные глаза сфокусировались с трудом. От него пахло так, будто он не спал неделю и купался в алкоголе. Зрачки как булавочные головки.       — Успокойте его, сейчас учитель придёт, — кто-то сказал из-за спины. Голос дрожал.       — Да ты такая мразь, знаешь. Смотри нормально. А то я тебя сейчас ударю, — он надвигался на меня, сжимая кулаки.       Я смотрел на него. Прямо. Не отводя глаз. Не потому, что был смелым, просто я уже понял, как это работает. Отведи я взгляд, посчитают проигравшим. Покажи страх, тоже проиграл.       — И что? Раз твои друзьяшки тебе в колени кланяются, мне тоже надо? Иди на...       Я не договорил. Кулак впечатался мне в скулу, и мир на секунду исчез.       Очнулся я в медпункте. Белый потолок. Запах спирта и бинтов. Голова гудела, как колокол. Приподнявшись, я посмотрел в зеркало сбоку от койки. Разбитая бровь. Вся щека в крови. Да, видимо, я его сильно задел. Не кулаками, а словами. А это иногда больнее.       — Тебя к директору вызывают, чтобы ты дал показания, как всё было, — подошла медсестра. Она смотрела на меня с жалостью. Я ненавидел этот взгляд.       — Хорошо. Иду.       Я поправился у зеркала, вытер лицо влажной салфеткой и пошёл в кабинет директора. А там, картина маслом. Мать Алексея, та самая холодная бизнес-леди — сидит, чуть ли не умирая со стыда, и слушает, как отчитывают её сына. Я не поверил своим глазам. Это точно она? Со стороны она казалась загнанной овечкой. Плечи опущены, руки дрожат, лицо бледное. Никаких бриллиантов. Никакого высокомерия. Только страх. И стыд. Директриса всё отчитывала и отчитывала её. Видимо, она поняла, во что превратила сына. Увидела эти красные глаза на совсем недавно детском и стремящемся к жизни личике. А может, у неё действительно есть совесть? Может, она просто хорошо умеет притворяться?       Сейчас Леша уже пришёл в себя. Сидел рядом с матерью и молча слушал.       — Что я вам говорила? Если инцидент повторится, мы просто выгоним вашего ребёнка из школы. И в рапорте напишем так, чтобы никто не захотел обучать вашего ребёнка. Как так можно?! — голос директрисы звенел от возмущения.       — Извините, вы меня звали? — я вошёл и встал у двери.       — Марк, вот, расскажи всё, как было.       Хоть я и не питал к нему положительных эмоций, более того, он меня только что избил, но я понимал: если я скажу что-то против него, его будущее может просто подорваться. Да, он богатый и что-нибудь придумает. Папа позвонит кому надо, мама подмажет где надо. Но всё же я не могу так. Не могу быть тем, кто добивает лежачего. Я видел его глаза. Это не был взгляд победителя. Это был взгляд загнанного зверя.       — Я сам упал.       — Чего ты несёшь? У тебя бровь разбита! — директриса всплеснула руками.       — Ну, бывает. Заснул на руке, голова соскочила и упала на край стола. А он просто рядом был.       — Ты же понимаешь, что многие одноклассники видели, как он тебя ударил?! Зачем ты его защищаешь?       — Ну, я не видел. Значит, он не виноват. Так что я не вижу смысла его наказывать.       Директриса замолчала. Её глаза метались между мной, Алексеем и его матерью. Она что-то поняла. Что-то, чего не сказала вслух. Что-то о том, как странно устроен этот мир, где жертва защищает обидчика.       — Всё, идите. И да, Алексей, это последнее предупреждение. В следующий раз я не послушаю его и выгоню тебя.       — Хорошо, — тихо ответил он.       Вечер того же дня. Уроки закончились. Я решил разгрузиться после такого «весёлого» дня и пошёл на свою любимую коробку. Зашёл перед этим к бабушке, переоделся, взял мяч и вышел на улицу. Там никого не было. Пусто. Только ветер гонял пыль по асфальту.       Я размялся и начал возиться с мячом. Провёл свою собственную тренировку. Пробивал по воротам, представлял, что за моей спиной ревёт многотысячный стадион. Чеканил мяч — раз, два, три... пятьдесят. И так по кругу. Монотонные движения успокаивали. После всех упражнений я облокотился на стенку коробки, тяжело дыша, и тут услышал знакомый голос.       — И это тебе нравится? Беготня с мячом? — Алексей стоял у входа на площадку. Руки в карманах дорогих брюк. Взгляд уставший, но уже не мутный. Он был трезв. И от этого, кажется, страдал ещё больше.       — Допустим, мне это нравится больше, чем конфеты, которыми ты увлекаешься, — ответил я, намекая на наркотики. Я не боялся его задеть. После всего, что было, я имел право.       — Да... Насчёт сегодня... Спасибо, что выручил, — он подошёл ближе и сел рядом со мной, так же облокотившись о стенку. От него пахло мятной жвачкой и дорогим парфюмом. — Мама на меня зла и ругается на отца. Поэтому я боюсь возвращаться домой.       — Ну, ты сам понимаешь почему.       — Не говори.       Мы замолчали. Тишина была тяжёлой, но не враждебной. Два парня, которые несколько часов назад дрались в кровь, сидели плечом к плечу и просто молчали.       — Прости, что лезу не в своё дело. Но тебе реально нравится так жить?       — О чём ты?       — Просто... видеть, как твои «друзья» тебе пресмыкаются, — это разве так весело? Ты же понимаешь, что они с тобой общаются только из-за денег?       — Я знаю, — его голос дрогнул. — Всё чаще и чаще они начали у меня брать в долг. Всё больше и больше. Но по душам с ними я ни разу не болтал. Ни разу. У них свои проблемы, у меня свои. Мы просто... отдыхаем вместе. Понимаешь?       — А ты хочешь по душам говорить?       — Не знаю. Может быть. Но это сложно.       — Вставай.       — Зачем?       — Давай. Вставай, вставай. Принимай! — я пнул в его сторону мяч.       — Оп, — он неуклюже, но поймал его ногой.       — Неплохо. А теперь пинай мне.       — На, — мяч полетел в мою сторону.       — Молодец.       И так мы пинали мяч друг другу. Сначала неловко, потом всё увереннее. Алексей стал лучше чувствовать мяч. Его движения стали более плавными, естественными. Он начал погружаться в этот процесс, забывая обо всём. О матери. О «друзьях». О наркотиках. Здесь были только он, я и мяч.       — А ну, отбери у меня мяч.       — Как?       — Подходи ближе.       Он подошёл — и я обвёл его, прикинув мяч между ног. Классический финт. Он даже не понял, что произошло.       — Давай теперь ты, — пнул в его сторону мяч.       — Хорошо. Нападай.       И мы играли с ним до поздней ночи. До тех пор, пока ещё могли разглядеть мяч в темноте. Фонарь над коробкой мигал, но мы не обращали внимания. Удары мяча глухо разносились по пустому двору. Когда мы окончательно выдохлись и упали на скамейку, я спросил:       — Ну как тебе? Понравилось?       — Это было весело. Не спорю, — он вытирал пот со лба и улыбался. Первый раз за долгое время. Его улыбка была совсем не такой, как у того надменного парня, который бил меня в школе. Она была... обычной.       — Если захочешь оторваться от своих «друзей» или от жизни, даже если просто поболтать по душам... я тут, на выходных. Давай, до встречи.       Я протянул в его сторону кулачок. Он посмотрел на него с удивлением. Наверное, ему никто никогда не предлагал ударить кулак в кулак. За всё, что между нами произошло, за драку, за директора, за моё враньё, он засомневался. На секунду его рука зависла в воздухе. Но потом он стукнул в ответ. Коротко. Сухо. По-мужски.       Это вызвало у меня смех. А потом у него. Мы сидели вдвоём на скамейке в пустом дворе и смеялись. Над собой. Над ситуацией. Над всей этой дурацкой жизнью.       Так мы разошлись по домам с хорошим настроением. Меня ждала бабуля с тёплой лапшой, исходящей паром, и чаем с малиновым вареньем. А Алексея — мать с холодными креветками на серебряном блюде и ледяным молчанием. Но в тот вечер ему было всё равно. Потому что он впервые за долгие годы почувствовал, каково это — иметь настоящего друга.