Реанимация чувств

      Коридоры «Селестии» пахли так же — стерильной чистотой, лавандовым антисептиком и деньгами. Люмин знала этот запах как собственный. Два года она ходила по этим коридорам в белом халате с вышитым именем, и люди расступались перед ней. Не из страха — из уважения. «Доктор Виатрикс, доброе утро!» «Доктор Виатрикс, результаты на вашем столе», «Доктор Виатрикс, вы сегодня потрясающе выглядите».       Сегодня она вошла через служебный вход. Не потому что её не пустили бы через главный — формально она имела право навещать пациента в палате 304. Но формальность и реальность давно перестали совпадать в её жизни.       Охранник на входе — новенький, она его не знала — скользнул взглядом по её лицу, потом по пропуску, потом снова по лицу. Задержался на секунду дольше, чем нужно. Люмин почувствовала это, как чувствуют сквозняк — кожей.       — Палата 304, — сказала она ровным голосом.       Он кивнул. Но в этом кивке было что-то, чего раньше не было. Что-то вроде: «А, так вот ты какая».       Она пошла по коридору третьего этажа. Каблуки стучали по мрамору слишком громко в утренней тишине. Две медсестры у поста дежурных подняли головы одновременно. Люмин узнала обеих: Саманта когда-то просила у неё совета по сложному катетеру, а Кейт приносила ей кофе перед ночными сменами.       Саманта отвела взгляд первой и уткнулась в монитор с таким рвением, словно на экране было откровение, а не график приёма лекарств.       Кейт не отвела. Она смотрела — прямо, с тем особенным выражением, которое Люмин научилась распознавать за последние недели: не ненависть, не презрение, а жадное, голодное любопытство человека, который смотрит на автокатастрофу и не может оторваться: «Это правда она? Та самая? Которая убила пациентку на столе?»       Люмин прошла мимо, с прямой спиной, за которой раздавался тихий, торопливый, как шорох крысы за плинтусом, шёпот.       — ...видела? Это же Виатрикс...       — ...какая наглость вообще сюда приходить...       — ...а я слышала, Дотторе до сих пор оплачивает её брата, представляешь? После всего, что она натворила. Святой человек...       Святой человек. Люмин сжала челюсти так, что заныли зубы. Не останавливаться, не оборачиваться, не давать им то, чего они хотят — реакцию, слёзы, скандал. Что-нибудь сочное для обеденных сплетен.       Дверь палаты. Табличка: «Итэр Виатрикс. Лечащий врач: Дотторе». Люмин задержалась на этой строчке. Лечащий врач — человек, который убил пациентку на операционном столе, сбежал через чёрный ход и повесил всё на свою ученицу. Он же — единственная причина, по которой сердце Итэра всё ещё бьётся.       Она толкнула дверь. В палате было тихо и тепло — ровные двадцать два градуса, как Итэр любил. Аппарат искусственного лёгкого мерно вздыхал, наполняя грудную клетку воздухом, который его собственные лёгкие давно перестали принимать. Кардиомонитор чертил ленивые зелёные холмы — стабильно, ровно, без сюрпризов. Капельница отсчитывала экспериментальный препарат из Фонтейна: одна капля в четыре секунды. Люмин знала эту частоту наизусть.       Итэр лежал на спине, как всегда. Светлые волосы, которые были чуть длиннее, чем он носил обычно, потому что их давно не стригли, разметались по подушке. Лицо спокойное, почти безмятежное. Если не смотреть на трубки, на провода, на синеватые тени под глазами, то можно было подумать, что он просто спит. Что сейчас откроет глаза, улыбнётся и скажет: «Сестрёнка, ты опять плачешь? Прекрати, я же в порядке».       Но он не был в порядке уже давно. Люмин придвинула стул и взяла его руку. Она всегда была тёплой, потому что аппараты поддерживали идеальную температуру тела.       — Привет, — сказала она. — Прости, что не приходила неделю. У меня всё нормально. Не волнуйся.       Она всегда так начинала. «Всё нормально». Два слова, которые за последние недели стали самой большой ложью в её жизни. Люмин потянулась к тумбочке и достала потрёпанную книгу, с загнутыми уголками страниц и пятном от какао на обложке. «Легенды Тейвата» — сборник сказок, который мама читала им перед сном, когда они были маленькими. Итэр всегда просил повторить историю про Ветряного Рыцаря — про мальчика, который не умел летать, но научился падать так красиво, что ветер сам подхватывал его.       Люмин открыла на заложенной странице.       — «...и Рыцарь посмотрел на небо, которое казалось бесконечно далёким, и подумал: может, крылья — это не то, что растёт за спиной. Может, крылья — это то, что не даёт тебе остановиться, когда земля уходит из-под ног... Ветер сказал ему: ты не упадёшь, пока кто-то ждёт тебя внизу...»       Она остановилась. Горло сжалось. Каждый раз на этой строчке — каждый чёртов раз.       — Я жду тебя, — прошептала она, отложив книгу. — Слышишь? Я никуда не уйду.       Она сжала его пальцы и поднесла его руку к своей щеке, закрыв глаза.       — Я справлюсь, братик. Ты только держись.       Люмин просидела так двенадцать минут. Потом аккуратно положила его руку поверх одеяла, поправила капельницу — проверила скорость, зажим, место введения катетера — профессиональные жесты, въевшиеся в мышечную память. Она могла потерять лицензию, репутацию, дом, деньги и почти потерять рассудок, но руки помнили всегда. Она убрала книгу в тумбочку, пригладила Итэру волосы кончиками пальцев. И, расправив плечи и состроив безразличное выражение лица, покинула палату.       Выйдя в коридор, Люмин на мгновение прислонившись лбом к прохладному дереву, приходя в себя. Надо было идти... Она повернула за угол, направляясь к лифтам, и вдруг замерла. Сердце, которое последние недели билось тяжело и глухо, внезапно совершило предательский, отчаянный кувырок. Навстречу по коридору шёл Аякс в идеально сидящем медицинском костюме, с наброшенным на плечи белоснежным халатом. Его рыжие волосы слегка растрепались — именно так, как ему шло больше всего. Он улыбался своей фирменной, чуть лукавой улыбкой, которую Люмин так любила.       Разум кричал, что этот человек трус, оставивший деньги на тумбочке, как дешёвке. Но тело… тело помнило другое. Тело помнило его объятия, его запах, его смех по утрам. Любовь, к сожалению, не выключалась по щелчку, как аппарат в реанимации. Она цеплялась за осколки надежды до последнего. «Может, он ищет меня? Может, он понял, как был неправ?» — эта глупая, наивная мысль вспыхнула в груди Люмин, заставляя её сделать неуверенный шаг навстречу.       А потом она увидела, что он не один. Рядом с ним шла девушка, Люмин ее не знала, явно новенькая здесь. Яркая, беззаботная, с идеальным маникюром. Она держала Тарталью под руку, прижимаясь чуть ближе, чем дозволял профессиональный этикет, и что-то весело щебетала ему на ухо.       Они приближались. Люмин стояла посреди коридора, не в силах сдвинуться с места. Пальцы мёртвой хваткой вцепились в ремешок дешёвой сумки.       За три метра до неё девушка наконец подняла глаза. Её взгляд скользнул по бледному лицу Люмин, по её напряжённой позе. Она чуть замедлила шаг и, тронув спутника за локоть, тихо спросила:       — Тарталья… кажется, эта девушка тебя ждёт?       Аякс поднял взгляд. Его синие глаза, в которых Люмин когда-то тонула, встретились с её золотистыми. На какую-то долю секунды в них мелькнуло узнавание. А затем… затем они стали абсолютно, пугающе пустыми, как у незнакомца в метро, и он даже не замедлил шага.       — Я её не знаю, Катарина, — его голос прозвучал ровно, без малейшей запинки. — Наверное, ошиблась отделением. Пойдём скорее.       Он мягко, но уверенно потянул Катарину за собой. Они прошли мимо — настолько близко, что Люмин обдало знакомым запахом его парфюма. Это был флакон, который она сама подарила ему на годовщину... Подол его белого халата мазнул её по бедру.       Люмин не помнила, как дошла до женского туалета в конце коридора. Она влетела в крайнюю кабинку, судорожно щёлкнула щеколдой и привалилась спиной к кафельной стене. Ноги не держали. Она медленно сползла по стене вниз, садясь на корточки. Дышать было нечем. Воздух застревал в горле колючим комом. Дрожащими, непослушными руками она достала телефон и открыла их чат.       Верхние сообщения: «Аякс, забери молоко» — «Купил, целую». Это было в другой жизни, которой у неё больше не было. Пальцы попадали мимо букв, она трижды стирала и набирала заново.

Люмин

Ты сделал вид, что не знаешь меня. Что это значит? Кто эта девушка?

      Сообщение доставлено и прочитано. Три точки запрыгали на экране. Он печатал. Люмин смотрела на этот индикатор, и её колотило так, что телефон стучал о колено. Тарталья Не хотел создавать неловких ситуаций при коллегах. Люми, пойми, наши пути сейчас расходятся. Давай возьмём паузу. Мне нужно всё взвесить.       Паузу? Когда её мир сгорел дотла? Когда она зашивала пьяных бандитов в подвале, чтобы не сдохнуть с голоду? Когда ей нужно было хотя бы одно слово поддержки от человека, который клялся быть рядом? Люмин закусила костяшку указательного пальца, чтобы не завыть в голос. Физическая боль немного отрезвила, и она быстро застучала по экрану.

Люмин

Паузу? Чтобы ты мог спокойно крутить со своей новой девкой у всех на виду без угрызений совести? Тогда не нужно пауз. Мы расстаёмся окончательно.

      Она зажмурилась, отправив это. Часть её — жалкая, сломленная, отчаянно цепляющаяся за прошлое — молила: «Пожалуйста, скажи нет. Скажи, что я ошиблась. Позвони мне прямо сейчас, скажи, что любишь меня». Тарталья Как знаешь       Ни борьбы, ни попытки объясниться, ни даже жалкого «прости». Он просто сбросил её, как балласт, который стал слишком тяжёлым. Экран телефона погас. Люмин смотрела в своё тёмное отражение на стекле мобильного и не могла в это поверить.       Как такое возможно? Ведь совсем недавно, всего пару месяцев назад, они лежали на диване в его квартире. Он перебирал её волосы, целовал в макушку и шептал: «Мы с тобой — команда, Люми. Ты станешь главврачом, я — завом отделения, и мы порвём этот город». Совсем недавно было то свидание в «Золотом Павильоне». Красное платье, жаркие руки, сбивчивое дыхание в темноте.       А теперь... теперь он просто вычеркнул её из реальности. «Я её не знаю». Это было страшнее, чем ненависть Скарамуччи. Скарамучча хотя бы ненавидел её открыто, яростно, в его ненависти была искажённая, но честность.       Слёзы, которые она так отчаянно сдерживала в палате Итэра, хлынули из глаз. Люмин прижала ладони к лицу, давясь беззвучными рыданиями. В груди зияла огромная, чёрная дыра. Сердце скулило, как побитая собака, отказываясь понимать, почему хозяин, который ещё вчера кормил её с рук, сегодня ударил сапогом в живот.       Она просидела на полу туалета пятнадцать минут, оплакивая не только предавшего её мужчину, но и ту наивную девушку, которой была ещё полчаса назад. Ту, которая верила, что любовь может выжить, если за неё держаться. Когда Люмин наконец поднялась, её глаза были красными, а лицо — осунувшимся. Она открыла кран, плеснула в лицо ледяной водой. Посмотрела на себя в зеркало.       — Больше никаких слёз, — прошептала она своему отражению хриплым, чужим голосом.       Она вытерла лицо бумажным полотенцем, взяла сумку и вышла из больницы. Она не знала, куда идёт, просто переставляла ноги, желая оказаться как можно дальше от этого проклятого здания и двух слов: «Как знаешь».       Ноги несли её сами: мимо автобусной остановки, мимо круглосуточной аптеки на углу, мимо кофейни, где они с Аяксом когда-то завтракали по воскресеньям — он брал латте с карамелью, она — чёрный без сахара, и он каждый раз морщился: «Как ты пьёшь эту горечь, Люми?»       Люмин не замечала, куда идёт. Не замечала людей, которые оборачивались на девушку с красными глазами и белым лицом. Не замечала, что каблуки стёрли ей мозоль на левой пятке и каждый шаг отдавался тупой болью.       Она очнулась в парке. Том самом — с каштановой аллеей и старыми коваными фонарями. Когда-то они гуляли здесь с Итэром. Ему было двенадцать, ей — восемнадцать, и он ещё мог дышать сам. Он бегал по опавшим листьям, хохотал и кричал: «Сестрёнка, смотри, я дракон!» — и выдыхал пар в холодный воздух.       Сейчас парк был пуст. Серое небо, мокрые скамейки, запах земли. Люмин остановилась у старого каштана в глубине аллеи и прислонилась к нему лбом. Кора царапала кожу. И вот тогда её прорвало.       Не так, как в туалете — тихо, сдавленно, стыдливо. Здесь некого было стесняться, тут были только деревья, и мокрая земля, и низкое серое небо, которому было наплевать на одну маленькую сломанную девочку.       — Что я сделала не так?!       Голос вырвался из горла — хриплый, рваный, страшный, как у человека, который держался слишком долго.       — Я спасала людей! Я отдала всё! Всё!       Кулак врезался в ствол, а кора впилась в костяшки. Ещё удар. И ещё. Правой, левой, снова правой.       — Я была лучшей! Я не спала ночами! Я делала всё правильно!       Кожа на костяшках лопнула. Кровь потекла по пальцам, впиталась в кору. Но Люмин не останавливалась.       Удар — за маму, которая умерла, когда Люмин было шестнадцать.       Удар — за Итэра, который лежит в коме и не слышит её сказок.       Удар — за Дотторе, который отнял у неё всё и спит спокойно.       Удар — за Аякса, который сказал «как знаешь» и даже не поставил точку.       Удар — за себя. За ту дуру, которая до сих пор его любит.       Последний пришёлся вскользь, и Люмин, пошатнувшись, упала на колени в мокрую землю. Содранные, кровоточащие ладони легли на траву. По щекам текли слёзы, смешиваясь с каплями начинающегося дождя.

***

      Чёрный «Мерседес» стоял на дорожке у входа в парк уже двенадцать минут. Скарамучча сидел на заднем сиденье и смотрел в тонированное окно на силуэт, который метался между деревьями. Он следил за ней от «Селестии». Он мог поручить людям её отследить - как в прошлый раз. Но сегодня он поехал сам. Без конкретной причины. Просто… поехал и видел всё.       Видел, как она остановилась в коридоре, увидев своего дружка. Как её лицо на долю секунды стало открытым, беззащитным, полным такой жалкой, щенячьей надежды, что у него свело скулы. Видел, как Тарталья прошёл мимо неё. И видел, как она шла по улице, слепо, никуда, с лицом человека, у которого только что вынули позвоночник.       «Дура, — подумал он тогда. — Какая же ты дура. Цепляться за этого ничтожного клоуна. Он тебя никогда не стоил».       Мысль была злой и неудобной, потому что следовал вопрос: «А чего ты вообще оцениваешь, кто её стоит, а кто нет?» Сейчас Скарамучча смотрел, как она бьёт дерево. Маленькие кулаки хирурга, созданные для скальпеля, молотили по коре с тупой, животной отчаянностью.       Он ехал сюда, чтобы найти порочную тварь. Женщину, которая убила его мать и утешается в постелях богатых мужчин. Фотографии из «Золотого Павильона» лежали в папке рядом с ним: красное платье, ночь, утром вышла помятая. Всё складывалось и всё подтверждало картинку, которую он себе нарисовал — картинку, в которой Люмин Виатрикс была монстром, а его ненависть была праведной.       А вместо монстра он видел девчонку, которая рыдала на коленях в мокрой траве, потому что мужчина, которого она любила, вычеркнул её двумя словами. И это совершенно не вписывалось и бесило.       Скарамучча вышел из машины и направился по мокрой аллее, держа руки в карманах пальто. Люмин не слышала его. Сидела на коленях, уронив руки, и смотрела перед собой невидящим взглядом. Её светлые волосы прилипли к мокрым щекам. Разбитые пальцы слабо подрагивали.       — Какая трагедия.       Люмин вздрогнула и подняла голову. Её покрасневшие, опухшие, и в то же время какие-то дикие глаза уставились на Скарамуччу с выражением загнанного зверя. Он стоял над ней, и в его голосе была привычная, ленивая, ядовитая насмешка.       — Впрочем, чего ты ожидала? Носишься с мужиками по дорогим отелям, и думаешь, с тобой будут строить нормальные отношения?       Люмин медленно поднялась на ноги. Колени были мокрыми, грязными, подол пальто потемнел от воды.       — С чего вы решили, что я ношусь по отелям?!       Её голос был хриплым, сорванным, но в нём уже не было отчаяния. Появилась злость, которая каждый раз разгоралась в ней именно тогда, когда он давил сильнее всего.       — Ты знаешь, что я знаю всё, — Скарамучча чуть наклонил голову, разглядывая её сверху вниз. — Красное платье. «Золотой Павильон». Мне хватило одной записи, чтобы понять, насколько ты отвратительна.       Люмин осеклась. На секунду в её глазах мелькнула растерянность, а потом горькое, почти невесёлое понимание.       — Я тогда... встречалась с Тартальей. Он мой... был мой парень. У нас было свидание.       Скарамучча моргнул. Его лицо не изменилось — он слишком хорошо умел контролировать мимику, но что-то неуловимо сместилось в его взгляде.       — Допустим, — слово прозвучало скептически, но без прежней уверенности. — Тогда где ты зарабатываешь пятьдесят тысяч в неделю, если не телом?       Люмин посмотрела на него. Она выглядела как побитая уличная кошка, но смотрела как человек, у которого отняли всё и которому больше нечего терять.       — Это не ваше дело.       Дождь усилился. Капли стучали по листьям каштана, по плечам его пальто, по её содранным костяшкам. Скарамучча медленно наклонился к ней, но она не отвела упрямый взгляд золотых глаз. Так близко, что она чувствовала тепло его дыхания. Глаза Скарамуччи впились в её лицо с выражением, которое она не могла прочитать.       — Не моё дело? — с опасными нотками в голосе переспросил он. — Хорошо, Люмин. Хорошо.       Он выпрямился, развернулся, и пошёл обратно к машине, не оборачиваясь, а затем с глухим хлопком резко захлопнулась дверь его автомобиля.       Люмин стояла под дождём и смотрела, как чёрный «Мерседес» бесшумно отъезжает. Она не знала, зачем он приходил, но знала только одно: ей нужно домой, чтобы высушить руки, обработать ссадины, поспать три часа и выйти на ночную смену в «Яму». Потому что пятница — через два дня, и пятьдесят тысяч сами себя не заработают.

***

      В салоне «Мерседеса» было тихо. Скарамучча откинулся на спинку заднего сиденья и смотрел в потолок, размышляя о новой информации.       Люмин не эскортница. Эта мысль сидела в нём, как заноза, очень раздражающая и мешающая.       Она была с парнем, с тем самым, который работает в «Селестии». С тем, кто прошёл мимо неё, как мимо пустого места. И она рыдала в парке не потому что ей заблокировали счета, не потому что ей грозит тюрьма и даже не потому что она боится его. Она рыдала из-за любви.       «И что? — спросил Скарамучча самого себя. — Какая разница, из-за чего она рыдает? Она убила маму. Всё остальное не имеет значения».       Он достал телефон и открыл папку с фотографиями из «Золотого Павильона». Она улыбалась на одном из снимков — робко, неуверенно, как человек, который разучился это делать и вспоминает заново.       Затем открыл другую папку — юридическую. Документы на увеличение еженедельной выплаты. Его юристы подготовили их ещё на прошлой неделе. Он должен был подписать, но... не подписывал. Каждый вечер открывал файл, смотрел на цифры и закрывал, снова открывал и закрывал, как дурак.       «Это не ваше дело».       И в этих четырёх словах было больше достоинства, чем во всех его костюмах, машинах и небоскрёбах вместе взятых. И это бесило его до белого каления. Потому что она не имела права на достоинство и не имела права говорить ему «не ваше дело». Не имела права стоять с прямой спиной, когда он сделал всё, чтобы эту спину сломать: он отнял у неё работу, деньги, жильё, репутацию. А она смотрит ему в глаза и говорит: «Не ваше дело».       Это было невыносимо. Скарамучча открыл документы. Палец завис над кнопкой подписи на мгновение, не дольше, и нажал... Затем взял телефон и набрал номер юриста.       — Семьдесят тысяч в неделю. С понедельника.       — Господин Райдэн, увеличениеможет вызвать вопросы со стороны суда. Нёвиллет...       — Я сказал — семьдесят. Оформи как индексацию, привяжи к просрочке, мне плевать к чему. С понедельника.       — Понял, господин Райдэн.       Звонок был завершён. За окном проплывал вечерний город.Где-то там, в дешёвом мотеле с тараканами, девушка с разбитыми руками обрабатывала себе костяшки перекисью водорода. И Скарамучча ей покажет, чьё это дело...