Реанимация чувств

      Следующие несколько дней превратились для Люмин в бесконечную, высасывающую все силы череду автоматических действий, где сон казался непозволительной роскошью, а редкие часы тишины в мотеле — лишь подготовкой к новому кругу испытаний. Она привыкла к постоянной саднящей боли в костях и к тому, что её руки, еще недавно державшие тончайшие хирургические инструменты, теперь постоянно пахли дешевым антисептиком и тяжелым потом бойцов из «Ямы». Каждый её вечер проходил в полумраке бетонного ангара под крики возбужденной толпы, а каждое утро начиналось в тесном номере «Оазиса», где она пересчитывала мятые купюры, прежде чем спрятать их в конверт для еженедельной выплаты.       В этот четверг она вернулась особенно поздно, чувствуя, как от усталости кружится голова, и мечтая лишь о том, чтобы поскорее закрыть глаза, однако у самой двери её ждал неприятный сюрприз. На затоптанном коврике лежал плотный конверт из дорогой серой бумаги, который своим безупречным видом резко контрастировал с облупившейся краской на стенах коридора. Люмин подняла его, и внутри у неё всё похолодело, хотя она еще даже не вскрыла послание. «Инадзума Групп».       Она присела на край скрипучей кровати и, стараясь не порвать плотную бумагу, вскрыла конверт, из которого выпало официальное уведомление. Глаза Люмин быстро бежали по строчкам, цепляясь за сложные формулировки о «пересмотре условий гражданского иска» и «индексации выплат в связи с изменением рисков», пока она наконец не наткнулась на цифру, заставившую её сердце на мгновение остановиться. Семьдесят тысяч моры в неделю.       Люмин перечитала документ трижды, надеясь, что это какая-то глупая ошибка или опечатка, однако печать юридического отдела и подпись Скарамуччи внизу страницы выглядели пугающе настоящими. Она вскочила с кровати, чувствуя, как по венам вместо крови начинает течь раскаленная злость, выжигающая остатки усталости и сна. Это было несправедливо и абсолютно нелогично, ведь она ни разу не просрочила платеж, исправно принося деньги в его роскошный офис каждую пятницу.       Она ходила по крошечной комнате из угла в угол, сжимая в кулаке злосчастный лист бумаги и чувствуя, как в груди закипает праведное негодование, смешанное с отчаянием. Скарамучча не просто требовал невозможного, он планомерно и осознанно затягивал петлю на её шее, прекрасно понимая, что для нее эти дополнительные двадцать тысяч означают переход от тяжелой работы к полному изнеможению. Злость придала ей сил, которых у неё, казалось, уже не осталось, и, даже не потрудившись сменить одежду или умыться, Люмин схватила сумку и выбежала из номера. Она не собиралась сидеть и ждать завтрашнего дня, потому что этот акт тирании требовал немедленного объяснения, и сейчас ей было абсолютно плевать на его статус, охрану и ледяной взгляд, который раньше заставлял её вздрагивать.       Она доехала до делового центра на автобусе. Небоскреб «Инадзума Групп» возвышался над городом подобно черному обелиску, пронзающему низкие облака. Люмин проигнорировала растерянный взгляд охранника и, не дожидаясь приглашения, шагнула в лифт, который с едва слышным шелестом понёс её на верхний этаж, где располагалось логово человека, решившего окончательно превратить её жизнь в ад.       Секретарь в приёмной попыталась преградить ей путь, что-то лепеча об отсутствии записи и плотном графике господина Райдэна, но Люмин просто прошла мимо неё, толкнув тяжёлые дубовые двери кабинета с такой силой, что они с грохотом ударились об ограничители.       Скарамучча сидел за своим огромным столом, залитым мягким светом настольной лампы, и даже не поднял головы, когда она ворвалась в его личное пространство, принося с собой запах дождя. Он продолжал что-то писать, методично выводя буквы на бумаге, пока Люмин не швырнула смятое уведомление прямо на середину его идеально чистого стола.       — Это несправедливо! — её голос сорвался на хрип в тишине кабинета, но она даже не подумала снизить тон. — Я ни разу не просрочила выплату, я приношу вам всё до единой моры каждую пятницу, как мы и договаривались! Вы не имеете никакого права менять условия в одностороннем порядке, это просто произвол и издевательство!       Скарамучча наконец отложил ручку и медленно поднял на неё взгляд, в котором не было ни капли удивления или раскаяния, лишь привычное ледяное превосходство, которое сейчас казалось Люмин особенно невыносимым. Он откинулся на спинку кожаного кресла, сложив пальцы домиком, и посмотрел на нее так, словно изучал мелкое насекомое, которое внезапно решило подать голос.       — Право здесь имею только я, Виатрикс, — произнес он тихим голосом, от которого у нее по спине пробежал мороз. — И если я решил, что твои усилия стоят дороже, значит, ты найдешь способ платить. Впрочем, я навел справки и теперь прекрасно понимаю, почему ты так отчаянно цепляешься за жизнь. Палата триста четыре в клинике «Селестия», верно? Твой брат, Итэр.       Люмин почувствовала, как весь её гнев мгновенно испарился, сменившись парализующим, липким ужасом, который сковал легкие, не давая сделать даже вдох. Она знала, что он может быть жестоким, но не думала, что он ударит в самое больное место, используя её единственную слабость как рычаг для окончательной расправы.       — Оборудование, препараты из Фонтейна, круглосуточный уход... — Скарамучча продолжал перечислять с убийственным спокойствием, глядя в её расширившиеся от страха глаза. — Дотторе проявляет поистине удивительную щедрость, оплачивая всё это. Мне достаточно сделать один звонок, Люмин. Всего один звонок, и твоего брата отключат от аппаратов за неуплату или переведут в общую городскую больницу, где он не протянет и суток.       Этот аргумент разбил последние остатки её гордости. Люмин ощутила, как ноги стали ватными, и, прежде чем она успела осознать, что делает, она опустилась на колени прямо на холодный, безупречно отполированный мрамор его кабинета. Она смотрела на него снизу вверх, и её лицо, ещё минуту назад горевшее от ярости, теперь было белым как полотно, а из глаз, против её воли, потекли горькие, обжигающие слёзы.       — Пожалуйста... — прошептала она, и этот звук был полон такой нечеловеческой боли, что в комнате, казалось, стало холоднее. — Делайте со мной что хотите. Увеличивайте долг до небес, унижайте меня, заставляйте работать до смерти на самых грязных работах. Я буду платить семьдесят тысяч, я найду их, клянусь вам. Но не трогайте Итэра. Умоляю вас, он ни в чем не виноват, он вообще не знает, что происходит... не трогайте его.       Скарамучча смотрел на неё сверху вниз, и на мгновение в глубине его глаз что-то дрогнуло — мимолетная тень смятения, которую он тут же подавил, вернув на лицо привычную маску безразличия. Он видел перед собой не гордого хирурга, а раздавленную девушку, которая готова была ползать у его ног ради жизни близкого человека, и это зрелище, вопреки его ожиданиям, не принесло ему того триумфального удовлетворения, на которое он рассчитывал. Он заметил её руки, лежащие на мраморе: её костяшки всё ещё были сбиты после того срыва в парке, а под ногтями виднелись следы антисептика, говорящие о том, в какой грязи ей приходится проводить ночи.       — Встань, — приказал он, и его голос прозвучал резче, чем он планировал, словно он пытался защититься от того чувства, которое Люмин в нем пробуждала. — Немедленно встань и уходи. У тебя есть неделя, чтобы собрать семьдесят тысяч. Если в следующую пятницу на моем столе не будет всей суммы, наш разговор об Итэре возобновится.       Люмин поднялась, пошатываясь и вытирая лицо дрожащими руками, не смея больше сказать ни слова, чтобы не разрушить этот хрупкий и пугающий договор. Она вышла из кабинета с прямой спиной, но внутри неё всё было выжжено дотла, осталась лишь одна мысль: ей нужно найти еще двадцать тысяч в неделю, даже если ради этого ей придется продать саму свою душу.       Скарамучча остался один в тишине кабинета, глядя на закрывшуюся дверь, и внезапно почувствовал, как его рука, лежащая на подлокотнике, слегка подрагивает. Он посмотрел на смятое уведомление на столе и вдруг понял, что не сможет позвонить Дотторе, не потому что это было сложно, а потому что образ Люмин на коленях впечатался в его память слишком глубоко. Он убеждал себя, что угрожать человеку на аппаратах — это ниже его достоинства и его мать никогда бы не одобрила подобного, но в глубине души он знал, что просто не хочет снова видеть ту бесконечную, чёрную бездну отчаяния в её золотистых глазах.       Следующие несколько дней превратились для Люмин в настоящую гонку на выживание, где каждый час был на счету, а любая задержка могла стать фатальной для Итэра. Несмотря на ломоту во всем теле и пульсирующую боль в разбитых костяшках, она проснулась на рассвете и сразу отправилась в город, надеясь найти хоть какую-то дневную работу, которая позволила бы ей закрыть образовавшуюся в бюджете брешь.       Однако реальность оказалась гораздо суровее её ожиданий, поскольку невидимая рука Скарамуччи всё ещё крепко перекрывала кислород, ограничивая любой доступ к легальному заработку. В первой клинике, куда она пришла в надежде устроиться хотя бы санитаркой, менеджер по персоналу сначала вежливо улыбался, но, едва вбив её имя в базу данных, мгновенно изменился в лице и попросил её немедленно покинуть здание. В аптеке, на дверях которой висело объявление о поиске фасовщика, пожилой провизор долго разглядывал её диплом, а затем, тяжело вздохнув, признался, что ему настоятельно рекомендовали не иметь дел с ней, если он дорожит своей лицензией.       Люмин шла по улицам, чувствуя, как отчаяние медленно, но верно заполняет её сердце, пока она получала один отказ за другим: в лабораториях, в ветеринарных центрах и даже в небольших частных кабинетах на окраине города. К полудню, когда ноги уже горели от бесконечной ходьбы, а желудок сводило от голода, она оказалась снова в шумном районе Южного порта, где воздух был пропитан запахом специй, жареного мяса и дешевого табака.       Её внимание привлекла небольшая, но невероятно оживлённая забегаловка под названием «У Сян Лин», откуда доносился звон посуды и звонкий девичий голос, раздающий указания поварам. На засаленном окне висел кривоватый листок бумаги, сообщающий о том, что заведению срочно требуется посудомойка на полную смену.       Люмин вошла внутрь, окунаясь в облака густого пара и ароматы острого перца, и сразу увидела хозяйку — молодую энергичную девушку с синими волосами, которая в этот момент мастерски разделывала овощи. Когда Люмин негромко предложила свою кандидатуру, Сян Лин лишь на секунду оторвалась от работы, окинув её внимательным и удивительно добрым взглядом, в котором не было ни капли того холодного любопытства, к которому Люмин уже успела привыкнуть.       — Работа тяжелая, плачу в конце дня наличными, документов не спрашиваю, но если начнешь отлынивать — вылетишь сразу, — отрезала Сян Лин, указывая ножом в сторону заднего двора, где высились горы немытых кастрюль и тарелок. — Если согласна, надевай фартук и приступай, обед за счёт заведения, но есть будешь только после того, как разберешься с этим завалом.       Люмин кивнула, чувствуя странное облегчение от того, что здесь никого не интересовало её прошлое и её ошибки, и, закатав рукава, шагнула к раковине. Вода была обжигающе горячей, а моющее средство нещадно разъедало раны на руках, но она лишь крепче сжимала губку, находя в этой монотонной и грязной работе какое-то мрачное утешение.       Вечером, когда Сян Лин вложила в её ладонь заветные купюры, Люмин почувствовала, что этот скромный заработок, добытый в испарениях жира и кипятка, был ей дороже всех гонораров, которые она получала в «Селестии».       Дни слились для Люмин в один бесконечный, серый и изматывающий цикл, где время больше не измерялось часами, а превратилось в отрезки боли и усталости. Её утро неизменно начиналось в шесть часов, когда город еще только готовился к пробуждению, а она, едва разлепив веки после короткого забытья, уже бежала в Южный порт к раковинам Сян Лин. С восьми утра и до пяти вечера она утопала в жирном пару кухонь, оттирая гарь с огромных чанов, и лишь в шесть вечера добиралась до своего мотеля, чтобы провалиться в единственные пару часов тяжелого, похожего на обморок сна. В восемь вечера она снова была на ногах, направляясь в сторону «Ямы», где до трёх часов ночи её ждали открытые переломы, рваные раны и хрипы задыхающихся бойцов, после чего у неё оставалось всего три часа на отдых перед новым кругом этого ада.       Такой ритм быстро начал приносить свои горькие плоды, и вскоре Люмин едва узнавала свое отражение в мутном зеркале ванной комнаты, замечая, как заострились её скулы и какой мертвенно-бледной стала кожа. Её руки, всегда бывшие её главным инструментом и гордостью, теперь заметно подрагивали, когда она пыталась удержать чашку или набрать лекарство в шприц, и этот едва заметный тремор пугал её больше, чем угрозы Скарамуччи или ночные подворотни порта. Она медленно превращалась в тень самой себя, существуя на чистом упрямстве и той отчаянной любви к брату, которая не давала ей окончательно сдаться и упасть.       Однажды ночью, возвращаясь из «Ямы» после особенно тяжёлой смены, Люмин зашла в знакомый круглосуточный минимаркет, чувствуя, что если она не съест хоть что-то, то просто не дойдёт до мотеля. Кэйа, как обычно, сидел за кассой, лениво перелистывая какой-то журнал, но, едва колокольчик над дверью звякнул, он поднял на неё свой единственный зоркий глаз, в котором мгновенно отразилось понимание её плачевного состояния. Он молча наблюдал за тем, как она дрожащими пальцами выуживает из кошелька последние монеты, чтобы оплатить маленькую пачку галет и бутылку воды, и в его обычно ироничном взгляде на секунду промелькнуло нечто, похожее на искреннее сочувствие.       — Ты выглядишь так, будто собираешься упасть в обморок прямо на мой прилавок, принцесса, — негромко произнес Кэйа, принимая у неё деньги и ловко упаковывая покупки в бумажный пакет. — Тебе стоит больше спать и меньше гулять по ночам в таких сомнительных районах, иначе однажды ты просто не вернёшься домой.       Люмин лишь слабо улыбнулась, не имея сил на колкий ответ, и уже собиралась забрать пакет, когда Кэйа, воровато оглянувшись на камеру наблюдения, быстрым движением добавил туда крупное красное яблоко и ещё тёплую булочку с корицей, которую он явно приберёг для своего перекуса. Он не стал пробивать эти продукты, а просто пододвинул пакет к ней, приложив палец к губам в жесте, призывающем к молчанию, и подмигнул ей, возвращая на лицо привычную маску беспечного бездельника.       — Считай это комплиментом от заведения за то, что ты всё еще держишь спину прямо, несмотря на всё то дерьмо, которое на тебя свалилось, — добавил он, когда Люмин попыталась было возразить. — А теперь иди и съешь это, пока я не передумал, потому что завтра мне нужен живой покупатель, а не твой призрак.       Люмин взяла пакет, чувствуя, как к горлу подступил комок благодарности, который было невозможно проглотить, и, тихо поблагодарив Кэйю, вышла в прохладную ночную тишину. Это маленькое проявление человечности в мире, который, казалось, задался целью её уничтожить, дало ей те крохи сил, которых хватило, чтобы дойти до кровати и забыться коротким сном до того момента, как в шесть утра снова зазвонит безжалостный будильник.       Когда наступила долгожданная и одновременно пугающая пятница, Люмин чувствовала себя так, словно её тело состояло из битого стекла и натянутых до предела нервов. Она вошла в уже знакомый небоскрёб «Инадзума Групп», стараясь не смотреть на свое отражение в зеркальных стенах лифта, потому что знала, что увидит там лишь бледную тень той уверенной девушки, которой она была когда-то. Её пальцы, спрятанные в карманах старого пальто, судорожно сжимали тяжелый сверток с деньгами, собранными буквально по крупицам из жирного пара кухни Сян Лин и пропитанного кровью бетона «Ямы».       Она вошла в кабинет Скарамуччи без стука, не имея больше ни сил, ни желания соблюдать правила приличия, и молча положила на его безупречный стол увесистую пачку измятых, грязных купюр. В комнате повисла тяжелая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь её прерывистым дыханием и мерным тиканьем дорогих напольных часов в углу.       Скарамучча, который явно не ожидал увидеть её сегодня с полной суммой, на мгновение замер, глядя на эти деньги с выражением глубокого недоумения и скрытого гнева. Он резко подался вперед и, буквально вырвав пачку из-под её руки, принялся собственноручно пересчитывать купюры, словно надеясь найти хоть малейшую ошибку, которая позволила бы ему продолжить свою игру в давление. Его тонкие аристократичные пальцы брезгливо касались засаленной бумаги, пока он в абсолютном молчании отсчитывал заветные семьдесят тысяч, чувствуя, как внутри него закипает необъяснимое раздражение от её стойкости.       — Ты только притворяешься такой несчастной и загнанной, не так ли, Виатрикс? — внезапно нарушил он тишину, и его голос хлестнул по ней сильнее, чем любая физическая пощечина. — Тщательно выстраиваешь этот образ жертвы, надеясь, что я однажды проникнусь к тебе жалостью и прощу все твои грехи. Обычные люди работают целый месяц, надрывая спины, чтобы заработать такие деньги, а ты приносишь их мне спустя неделю, едва моргнув глазом.       Он швырнул пересчитанную пачку обратно на стол и поднялся, обходя мебель, чтобы встать прямо перед ней и заглянуть в её измученные золотистые глаза своим тяжёлым, обвиняющим взглядом.       — Признавайся, Люмин, кто он? Нашла себе нового богатого покровителя, который готов оплачивать твои счета в обмен на услуги, о которых приличные люди не говорят вслух? Это ведь так удобно: иметь за спиной очередного влюблённого дурака, решающего все твои проблемы, пока ты разыгрываешь передо мной спектакль о бедной и несчастной сиротке, — он скривил губы в презрительной усмешке, намеренно стараясь задеть её как можно больнее. — Ты ведь просто создаешь этот фасад изнурения, чтобы скрывать свою истинную натуру, пользуясь щедростью тех, кто покупается на твою ангельскую внешность.       Люмин слушала его обвинения, чувствуя лишь странную, ледяную пустоту там, где раньше бушевали эмоции, потому что у неё больше не осталось сил на ярость, обиду или попытки оправдаться. Его слова казались ей бессмысленным шумом, далеким и не имеющим к ней никакого отношения, как шум дождя за окном или гул проезжающих машин внизу. Она лишь на мгновение посмотрела на свои руки, на которых подрагивали пальцы с содранной кожей, и снова перевела взгляд на него, оставаясь такой же неподвижной и безжизненной, как мраморная статуя.       — Я могу идти? — негромко спросила она, и в её голосе не было ни вызова, ни злости, только бесконечная усталость человека, который мечтает лишь об одном — чтобы его наконец оставили в покое.       Скарамучча замолчал, сбитый с толку её ледяным спокойствием и полным отсутствием реакции на его оскорбления, которые должны были довести её до слез или крика. Он стоял перед ней, чувствуя, как его собственная ярость натыкается на стену её безразличия, и в глубине его души на секунду проснулось пугающее подозрение, что он, возможно, ошибается в своих выводах. Однако он лишь сухо кивнул, отступая на шаг и давая ей возможность уйти, и Люмин, даже не удостоив его вторым взглядом, медленно развернулась и вышла из кабинета.       Едва за Люмин бесшумно закрылась тяжелая дубовая дверь, как из смежной комнаты отдыха, где обычно подавали чай для особых гостей, раздался легкий, ритмичный стук каблуков. Воздух в кабинете неуловимо изменился, наполнившись тонким ароматом цветущей сакуры, который всегда сопровождал Яэ Мико — младшую сестру Эи и единственную родственницу, чьё присутствие Скарамучча был готов терпеть в этих стенах.       Она плавно подошла к его массивному столу, изящно поправив складки своего безупречного шелкового костюма, и с легким любопытством посмотрела на закрытую дверь, за которой только что скрылась измученная девушка.       — Странная гостья для такого респектабельного места, — задумчиво произнесла Мико, приподняв идеальную бровь. — Кто она, Скара? Выглядит так, словно не спала неделю и перенесла на своих хрупких плечах половину мира.       Скарамучча резко выдохнул, чувствуя, как раздражение, не нашедшее выхода в разговоре с Люмин, теперь перекидывается на тётку. Его невероятно бесило, что Яэ Мико, обладавшая безупречной памятью и острым умом, даже не узнала в этой сломленной тени ту самую женщину, которая разрушила их семью.       — А что, неужели ты не узнала убийцу моей мамы?! — процедил он сквозь стиснутые зубы, сжимая кулаки так сильно, что побелели костяшки. — Это Люмин Виатрикс.       Мико слегка расширила глаза, но её лицо быстро вернуло привычное выражение спокойствия. Она перевела взгляд на пачку грязных, засаленных купюр, всё еще лежащих на полированном столе, и тяжело вздохнула, качая головой.       — Не вглядывалась, признаюсь, — мягко ответила она, ничуть не смутившись его агрессивного тона. — При первом взгляде она совершенно не похожа на того блестящего, элитного хирурга, чьи фотографии совсем недавно печатали в медицинских журналах. Не думала, что люди её круга могут опуститься до такого плачевного состояния.       Скарамучча отвернулся к панорамному окну, всем своим видом показывая, что не желает обсуждать чужой внешний вид, но Я Мико явно не собиралась оставлять эту тему, плавно переходя к тому, что волновало её на самом деле.       — Ты и сам плохо выглядишь, Скара, — её тон стал серьезнее, утратив привычную светскую игривость. — Эта жажда мести сжигает не только её, но и тебя. По девочке же видно, что она искренне сожалеет о случившемся. Она не убегает, не отлынивает от ответственности, молча сносит твои оскорбления и соглашается на любые невыполнимые условия. Человек совершил фатальную ошибку, да, но она покорно приняла свою ношу. Так, может, пришло время оставить её в покое и дать ей выплачивать долг цивилизованно?       Скарамучча резко развернулся, открыв рот для гневной отповеди, но Яэ Мико опередила его, указав изящным пальцем на грязные деньги.       — Зачем ты увеличил сумму выплаты? Да еще и в неделю, Скара? — в её голосе внезапно зазвучали стальные нотки, которые так пугающе напоминали Эи. — Обычно такие огромные суммы по гражданским искам разбиваются и выплачиваются раз в месяц, чтобы человек мог элементарно выжить, поесть и заработать их. Требовать семьдесят тысяч еженедельно наличными — это не правосудие, это изощренная пытка. Я думала, ты как глава огромной корпорации понимаешь в финансовых и юридических вопросах больше, чем уличный ростовщик.       — Она заслужила это! — огрызнулся Скарамучча, чувствуя, как внутри него всё сжимается от неприятной необходимости оправдываться перед тётей, чье мнение он, несмотря на всю свою гордость, уважал. — Она должна помнить каждый день, каждую минуту, чего стоила её халатность. Я не позволю ей жить спокойно после того, что она сделала.       Яэ Мико подошла к нему вплотную и мягко положила свою теплую ладонь на его напряжённое предплечье, глядя ему прямо в глаза с такой всепоглощающей материнской печалью, что Скарамучче нестерпимо захотелось отвести взгляд.       — Твоя мама была бы в ярости, если бы увидела, что ты так поступаешь с живым человеком, — тихо, но твёрдо произнесла она, и эти слова ударили его больнее, чем любой физический удар. — Эи была строгой, требовательной, но она никогда не была жестокой ради самой жестокости. Уничтожая эту девочку, упиваясь её болью, ты не возвращаешь мать, Скара. Ты лишь предаешь её принципы и теряешь себя.       Мико медленно убрала руку и, больше не сказав ни слова, направилась к выходу, оставляя племянника наедине с этим тяжелым осознанием. Скарамучча остался стоять у панорамного окна, слушая, как затихает стук её каблуков в коридоре, и чувствуя, как глухая, удушающая ярость внутри него начинает трескаться, уступая место мучительным сомнениям. Он посмотрел на грязные деньги, брошенные на стол, а затем на то место, где всего несколько минут назад стояла Люмин с её израненными руками и потухшим взглядом, и впервые за всё это долгое время поймал себя на мысли, что, возможно, он действительно зашел слишком далеко.       Скарамучча резким, полным ярости движением смахнул со стола тяжелый хрустальный стакан, который с оглушительным звоном разлетелся на тысячи мелких осколков, сверкающих на мраморном полу подобно ледяной крошке. Слова тётки, приправленные упоминанием матери, душили его сильнее, чем тугой узел галстука, заставляя воздух в легких превращаться в раскаленный свинец и выжигая остатки его спокойствия. Он ненавидел это чувство — когда кто-то другой, пользуясь правом родства, вскрывал его потайные раны и заставлял признать очевидное, поэтому, сорвав трубку внутреннего телефона, он едва ли не прорычал в нее приказ начальнику охраны:       — Люмин Виатрикс не должна была уйти далеко, найдите её в радиусе двух кварталов и немедленно верните в мой кабинет, мне плевать, какие средства вы для этого используете! — он швырнул трубку обратно и тут же набрал номер главы юридического отдела, чувствуя, как его собственные противоречивые эмоции заставляют голос подрагивать. — Слушай меня внимательно: перепишите условия гражданского иска прямо сейчас. Сумма компенсации остается прежней, но график выплат меняется — семьдесят тысяч в месяц, однако часть суммы она обязана приносить каждую пятницу лично, чтобы я видел, что она не отлынивает. Да, я знаю, что это бред, просто делай, что сказано, и не смей задавать вопросы!       Пока юристы внизу в спешном порядке переделывали документы, Скарамучча мерил кабинет неровными шагами, то и дело поглядывая на дверь и чувствуя странную, болезненную смесь нетерпения и стыда. Когда двери наконец распахнулись и двое охранников буквально ввели в кабинет бледную, растерянную Люмин, он почувствовал мимолетный укол вины, глядя на то, как она судорожно сжимает ремешок своей сумки, ожидая от него новой порции издевательств.       — Зачем вы вернули меня? — её голос звучал тише обычного, в нем почти не осталось сил даже на простое любопытство. — Если это из-за денег, то я уже отдала всё, что у меня было, до последней моры.       — Тебе придётся подождать, пока юристы закончат с бумагами, Виатрикс, так что сядь и не мозоль мне глаза своим видом, — буркнул Скарамучча, отворачиваясь к окну и делая вид, что его внезапно заинтересовали пейзажи вечернего города.       — У меня работа, — Люмин бросила быстрый взгляд на настенные часы, понимая, что если она не выйдет сейчас, то опоздает на смену в «Яму», а Ризли не любил задержек, даже если речь шла о его лучшем враче. — Я не могу просто сидеть здесь и ждать, пока вы придумаете новый способ усложнить мне жизнь.       Скарамучча резко развернулся, и его глаза заставили её невольно отступить на шаг назад, хотя она и старалась сохранять остатки своего достоинства.       — А у меня новые условия, которые ты обязана изучить и подписать, если не хочешь, чтобы завтрашнее утро стало для твоего брата последним, — произнёс он, снова используя имя Итэра как щит, за которым он прятал свою внезапную, необъяснимую даже для самого себя уступку. — Я знаю о твоём брате и о том, как дорого обходится его содержание, поэтому в твоих интересах не рыпаться сейчас, а молча дождаться документов. Твоя работа может подождать, Люмин, потому что здесь и сейчас я решаю, как ты будешь жить дальше, и если ты не хочешь, чтобы мой следующий звонок был Дотторе, ты сядешь на этот диван и не проронишь больше ни слова.       Люмин медленно опустилась на край кожаного дивана, чувствуя, как внутри неё что-то окончательно ломается под весом его угроз, и, закрыв глаза, она прислонилась головой к холодной стене, надеясь, что эта бесконечная пятница когда-нибудь закончится. Она не знала, что за его грубостью и новыми угрозами скрывается первая, робкая попытка облегчить её ношу, спровоцированная словами Яэ Мико, и всё, что она чувствовала сейчас — это глухую, пульсирующую боль в висках и нестерпимое желание оказаться как можно дальше от этого человека, который держал в своих руках жизни самых дорогих ей людей.       Спустя томительные сорок минут, в течение которых в кабинете висела тяжелая, удушающая тишина, в дверь коротко постучали. Вошедший ассистент, стараясь не смотреть на бледную девушку на диване, дрожащими руками положил на стол папку с обновлёнными документами. Скарамучча, не читая, размашисто поставил свою подпись на последней странице и, выхватив один экземпляр, небрежно швырнул его в сторону Люмин так, что листы веером рассыпались по ковру у её ног.       — Читай, принимай условия и проваливай, — бросил он через плечо, направляясь к бару, чтобы налить себе воды и хоть как-то унять жжение в горле. — У меня нет времени на твои раздумья.       Люмин медленно подняла документы, её пальцы скользили по еще теплым после принтера страницам, а глаза лихорадочно искали в тексте новые ловушки. Когда она дошла до раздела о графике платежей, она замерла, и на её измученном лице отразилось такое неподдельное, острое изумление, словно она увидела перед собой не юридический текст, а нечто за гранью реальности.       — Семьдесят тысяч в месяц? — она произнесла это шёпотом, словно боясь, что звук собственного голоса разрушит наваждение.       Она замолчала, закусив губу и сосредоточенно глядя в пустоту перед собой, пока в уме производила нехитрые расчеты. Прошла минута, показавшаяся Скарамучче вечностью, прежде чем она снова подняла на него взгляд, в котором на смену усталости пришло подозрительное недоумение.       — Это получается… семнадцать с половиной тысяч в неделю? — Люмин поднялась с дивана, не сводя с него глаз. — Скарамучча, а вы… вы ничего не перепутали? Обычно вы прикладываете все усилия, чтобы сделать мою жизнь невыносимой, а тут вдруг решили её облегчить? В чём подвох?       Скарамучча, стоявший к ней спиной, на мгновение замер со стаканом в руке, чувствуя, как к лицу приливает жар от её прямого вопроса. Он медленно обернулся, нацепив на лицо самую высокомерную и безразличную маску, на которую только был способен, и посмотрел на неё с притворным раздражением.       — Не обольщайся, в этом нет ничего личного, — отрезал он, и его голос прозвучал подчеркнуто сухо, скрывая ту ложь, которую он сочинил на ходу, чтобы не признаваться в собственной минутной слабости. — Просто юридический отдел сообщил мне, что суд, в лице господина Нёвиллета, изволил прижать меня к стенке. Видите ли, мои условия сочли «необоснованно жесткими» и «выходящими за рамки гражданского кодекса». К моему глубокому сожалению, мне пришлось пересмотреть график, чтобы избежать ненужных проверок и бумажной волокиты, которая мне совершенно ни к чему.       Он сделал глоток воды, стараясь не смотреть на то, как Люмин бережно прижимает к груди папку с документами, словно это было величайшее сокровище в мире. Тот факт, что он только что выдумал давление суда, чтобы прикрыть свое решение, принятое под влиянием слов Яэ Мико, жёг его изнутри, но это было гораздо лучше, чем позволить этой девчонке увидеть его уязвимость.       — А теперь иди отсюда, — добавил он, возвращаясь к своему столу и всем видом показывая, что аудиенция окончена. — Мне нужно работать, а твоё присутствие здесь и так отняло у меня слишком много времени. И не забудь: часть суммы я жду каждую пятницу. Если хоть раз опоздаешь — я найду способ обойти любого судью в этом городе.       Люмин не стала дожидаться повторного приглашения. Она лишь коротко кивнула, пряча документы в сумку, и вышла из кабинета с такой поспешностью, словно боялась, что он передумает и вернёт старые условия. Оказавшись в лифте, она впервые за многие дни почувствовала, что дышать стало чуть легче. Теперь она могла не просто выживать — она могла спать больше трёх часов в сутки и, возможно, даже позволить себе нормальный обед, не считая каждую монету.