Реанимация чувств

      В холле клиники «Селестия» царил хаос, резко контрастирующий с обычной стерильной тишиной. Синие и красные огни полицейских мигалок отражались в панорамных окнах, заливая мраморный пол тревожным светом. Люди в форме — офицеры полиции— перекрыли выходы. Вспышки камер журналистов, прорвавшихся через оцепление, слепили глаза.       — Где врач Люмин Виатрикс? — громкий голос капитана полиции перекрыл шум толпы.       Люмин вышла из лифта. Она всё еще была в том самом халате. Пятна крови на нем уже потемнели, став бурыми, почти черными. Она не вытерла лицо, как советовал Дотторе, на её щеке остался кровавый след — словно клеймо. Она шла прямо, не опуская головы, хотя внутри у неё всё сжалось в ледяной комок.       — Это я, — её голос был тихим, но в наступившей тишине его услышали все.       Капитан полиции, коренастый мужчина с суровым лицом, шагнул к ней. Он на секунду замешкался, увидев её вид — хрупкая девушка, больше похожая на жертву, чем на убийцу, вся в крови.       — Люмин Виатрикс? Вы задержаны по подозрению в причинении смерти по неосторожности пациентке Райдэн Эи. Вам нужно проехать с нами в участок для дачи показаний.       — Я понимаю, — Люмин просто кивнула.       Офицер достал наручники. Холодный металл защелкнулся на её тонких запястьях с сухим щелчком. Этот звук, казалось, поставил точку в её прошлой жизни. Вспышки камер участились.       «Врач-убийца!», «Кровавая операция в Селестии!», «Райдэн Эи мертва!» — заголовки завтрашних газет уже рождались в головах репортеров. Но вдруг толпа расступилась, словно от удара волны.       — Пустите меня!       К оцеплению прорвался Скарамучча. Он выглядел страшно: его идеальный костюм был помят, галстук сбит набок, волосы в беспорядке, но страшнее всего были глаза — в них не было ничего человеческого — только океан боли и ярости. Он увидел Люмин в наручниках.       — Ты!!!       В один прыжок, игнорируя полицейских, он преодолел расстояние между ними. Охрана не успела среагировать. Скарамучча вцепился в плечи Люмин, встряхивая её так, что её голова мотнулась.       — Посмотри на меня! — заорал он ей в лицо. — Посмотри мне в глаза, тварь!       Люмин подняла взгляд. Она не плакала. У неё просто не осталось слез.       — Простите… — одними губами прошептала она.       Это слово подействовало на него как красная тряпка на быка.       — Простите?! — его голос сорвался на визг. — Ты убила мою мать и просишь прощения?! Ты думаешь, это вернет её?! Ты думаешь, твои жалкие извинения чего-то стоят?!       Полицейские наконец опомнились. Двое дюжих офицеров схватили Скарамуччу под руки, пытаясь оттащить его от Люмин.       — Господин, успокойтесь! Отойдите! Мы разберемся!       Скарамучча бился в их руках, не сводя с Люмин безумного взгляда.       — Я уничтожу тебя! Слышишь?! — орал он, брызгая слюной. — Я заберу у тебя всё! Ты сгниешь в тюрьме! Я найду твоих родных, я найду всех, кого ты любишь, и заставлю их смотреть, как ты страдаешь!       Люмин вздрогнула при упоминании родных. Итэр. Он не знал про Итэра, но ударил в самое больное место.       — Уводите её! — скомандовал капитан, толкая Люмин к выходу.       Её повели через коридор позора. Вспышки, крики, шепот, но даже сквозь шум толпы она слышала голос Скарамуччи, который продолжал кричать ей в спину, пока его удерживали трое полицейских:       — Ты будешь молить о смерти, Виатрикс! Но я не дам тебе умереть! Ты будешь жить в аду, который я для тебя создам! Я клянусь, я сотру тебя в порошок!       Двери патрульной машины захлопнулись, отрезая её от его криков. Люмин прижалась лбом к решетке, отделяющей заднее сиденье.       Где-то там, в темном углу холла, стоял Тарталья, который наблюдал за сценой, спрятав руки в карманы. Когда машина отъехала, он достал телефон и удалил из контактов номер «Люми <3».       А на верхнем этаже, у панорамного окна, Дотторе сделал глоток коньяка, удовлетворенно наблюдая за отъезжающими мигалками. Проблема была решена.

***

      Лифт звякнул, открывая двери в личный пентхаус-офис. Скарамучча вывалился в коридор, срывая с шеи галстук, словно удавку, пуговицы дорогой рубашки отлетели, ударившись о мраморный пол. Ему не хватало воздуха.       Он ворвался в кабинет. В голове всё еще стоял тот момент, когда ему сообщили о смерти… Мамы больше нет. Единственного человека, который любил его не за деньги, не за власть, просто любил. И её убили.       — А-а-а-а-а! — животный, гортанный крик вырвался из его груди.       Скарамучча с размаху ударил кулаком по зеркальной поверхности стены. Стекло пошло паутиной, но боли он не почувствовал. Он подлетел к огромному дубовому столу. Смахнул всё: ноутбук, стопки документов, хрустальный графин с виски. Графин разлетелся вдребезги, янтарная жидкость залила ковер, смешиваясь с кровью, капающей с его разбитых костяшек.       Он схватил тяжелое кресло и швырнул его в панорамное окно. Оно выдержало, но по стеклу пошли глубокие трещины. Он ненавидел этот город, ненавидел этот свет, ненавидел себя за то, что был богат, влиятелен, но беспомощен, когда это было нужно больше всего.       Скарамучча упал на колени посреди хаоса. Его плечи содрогались. Он рыдал, закрыв лицо окровавленными руками. Слезы жгли, как кислота.       — Мама… — прошептал он, давясь воздухом. — Мам, пожалуйста… не оставляй меня…       В этот момент дверь кабинета тихо приоткрылась. На пороге застыл молодой ассистент, бледный от ужаса. Он слышал грохот, но боялся не войти.       — Господин Скарамучча? — голос парня дрожал. — Я… я узнал новости. Позвольте принести вам мои искренние соболезнования. Мы все скорбим…       Слово «соболезнования» прозвучало как насмешка. Скарамучча медленно поднял голову. Его лицо было мокрым от слез, глаза покраснели, но взгляд был безумным. В них больше не было горя, там зажглась тьма. Он резко поднялся с пола. Рука нащупала тяжелую папку с годовым отчетом, валявшуюся на столе.       — Пошел вон! — взревел он.       Папка со свистом рассекла воздух и ударила ассистента в плечо, разбрасывая листы бумаги по всему коридору. Парень вскрикнул и отшатнулся, вжимаясь в дверной косяк. Скарамучча двинулся на него, наступая на осколки стекла.       — Заткнись! Не смей говорить мне о скорби! — он схватил ассистента за лацканы пиджака и встряхнул, глядя ему прямо в глаза с пугающей интенсивностью. — Ты хочешь быть полезным? Хочешь?!       — Д-да, сэр… — пролепетал тот.       Скарамучча оттолкнул его. Он провел рукой по волосам, оставляя кровавый след на лбу, и тяжело задышал. Его лицо окаменело, слезы высохли мгновенно, уступив место холодной жестокости.       — Люмин Виатрикс, — произнес он имя, словно пробуя его на вкус: оно горчило, как яд. — Врач, которая была там.       — Я… я знаю, кто это, сэр.       Скарамучча подошел к окну, наступая на осколки графина. Он смотрел на ночной город, видя в отражении свое искаженное лицо.       — Найди мне всё, — его голос снизился до змеиного шепота. — Где она живет. Кто её друзья. Кто её семья. Чем она дышит. Её счета, её привычки, её страхи. Всё. Я хочу знать каждый её шаг, прежде чем сотру её в порошок. Она отняла у меня всё. Теперь я отниму всё у неё. Я устрою ей такой ад, что смерть покажется ей милосердием.       — Будет сделано, — ассистент поклонился и поспешно исчез, закрывая дверь.       Скарамучча остался один в разгромленном кабинете. Он поднял с пола осколок стекла, сжал его в кулаке, чувствуя, как новая боль заглушает душевную.       — Клянусь, мама, — прошептал он в темноту. — Она заплатит.

***

      Участок встретил Люмин запахом дешевого кофе, пыли и табачного дыма. Контраст со стерильной, пахнущей озоном «Селестией» был таким резким, что её замутило.       Её провели в комнату для допросов — серая коробка без окон, металлический стол, привинченный к полу, и зеркало на одной стене.       Люмин села на жесткий стул. Наручники сняли, но следы на запястьях горели огнем. Она посмотрела на свои руки: кровь засохла, забилась под ногти. Ей до сих пор не дали умыться. Она чувствовала себя грязной — снаружи и изнутри.       Дверь открылась. Вошел капитан, который её задерживал, и молодой следователь с ноутбуком. Его бейджик гласил «Детектив Сайно», он сел напротив, положив перед собой папку.       — Люмин Виатрикс, — его голос был сухим, лишенным эмоций. — 24 года. Ведущий хирург отделения кардиологии клиники «Селестия». Всё верно?       — Да, — её голос хрипел.       — Вам предлагали адвоката, но вы отказались и сказали, что хотите сделать признание. Вы подтверждаете это?       Люмин сглотнула. Дотторе сказал, что его адвокат приедет позже, на суд. Сейчас она должна была «сыграть свою роль».       — Да. Я готова говорить.       Сайно включил диктофон. Красная лампочка загорелась, как глаз хищника.       — Рассказывайте. Что произошло в операционной №1 сегодня утром между 08:00 и 09:00?       Люмин закрыла глаза. Перед мысленным взором всплыла картина: пьяный Дотторе, его дрожащие руки, фонтан крови. Правда рвалась наружу. Одно слово — и всё изменится. Но потом она увидела лицо Итэра.       — Операция была назначена на 08:00, — начала она заученную ложь. Слова давались с трудом, словно она выплевывала битое стекло. — Главный хирург, Иль Дотторе, задерживался. Возникли непредвиденные обстоятельства.       — Какие обстоятельства? — перебил молодой следователь.       — Я… я не знаю. Его не было. Состояние пациентки, Райдэн Эи, было стабильным, но время шло. Наркоз действовал. Я приняла решение… — голос дрогнул. — Я приняла решение начать операцию самостоятельно. Я посчитала, что моей квалификации достаточно.       Сайно прищурился. Его взгляд был пронзительным, умным. Казалось, он видит её насквозь.       — Я хотела… я хотела проявить себя. Доказать, что я способна на большее. Это была… гордыня. Амбиции.       — Что произошло дальше? — продолжил Сайно.       — Я вскрыла грудную клетку. Всё шло по плану. Но когда я начала иссечение аневризмы… у меня дрогнула рука.       Люмин посмотрела на свои руки, лежащие на столе. Они не дрожали. Они были твердыми как камень. Но она продолжала лгать.       — Я случайно задела аорту. Началось массивное кровотечение. Я запаниковала. Я пыталась остановить кровь, но… Я не смогла. Время смерти 9:00.       В комнате повисла тишина. Сайно барабанил пальцами по столу.       — Странно, — вдруг сказал он.       — Что странно? — Люмин подняла голову.       — Я видел ваше личное дело, доктор Виатрикс. Блестящая характеристика. Золотые руки. Ни одной ошибки за три года практики. Коллеги говорят, вы робот и что у вас нервы из стали. И вдруг — «дрогнула рука» на стандартной процедуре? И вы решили рискнуть карьерой ради «амбиций»? — он наклонился к ней через стол. — Вас кто-то заставляет это говорить? Дотторе угрожал вам?       Сердце Люмин пропустило удар. Сайно был умным. Слишком умным. Если она сейчас намекнет… если она скажет… Но тут дверь открылась.       — Прошу прощения, господа офицеры. Я адвокат госпожи Виатрикс, нанятый клиникой «Селестия». Янь Фэй, — она шагнула вперед и положила руку на плечо Люмин. — Моя подзащитная уже дала признательные показания. Она в состоянии шока и глубокого раскаяния. Я требую прекратить давление. Мы подпишем протокол, и будем ждать суда под подпиской о невыезде, учитывая её чистое прошлое и явку с повинной.       Сайно недовольно цокнул языком, выключая диктофон.       — Дело ваше. Но тут что-то не сходится.       — Всё сходится, детектив, — холодно ответила Янь Фэй. — Трагическая врачебная ошибка. Причинение смерти по неосторожности вследствие ненадлежащего исполнения профессиональных обязанностей, — она подсунула Люмин бумаги. — Подписывайте здесь и здесь.       Люмин взяла ручку. Её подпись, обычно четкая и красивая, вышла кривой. Подписав эти бумаги, она подписала себе приговор.       Через час её выпустили. Под подписку о невыезде, до суда. На улице всё еще шел дождь. Люмин дошла до остановки и села в автобус до дома...       Вскоре она поднялась на третий этаж, чувствуя, как гудят ноги после допроса и оформления подписки о невыезде. Всё, чего она хотела — это закрыть дверь, сползти по стенке в душе и смыть с себя этот день. Смыть взгляды репортеров, шепот медсестер. Но у двери её квартиры стояли коробки. Три картонные коробки, заклеенные скотчем. Сверху небрежно брошено пальто.       Она замерла. Ключ в руке казался бесполезным куском металла. Она узнала свой чемодан, свою лампу, книги. Люмин подошла к двери и с силой постучала. Не истерично, но требовательно. Замки щелкнули, но дверь открылась лишь на пару сантиметров, натянулась дверная цепочка. В щели показалось лицо мужчины средних лет, который всегда здоровался с ней и угощал яблоками с дачи. Сейчас он прятал глаза и выглядел постаревшим на десять лет.       — В чем дело? — голос Люмин был твердым, хотя внутри всё дрожало. — Почему мои вещи в коридоре? Я заплатила за аренду на месяц вперед. У нас договор.       — Нет больше договора, Люмин, — просипел он, опасливо оглядывая коридор, словно из стен могли вылезти уши. — Извини, обстоятельства.       — Какие обстоятельства? Вы не имеете права вышвырнуть меня на улицу без предупреждения!       Мужчина нервно облизнул губы и понизил голос до шепота:       — Полчаса назад звонили. Из «Инадзума Групп».       Люмин почувствовала, как холод пробежал по позвоночнику. Это название было ей знакомо. Корпорация, которой владел Скарамучча.       — Они сказали... — мужчина сглотнул, его рука на двери дрожала. — Сказали, если ты останешься здесь хоть на ночь, у меня будут проблемы. Угрожали, что меня уволят с основной работы. Что моих детей отчислят из колледжа, перекроют кислород везде. Понимаешь? — он наконец посмотрел ей в глаза. В его взгляде был страх и жалкая мольба.— Я не знаю, кому ты насолила из этих важных шишек, девочка... Но ты должна уйти. Сама понимай, своя шкура и семья дороже. Я не герой.       Люмин молчала. Аргументов не было. Против страха за детей не попрешь. Она поняла тактику Скарамуччи: он не трогал её напрямую, он бил по тем, кто мог дать ей приют, превращая её в токсичный актив. В щель тем временем просунулась рука с белым конвертом.       — Вот. Я возвращаю всё, что ты заплатила за месяц. И залог. Забери. И уходи, пожалуйста. Не создавай нам проблем.       Люмин медленно взяла конверт. Он был толстым, но эти деньги сейчас казались ей просто бумагой.       — Спасибо, — тихо сказала она.       — Прощай.       Лязг засова эхом отразился от обшарпанных стен, словно выстрел в пустом храме. Люмин еще минуту смотрела на закрытую дверь, сжимая в руке конверт с деньгами так сильно, что бумага захрустела. «Инадзума Групп». Скарамучча. Он не просто выгнал её. Он дал понять: ей нет места среди людей.       Она опустила взгляд на свои вещи.. Вся её жизнь — карьера, мечты, воспоминания — теперь умещалась в трёх коробках, которые можно вынести на помойку за один раз.       Люмин присела на корточки, прислонившись спиной к холодной стене. Ноги не держали. Дрожащими пальцами она набрала номер. Единственный, который имел значение. Гудок… Гудок… Гудок… Каждый звук тянулся вечность.       «Возьми трубку, Аякс. Пожалуйста, просто возьми трубку», — мысленно молила она, кусая губу до крови. Он обещал. Он говорил, что они команда.       — Люмин? — голос в трубке был тихим, почти шепотом. На фоне слышался шум офиса или ресторана, звон бокалов. — Сейчас здесь Дотторе, если он увидит…       — Меня выселили, — перебила она. Голос сорвался, превратившись в сип. — Аякс, я на улице с вещами. Скарамучча… он надавил на хозяина. Мне некуда идти.       Тишина на том конце провода была оглушительной. Она слышала, как он судорожно выдохнул.       — Черт… — прошипел он. — Ладно. Слушай. Я не могу приехать к подъезду, там камеры. Вытащи вещи за угол, к перекрестку, где старая прачечная. Буду через двадцать минут.       Тарталья отключился первым. Ни слова утешения.... Дождь лил стеной. Люмин тащила коробки в три захода, промокнув до нитки за считанные минуты. Вода стекала по лицу, смешиваясь с так и не пролитыми слезами. Когда черный глянцевый седан Тартальи наконец вынырнул из темноты, она уже не чувствовала холода — только пустоту.       Тарталья не вышел. Багажник щелкнул, приоткрываясь автоматически. Люмин, сдирая маникюр, заталкивала мокрый картон внутрь. Каждая коробка казалась свинцовой. Она видела его силуэт через заднее стекло — он сидел, уткнувшись в телефон, и даже не обернулся.       Когда она села на переднее сиденье, салон встретил её запахом дорогой кожи и его парфюма — терпкого, морского. Этот запах раньше успокаивал, теперь он душил. Тарталья вздрогнул, когда она захлопнула дверь. Он мельком взглянул на мокрую прядь, прилипшую к её щеке, и поморщился, словно увидел грязного котенка.       — Ты вся промокла, — констатировал он, выруливая на дорогу. — Испортишь обивку.       — Прости, — машинально ответила Люмин.       Она ждала. Ждала, что он возьмет её за руку. Поддержит ее. Скажет, что он порвет за неё любого. Вместо этого он включил печку посильнее и увеличил громкость радио, заглушая шум дождя.       — Куда мы едем? — спросила она, глядя, как за окном мелькают огни центра, удаляясь все дальше.       — Есть одно место, — уклончиво ответил Тарталья. Он нервно постукивал пальцами по рулю. — На окраине. Тихий мотель. Тебе нужно пересидеть, пока всё не уляжется. Сама понимаешь, ко мне нельзя — журналисты дежурят у дома. К твоим друзьям тоже — Скарамучча наверняка следит за всеми контактами.       — Ты боишься его? — тихо спросила она, поворачивая голову к нему.       — Я реалист, Люмин! — в его голосе прорезалась злость. — Ты хоть понимаешь, во что вляпалась? Ты признала вину в смерти его матери! Ты — ходячая мишень. Я рискую карьерой, просто везя тебя в этой машине. Если Дотторе узнает, что я помогаю тебе… меня сотрут.       Он говорил о себе и только о себе. Люмин ничего не сказала. В груди, там, где раньше болело сердце, теперь разливался холодный бетон.       — Вот, — он вытащил из бардачка пачку купюр, не глядя на неё. — Здесь хватит на пару недель. Я оплатил номер на три дня. Дальше сама продлишь, чтобы не светить мою карту.       Они остановились у убогого двухэтажного здания с мигающей буквой «М» в вывеске. Казалось, нормальные люди тут не останавливаются...       — Я не буду подниматься, — быстро сказал он, глядя в зеркало заднего вида. — Сама понимаешь.       Люмин молча кивнула. Она вышла под дождь, снова чувствуя, как ледяная вода проникает под одежду, и вытащила свои коробки. Прежде чем она успела закрыть багажник, Тарталья опустил стекло.       — Люми, — позвал он. В голосе прозвучало что-то похожее на вину. — Это временно. Я что-нибудь придумаю. Я люблю тебя, ты же знаешь?       Она посмотрела на него. Красивый, успешный, чистый. И абсолютно чужой.       — Я знаю, Аякс, — солгала она. — Езжай.       Стекло поползло вверх. Машина рванула с места, оставив её в облаке выхлопных газов. Люмин осталась стоять посреди лужи, сжимая в руках размокающую коробку. Впереди была грязная дверь мотеля. Позади — руины её жизни.       И почему-то даже присутствие Аякса в её жизни и его помощь не утешали давящее на неё чувство одиночества. Ей казалось, будто она одна против всего мира...