Реанимация чувств

      Люмин практически бежала по тёмным переулкам, ведущим к Южному порту, чувствуя, как холодный ночной воздух обжигает лёгкие, а папка с документами от Скарамуччи тяжело бьёт по бедру при каждом шаге. Она опоздала почти на час — непозволительная, смертельно опасная роскошь для того, кто работает в «Яме», где каждая минута промедления могла стоить бойцу конечности или жизни. Когда она наконец достигла заветного ангара и, миновав охрану, проскользнула внутрь, гул толпы и запах пота ударили ей в лицо, заставляя чувства мгновенно обостриться, а усталость — отойти на второй план.       Ризли ждал её у входа в подсобку. Он стоял, прислонившись к бетонной стене и скрестив на груди мощные руки, и его взгляд сейчас был холодным и пронзительным.       — Ты опоздала на пятьдесят четыре минуты, док, — негромко произнес он, но без ярости, просто сухо, по-деловому констатируя факт. — В моем мире пунктуальность — это не вежливость, а страховой полис. Пока тебя не было, бойцу почти раздробили кисть, и мне пришлось самому заливать его рану спиртом и надеяться, что он не сдохнет от болевого шока до твоего прихода.       — Прости, Ризли, возникли обстоятельства, которые я не могла контролировать, — Люмин судорожно натягивала перчатки, стараясь, чтобы он не заметил, как сильно у неё дрожат руки. — Это больше не повторится, я обещаю.       Ризли медленно подошёл к ней, возвышаясь над ней, и на мгновение Люмин показалось, что он сейчас просто укажет ей на дверь, лишая её единственного стабильного источника дохода. Он внимательно изучил её бледное лицо, задержал взгляд на покрасневших глазах и едва заметно нахмурился, заметив в её облике ту странную смесь облегчения и крайнего истощения, которую она еще не успела скрыть.       — Штраф — половина сегодняшнего заработка, — отрезал он, и хотя это был тяжелый удар по её бюджету, Люмин лишь покорно кивнула, понимая, что легко отделалась. — И сегодня ты останешься до самого рассвета, пока последний пьяный идиот не покинет этот ангар. У тебя уже лежит пациент, и я хочу, чтобы ты привела этого бойца в порядок, и я хочу, чтобы ты лично проследила за каждым швом, раз уж ты решила, что твои дела важнее моего клуба. А теперь иди работать, пока я не передумал и не вышвырнул тебя на улицу.       Подсобка, служившая Люмин операционной, содрогалась от каждого тяжелого удара, доносившегося с ринга над их головами, из-за чего пыль сеялась с низкого потолка прямо на импровизированный стерильный стол. В этот раз её пациентом оказался совсем юный парень по кличке Лис — один из тех безрассудных новичков, которые выходили против тяжеловесов, надеясь на свою скорость, но в итоге оказывались на кушетке у Люмин с разорванными боками. Лис лежал неподвижно, его лицо было землисто-серым, а через глубокую рваную рану на бедре толчками выходила кровь, которую наспех наложенный жгут из обрывка чьей-то майки почти не сдерживал.       — Держите его крепче, — скомандовала Люмин двум дюжим парням, которые прижимали стонущего пацана к кушетке, пока она сама судорожно искала зажим в своем скудном наборе инструментов.       Ризли стоял чуть поодаль, в тени, и свет единственной мигающей лампы выхватывал лишь его тяжелый подбородок и сцепленные в замок пальцы, на которых поблескивали кастеты. Он молчал, но Люмин чувствовала исходящее от него напряжение, потому что Лис был не просто бойцом, а сыном одного из его старых друзей, и его смерть в подвале «Ямы» могла обернуться серьезными проблемами с лояльностью портовых банд.       Работа была ювелирной и грязной одновременно: Люмин пришлось буквально по локоть погрузиться в рану, чтобы нащупать поврежденную артерию, пока Лис заходился в беззвучном крике, кусая кожаный ремень, который ему вложили в зубы вместо анестезии. Её пальцы, измученные дневной работой у Сян Лин и дрожащие от недосыпа, внезапно обрели былую уверенность, как только она почувствовала под перчатками ток живой крови. Она работала быстро и четко, накладывая зажимы и восстанавливая целостность сосуда, в то время как капли холодного пота стекали у неё по вискам, мешая обзору.       Когда последнее кровотечение было остановлено и она начала накладывать швы, Ризли наконец сделал шаг из тени и, подойдя к кушетке, положил свою тяжелую руку на плечо бледного парня, который теперь лишь прерывисто всхлипывал.       — Ты сегодня превзошла саму себя, док, — негромко произнес Ризли, и в его голосе Люмин услышала искреннее, глубокое облегчение, которое он редко позволял себе показывать. — Если бы ты пришла на пять минут позже, мы бы сейчас не штопали его, а думали, как незаметно вывезти тело в залив, так что считай, что ты отработала свой штраф за опоздание одним этим парнем.       Люмин молча отстранилась, срывая окровавленные перчатки и чувствуя, как ноги внезапно стали ватными, а спина отозвалась резкой болью от долгого пребывания в неудобной позе. Она подошла к раковине, чтобы смыть с рук следы этой битвы за жизнь, и Ризли последовал за ней, протягивая ей полотенце с неожиданной для мягкостью.       — Знаешь, я видел много врачей в своей жизни, — сказал он, прислонившись к стене и наблюдая за тем, как она устало протирает лицо холодной водой. — Большинство из них ломаются после первого же открытого перелома здесь, в «Яме», потому что их учили работать в стерильных залах с кондиционерами. Но ты… ты словно создана для того, чтобы вытаскивать людей из самой глубокой бездны, когда все остальные уже опустили руки. Жаль только, что за это мастерство ты платишь такую высокую цену своему мучителю из «Инадзума Групп».       Люмин ничего не ответила, лишь благодарно кивнула, принимая полотенце, потому что у неё не было сил обсуждать Скарамуччу и те цепи, которыми он её приковал, в то время как работа в подвале давала ей странное чувство свободы. Она знала, что для Ризли и его парней она была не преступницей, а почти ангелом-хранителем.       Уже под утро, когда Лис был перевезен в безопасное место, а ангар начал пустеть, Люмин сидела на своем обычном месте, чувствуя, как ночная прохлада пробирается под одежду. Вдруг на её телефон, лежавший на столе рядом с медикаментами, пришло сообщение, которое удивило Люмин. Ведь было оно от Кадзухи... Кадзуха Привет. Давай встретимся. В небольшом кафе «Монд» в 10:00. Это очень важно.       Люмин удивленно моргнула, перечитывая эти несколько слов снова и снова, потому что Кадзуха был последним человеком на земле, от которого она ожидала весточки. Она совершенно не понимала, зачем он ищет с ней встречи, но какое-то внутреннее чутье подсказывало, что игнорировать эту просьбу нельзя.       Выйдя из подвала в утреннюю сырость Южного порта, она поняла, что времени на сон у неё совершенно не остаётся. Её путь пролегал мимо знакомого круглосуточного минимаркета, и Люмин зашла внутрь, надеясь купить хотя бы бутылку воды, чтобы перебить сухость во рту. Кэйа, как обычно дежуривший за кассой с ленивой полуулыбкой на губах, мгновенно посуровел, увидев её осунувшееся, бледное лицо и тёмные круги под глазами. Он молча пробил воду и свежую булочку с корицей.       — Тебе пора завязывать с ночными прогулками по порту и спать нормально. Выглядишь как зомби, — негромко произнес Кэйа, пододвигая к ней покупки.       — Возможно, скоро я действительно смогу спать чуть больше, Кэйа, — Люмин слабо, но искренне улыбнулась, забирая пакет и чувствуя невероятную благодарность за эту маленькую, постоянную заботу, которая не давала ей окончательно разочароваться в людях.       Вернувшись в номер мотеля «Оазис», она быстро приняла душ и переоделась в чистую, пусть и изрядно поношенную одежду. Взглянув на часы, Люмин поняла, что её смена у Сян Лин должна начаться буквально через полчаса, однако теперь всё изменилось. После того как Скарамучча, руководствуясь своими странными мотивами, снизил выплаты, изнуряющая работа посудомойкой потеряла свой смысл. Денег, которые щедро платил Ризли в «Яме», вполне хватало, чтобы покрыть этот долг и оплатить убогое жилье, поэтому ей больше не нужно было убивать себя двойными сменами.       Добравшись до забегаловки, где уже вовсю кипела утренняя суета в облаках пара и ароматах специй, она подошла к Сян Лин, которая ловко разделывала мясо, и тихо объяснила ситуацию, извинившись за внезапный уход. Хозяйка, на удивление, не стала злиться или кричать, а лишь понимающе кивнула, вытерев руки о фартук, и всучила Люмин на прощание два горячих мясных пирожка, пожелав ей удачи и взяв обещание заходить в гости.       К десяти часам утра Люмин подошла к небольшому кафе «Монд», затерянному в тихих переулках на окраине города, где пахло свежей выпечкой и крепким кофе. Зайдя внутрь, она окинула взглядом немногочисленных посетителей и сразу заметила Кадзуху, сидевшего в полном одиночестве за самым дальним угловым столиком.       Её сердце болезненно сжалось, когда она подошла ближе, потому что молодой врач выглядел просто ужасно. Под его покрасневшими от хронического недосыпа глазами залегли глубокие тёмные тени, кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок, а плечи, которые он всегда держал безупречно прямо во время долгих операций, теперь были бессильно опущены. Он сидел, нервно сжимая остывшую чашку кофе, и выглядел как человек, которого медленно, изо дня в день раздавливает неподъемный груз собственной вины.       Люмин медленно подошла к столику, чувствуя, как с каждым её шагом Кадзуха всё сильнее вжимает голову в плечи, словно пытаясь стать как можно меньше под грузом её взгляда. Когда она наконец опустилась на стул напротив него, в воздухе между ними повисла такая тяжёлая и тягучая тишина, что шум кофемашины и негромкие разговоры других посетителей стали казаться далёким, едва различимым фоном.       Кадзуха не сразу решился поднять на неё глаза, продолжая изучать поверхность стола с таким рвением, будто там была начертана карта его спасения, и лишь спустя долгую минуту он наконец посмотрел на Люмин. Его взгляд, прежде всегда ясный и спокойный, теперь был затуманен бесконечным страданием, а в уголках его губ залегли скорбные складки, выдававшие человека, который уже давно забыл, что такое спокойный сон без кошмаров.       — Спасибо, что пришла, Люмин, — его голос прозвучал так тихо и надломленно, что ей пришлось слегка наклониться вперед, чтобы расслышать слова за звоном посуды. — Я не был уверен, что после того, что я сделал, ты вообще захочешь дышать со мной одним воздухом.       — У меня не осталось сил на ненависть к тебе, Кадзуха, — Люмин произнесла это с пугающим спокойствием, глядя на его дрожащие руки и чувствуя лишь странную, притупленную жалость. — Мы все оказались втянуты в игру, правила которой писал Дотторе, и я прекрасно понимаю, что у каждого из нас была своя цена. Что он пообещал тебе? Или чем пригрозил?       Кадзуха горько усмехнулся, и этот звук больше походил на сдавленный стон человека, который сам загнал себя в капкане.       — Моя ипотека, которую я едва тянул, и угроза того, что я никогда больше не получу работу ни в одной клинике страны, если не подпишу те показания, — он закрыл лицо ладонями, и его плечи мелко задрожали от сдерживаемых рыданий. — Я был трусом, Люмин. Я смотрел, как тебя уводят в наручниках, и думал только о своих счетах, пока ты теряла всё, ради чего жила и работала. Эта вина… она буквально выедает меня изнутри, превращая каждый мой день в бесконечный, серый кошмар.       Он замолчал, судорожно выдохнул и, словно боясь передумать, полез во внутренний карман своей поношенной куртки, извлекая оттуда маленькую чёрную флешку. Кадзуха положил её на стол и осторожно пододвинул к Люмин, стараясь не касаться её пальцев, словно его прикосновение могло осквернить её еще сильнее.       — В ту утро, когда Дотторе ворвался в операционную, я… я не успел выключить камеру на своем телефоне, который лежал на штативе для записи обучающего материала, — его голос стал чуть твёрже, когда он перешел к сути дела. — На этой флешке — полная, нередактированная запись того, что произошло на самом деле. Там видно, как он входит, пошатываясь, как он толкает тебя и как его руки дрожат, когда он делает тот фатальный разрез. Там есть всё, Люмин. Каждое его слово, каждая твоя попытка спасти пациентку и его трусливый побег через черный ход.       Люмин смотрела на маленькое пластиковое устройство, чувствуя, как в её груди начинает разгораться забытое, острое чувство надежды, которое тут же столкнулось с ледяной реальностью её нынешнего положения. Она осторожно взяла флешку и подняла взгляд на Кадзуху, в котором теперь читалось немая мольба о прощении.       — Почему сейчас? — спросила она, и её пальцы невольно сжались вокруг этого опасного оружия, способного разрушить карьеру Дотторе в один миг.       — Потому что я больше не могу так жить, — Кадзуха посмотрел на неё с такой отчаянной честностью, что у Люмин перехватило дыхание. — Я уволился из «Селестии» три дня назад. Я не могу больше входить в те операционные и видеть его лицо, зная, какую цену ты платишь за его грехи. Я отдаю это тебе, а не полиции, потому что знаю — пока твой брат находится в его клинике, эта запись может стать для него смертным приговором. Только ты имеешь право решить, когда и как использовать эту правду.       Люмин медленно убрала флешку в потайной карман своей сумки. Она понимала, что Кадзуха только что вручил ей ключ от её свободы, но этот же ключ мог запереть дверь в палату Итэра навсегда, если она совершит хоть одну малейшую ошибку.       — Спасибо, Кадзуха, — Люмин посмотрела на него уже без прежней отчужденности. — Ты тоже был в ловушке, и я не вправе судить тебя за то, что ты пытался выжить. Твоя правда… она даёт мне шанс, о котором я даже не смела мечтать.       Люмин уже собиралась подняться, но Кадзуха мягким, почти умоляющим жестом попросил её задержаться еще на несколько минут, словно боясь снова остаться один на один со своими мыслями. Он подозвал официанта и, не спрашивая разрешения, заказал для Люмин полноценный завтрак и большую порцию горячего чая, заметив, как её взгляд невольно задержался на витрине с выпечкой.       — Как ты… как ты вообще держишься, Люмин? — негромко спросил он, внимательно изучая её лицо, на котором отпечатались следы всех перенесенных лишений. — Я слышал о приговоре Нёвиллета и о том, что Скарамучча буквально перекрыл тебе все места работы. Где ты живешь? На что ты покупаешь еду, если твой долг исчисляется такими безумными суммами?       Люмин горько усмехнулась, помешивая сахар в принесенном чае и чувствуя, как тепло от чашки приятно согревает её озябшие пальцы. Ей не хотелось рассказывать ему о «Яме», о грязном бетоне подвала и о запахе жира в забегаловке Сян Лин, поэтому она лишь неопределенно повела плечом, глядя в окно на прохожих, спешащих по своим делам.       — Выживаю, Кадзуха, — ответила она. — Оказалось, что мир за пределами «Селестии» гораздо мрачнее и честнее, чем мы привыкли думать. Там никого не волнует твоя лицензия или чистота твоих помыслов, если ты можешь держать в руках иглу или швабру. Но самое тяжелое… самое тяжелое было осознать, как быстро от тебя отворачиваются те, кого ты считал своей опорой.       Она замолчала, вспоминая пустой взгляд Аякса в коридоре больницы и его короткое сообщение, ставшее окончательным приговором их отношениям.       — Тарталья… он даже не посмотрел в мою сторону, когда мы столкнулись в клинике несколько дней назад, — Люмин произнесла это имя с лёгкой запинкой, чувствуя, как в груди всё еще неприятно ноет старая рана. — Он просто прошел мимо, держа под руку другую девушку и заявив ей, что он меня не знает. Это было почти смешно — видеть, как человек, который клялся мне в вечной любви, вычёркивает меня из жизни за долю секунды, чтобы не портить свою безупречную репутацию.       Кадзуха сокрушенно покачал качнул головой, и в его глазах вспыхнул огонёк праведного гнева, направленного на их бывшего коллегу, который всегда отличался чрезмерным амбициями.       — Аякс всегда умел выбирать сторону, которая приносит больше выгоды, — сухо констатировал он, пододвигая к Люмин тарелку с дымящимся омлетом и свежим хлебом. — Ешь, пожалуйста. Тебе нужны силы, а не мои соболезнования. Я видел, как ты смотрела на еду, и мне будет спокойнее, если я буду знать, что ты хотя бы один раз за сегодня нормально поела.       Люмин не стала спорить, потому что запах свежего хлеба и масла оказался сильнее её гордости, и начала есть, чувствуя, как приятное тепло разливается по желудку, возвращая ей ясность мыслей. Кадзуха наблюдал за ней с тихой грустью, и в его взгляде больше не было того панического страха, который она заметила в начале встречи — теперь там читалось лишь горькое смирение со своей участью.       — А что будет с тобой, Кадзуха? — спросила Люмин, откладывая приборы и чувствуя себя значительно лучше после горячей еды. — Ты уволился из лучшей клиники города, и Дотторе наверняка позаботится о том, чтобы твоя карьера на этом закончилась. Где ты планируешь работать теперь?       — Я уезжаю, Люмин, — он произнес это с явным облегчением, словно само решение о побеге уже начало исцелять его душу. — У меня есть старый друг в Инадзуме, который держит небольшую частную практику в рыбацком поселке. Там не нужны громкие имена и связи, там нужны врачи, которые не боятся морской соли и тяжелой работы. Я планирую исчезнуть на какое-то время, пока шум вокруг дела Эи не утихнет, и попытаться… попытаться стать тем человеком, которым я был до того, как переступил порог «Селестии».       Он поднялся, достал кошелёк и оплатил счет, оставив щедрые чаевые официанту, а затем снова посмотрел на Люмин.       — Эта флешка — твой единственный шанс, — повторил он, кивая на её сумку. — Используй её мудро, Люмин. И... Береги себя. Прощай.       Он быстро вышел из кафе, растворяясь в толпе горожан, и Люмин осталась сидеть одна, чувствуя приятную тяжесть в желудке и еще более тяжелую ответственность за ту правду, которую она теперь хранила в своей сумке. Этот неожиданный завтрак и разговор с Кадзухой стали для неё коротким моментом нормальности в том хаосе, который стал её жизнью, и, выходя из кафе, она впервые за долгое время почувствовала, что её путь больше не кажется таким безнадежным.

***

      Просторный кабинет на верхнем этаже небоскреба «Инадзума Групп» был погружен в давящую тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем напольных часов, отсчитывающих секунды до наступления глубокой ночи. Скарамучча сидел в своем массивном кожаном кресле, неотрывно глядя на толстую пачку купюр, небрежно брошенную на идеальную полированную поверхность стола из красного дерева. Эти грязные, помятые бумажки вызывали жгучее раздражение, смешанное с совершенно неуместным чувством растерянности, которое он всячески пытался в себе подавить.       Он снова и снова прокручивал в голове их последнюю встречу, пытаясь понять, каким немыслимым образом эта уничтоженная, лишенная всего женщина смогла так быстро найти семьдесят тысяч моры и принести их точно в срок. Первоначальная мысль о том, что она нашла себе богатого покровителя или начала продавать свое тело в элитных отелях, теперь трещала по швам, не выдерживая столкновения с беспощадной холодной логикой. Скарамучча слишком хорошо помнил ее потухший взгляд и бледное лицо, когда она стояла перед его столом. Какому влиятельному бизнесмену или избалованному богачу понадобится любовница, выглядящая так, словно она не спала несколько суток и питается одними отбросами в своей убогой ночлежке? Никакой элитный эскорт не потерпит девушку в дешевом, потертом бежевом пальто, под которым скрывается истощенное до крайности тело.       Эта нестыковка невыносимо бесила его, заставляя тонкие пальцы с силой сжимать подлокотники кресла до побеления костяшек. Если она не торгует собой в угоду чужой похоти, тогда откуда берутся эти деньги, которые она с таким пугающим спокойствием отсчитывала перед ним? Неужели она действительно нашла способ выжить там, где любой другой давно бы сломался, ползая на коленях и умоляя о пощаде? Ему нужно было знать правду, потому что неизвестность подтачивала его абсолютную уверенность в собственном контроле над ситуацией, превращая идеальный план справедливой мести во что-то непредсказуемое и выходящее за рамки его понимания.       Резко потянувшись к телефону, Скарамучча нажал кнопку вызова начальника службы безопасности, заставляя того ответить после первого же гудка.       — Мне нужен полный контроль над каждым ее шагом, начиная с этой секунды, — произнес он ледяным, не терпящим возражений тоном. — Установите круглосуточную слежку, выделив по два человека на каждую смену, чтобы исключить любые, даже самые минимальные ошибки. Я хочу получать подробные отчеты о ее перемещениях, подкрепленные фотографиями, видеозаписями и точной геолокацией, каждую минуту ее ничтожной жизни.       Завершив звонок, он тяжело откинулся на спинку кресла, чувствуя, как глубоко внутри разгорается темное, болезненное предвкушение, требующее немедленно сорвать с Люмин все ее жалкие секреты и узнать, в какую именно грязь она окунулась ради того, чтобы выжить.

***

      Густой сигаретный дым медленно заполнял салон неприметного черного седана, припаркованного на противоположной стороне улицы от обшарпанного здания мотеля «Оазис». Водитель, молодой парень, изнывающий от многочасового безделья, раздраженно затушил окурок о край переполненной пепельницы и, бросив скептический взгляд на наглухо закрытые жалюзи нужного им номера, не выдержал давящей тишины.       — Я не понимаю, босс что, окончательно свихнулся на этой девчонке? — проворчал он, устало потирая затекшую шею. — У корпорации горят многомиллионные контракты, акции скачут, каждый час на счету, а мы сидим в этой дыре и караулим какую-то оборванку, которая даже из комнаты не выходит, словно у господина Скарамуччи нет других, более важных дел.       Старший смены, грузный мужчина со шрамом на подбородке, не отрывая внимательного взгляда от обшарпанной двери мотеля, сухо оборвал напарника, не разделяя его возмущений:       — Твое дело — смотреть в оба и докладывать каждый её вздох, а не обсуждать приказы руководства, потому что если мы упустим эту девчонку, босс спустит с нас шкуру быстрее, чем ты успеешь моргнуть, так как он явно одержим тем, чтобы уничтожить её.       Дневная слежка не принесла абсолютно никаких результатов, так как Люмин, отсыпаясь после изматывающей ночной смены и тяжелого утреннего разговора с Кадзухой, так и не покинула свою комнату. Однако с наступлением глубокой ночи дверь номера наконец со скрипом приоткрылась, выпуская наружу хрупкую фигуру, после чего машина службы безопасности беззвучно тронулась с места, следуя за ней на безопасном расстоянии.       Маршрут Люмин пролегал в самую неблагополучную часть города, пока Южный порт не встретил преследователей лабиринтом из ржавых грузовых контейнеров и заброшенных складских помещений. Машина больше не могла продвигаться по узким, заваленным строительным мусором проулкам, заставляя охранников покинуть салон и продолжить слежку пешком, но Люмин, словно растворившись ввоздухе, неожиданно ускорила шаг и бесследно исчезла за одним из массивных металлических ангаров, оставив опытных ищеек растерянно озираться по сторонам в пугающей тишине.       Через минуту звонок телефона разрезал гнетущую тишину роскошного кабинета Скарамуччи, заставляя его мгновенно схватить трубку в болезненном нетерпении, ожидая услышать подробный отчет о её грязных тайнах. Но слова, прозвучавшие на другом конце провода, заставили его кровь вскипеть.       — Что значит — потеряли?! — его голос, сорвавшийся на угрожающий, вибрирующий от неконтролируемой ярости шепот, заставил старшего охранника нервно сглотнуть. — Вы, два профессиональных идиота, которым я плачу огромные деньги, умудрились упустить одну девчонку в районе гребаного порта?! Переверните там все вверх дном, прочешите каждый метр, поднимите на уши каждую крысу, но найдите её, иначе можете больше не возвращаться!       Он с силой швырнул телефон на стол, тяжело дыша и чувствуя, как злоба затапливает сознание, потому что эта девчонка снова ускользнула от него, ломая его идеальный контроль и заставляя чувствовать себя беспомощным.       Спустя томительные полчаса на экран его смартфона пришло короткое текстовое сообщение от старшего группы, содержащее информацию, которая заставила Скарамуччу замереть, вчитываясь в сухие строки. Охранники доложили, что в том самом глухом квадрате промзоны, где Люмин исчезла с их радаров, располагается лишь одно функционирующее заведение — подпольный бойцовский клуб, известный в криминальных кругах под названием «Яма», куда вход был строго закрыт для случайных прохожих.       На следующий вечер старший охранник со шрамом на подбородке, получивший от Скарамуччи приказ проникнуть внутрь клуба и задокументировать всё, что он там увидит, стоял у массивных ржавых ворот «Ямы», нервно поправляя потёртую кожаную куртку, которую он надел вместо привычного делового костюма, чтобы не привлекать лишнего внимания среди завсегдатаев этого места. Из-за тяжёлых металлических створок доносился глухой, утробный гул толпы, перемежающийся звуками ударов и хриплыми выкриками, от которых у него, повидавшего за двадцать лет работы в частной охране немало тёмных закоулков человеческой жизни, неприятно сжимался желудок.       Вход стоил пятьсот моры наличными, которые он молча протянул здоровенному вышибале с татуировкой дракона на шее, после чего тяжёлая дверь с протяжным скрипом отворилась, выплёскивая наружу волну удушливого, горячего воздуха. Огромный ангар, обшитый изнутри листами ржавого железа, был освещён неровным, мертвенно-жёлтым светом ламп, свисающих с потолка на оголённых проводах, а в центре, огороженный сеткой, находился ринг, забрызганный тёмными пятнами, которые не оставляли сомнений в их происхождении.       Он занял место в дальнем углу у бетонной колонны, откуда открывался хороший обзор на весь ангар, и незаметно включил камеру смартфона, спрятанного в нагрудном кармане куртки, фиксируя каждую деталь происходящего вокруг. Толпа представляла собой пёструю, пугающую смесь из пьяных зрителей с безумными глазами, делающих ставки и орущих до хрипоты, мрачных криминальных авторитетов, восседающих на импровизированных VIP-местах из потрёпанных диванов, и суетливых помощников, которые разносили дешёвое пиво в пластиковых стаканах и собирали смятые купюры ставок в полиэтиленовые пакеты. На ринге двое мужчин с голыми торсами, покрытыми ссадинами и кровоподтёками, с тупой яростью избивали друг друга, пока ревущая толпа захлёбывалась восторгом от каждого удачного удара, и от каждого глухого звука кулака, врезающегося в живую плоть, охранник невольно вздрагивал, понимая, что попал в место, где человеческая жизнь стоит не больше пачки смятых банкнот.       Бой закончился быстро и жестоко: один из бойцов пропустил удар в висок и рухнул на бетонный пол, после чего двое крепких парней бесцеремонно подхватили его обмякшее тело под руки и потащили куда-то в глубь ангара, оставляя за собой тонкий след из тёмных капель на грязном бетоне. Охранник выждал несколько минут и, стараясь двигаться максимально непринуждённо, двинулся в том же направлении, лавируя между зрителями.       За массивной железной дверью, которую ему удалось приоткрыть, не привлекая внимания, обнаружилось тесное подсобное помещение, переделанное в подобие медицинского кабинета, и то, что он увидел внутри, заставило его остановиться на пороге, забыв на мгновение и о задании, и о скрытой камере, и о самом Скарамучче.       Люмин стояла, склонившись над лежащим на узком металлическом столе бойцом. Её тонкие, покрытые засохшей кровью пальцы с точностью и уверенностью орудовали хирургической иглой, накладывая ровные, аккуратные швы на рваную рану, которая тянулась от виска до скулы, и каждое движение её рук было настолько отточенным и безупречным, что казалось абсолютно невозможным в этих чудовищных условиях. Рядом на перевёрнутом пластиковом ящике были разложены инструменты, которые она, по всей видимости, принесла с собой: зажимы, пинцеты, ножницы, мотки бинтов и бутылка медицинского спирта, наполовину пустая, служившая антисептиком.       Боец, здоровенный мужчина весом не менее ста килограммов, скулил и дёргался как ребёнок, но Люмин, не повышая голоса, произносила что-то тихое и успокаивающее, одновременно придерживая его голову свободной рукой и продолжая шить с той же сосредоточенностью, с какой, наверное, когда-то работала в стерильных операционных элитной клиники «Селестия». Вокруг неё на бетонном полу валялись окровавленные тряпки и использованные марлевые салфетки, а освещение в этой импровизированной операционной обеспечивала единственная тусклая лампочка, свисающая с потолка на голом, перекрученном проводе, которая то и дело мигала, грозя погрузить подсобку в полную темноту.       Охранник, стараясь держаться в тени дверного проёма, снял несколько фотографий и короткое видео, фиксируя каждую деталь этого зрелища, когда его резко посторонили, и в подсобку ввалились ещё двое крепких парней, волоча между собой третьего бойца, чья правая рука висела под неестественным углом, а из прокушенной нижней губы текла кровь. Они свалили пострадавшего на пол у ног Люмин, словно мешок с тряпьём, и один из них, вытирая окровавленные ладони о джинсы, бросил ей через плечо:       — Эй, докторша, этому руку вправь, через полчаса у него следующий бой, а ставки уже приняты.       Люмин, даже не обернувшись, спокойно ответила, что сначала закончит с текущим пациентом, словно она находилась не в подвале криминального притона, а в обычной больничной палате, привычно распределяя очередь из пациентов на утреннем приёме. Парень раздражённо сплюнул на пол и ушёл, бормоча ругательства, а охранник, воспользовавшись моментом, бесшумно отступил обратно в ангар.       Он пробыл в «Яме» ещё около часа, наблюдая, как Люмин трижды выходила из подсобки за водой и возвращалась обратно, с каждым разом двигаясь всё медленнее и тяжелее, словно её худые ноги с трудом выдерживали вес собственного тела. Один раз он видел, как она на несколько секунд прислонилась спиной к холодной железной стене ангара и закрыла глаза, сжимая в пальцах пустую бутылку из-под спирта, а её губы беззвучно шевелились, словно она считала про себя до десяти, собирая последние остатки сил, прежде чем оттолкнуться от стены и вернуться к очередному стонущему пациенту. на       Покинув «Яму» перед рассветом, когда последние бои завершились и толпа начала расползаться по тёмным переулкам промзоны, охранник сел в машину, достал телефон и долго смотрел на экран, листая отснятые фотографии с каменным, непроницаемым лицом. На одном из снимков Люмин, попавшая в кадр целиком, выглядела настолько неуместно, настолько чужеродно в этом аду, что фотография больше напоминала кадр из документального фильма о зонах военных конфликтов.       Младший напарник, ожидавший в машине снаружи, вопросительно посмотрел на него и спросил, что там внутри, на что старший, помолчав несколько секунд, сухо произнёс:       — Там она работает, — и, заведя мотор, добавил тихо, не оборачиваясь к напарнику: — Она зашивает этих мясников голыми руками, без наркоза, при свете одной лампочки, которая вот-вот сдохнет, и при этом разговаривает с ними так, будто они лежат в палате пятизвёздочной клиники.       Младший удивлённо присвистнул и, помолчав, осторожно поинтересовался, будут ли они включать всё это в отчёт, на что старший коротко кивнул и вывел машину на пустую предрассветную дорогу, направляясь в сторону небоскрёба «Инадзума Групп», где их ждал человек, для которого эти фотографии предназначались.       Отчёт лёг на стол Скарамуччи ровно в семь часов утра, когда первые лучи рассветного солнца ещё только начинали пробиваться сквозь тонированные панорамные окна его кабинета. Старший охранник стоял по другую сторону стола, держа руки сцепленными за спиной с каменным лицом, и молча ждал, пока Скарамучча, не проронивший ни слова с момента его появления, медленно раскрывал чёрную папку с распечатанными фотографиями, которые были разложены в хронологическом порядке.       Первый снимок: общий план ангара изнутри, ржавые стены, сетка вокруг ринга, забрызганного тёмными пятнами, пьяная, орущая толпа, в которой не было ни одного лица, на которое хотелось бы смотреть дольше секунды. Скарамучча скользнул по нему равнодушным взглядом и перевернул, ожидая увидеть то, ради чего он и отправил своего человека в это гнилое место.       Второй снимок: подсобное помещение, снятое из дверного проёма. Металлический стол, покрытый бурыми разводами. Перевёрнутый пластиковый ящик с разложенными на нём хирургическими инструментами. И Люмин, склонившаяся над окровавленным телом бойца, с иглой в тонких, измазанных кровью пальцах.       Третий: крупный план. Лицо Люмин в профиль, освещённое снизу тусклым желтоватым светом, отчего тени под её глазами казались почти чёрными, а скулы, обтянутые бледной кожей, выступали так резко, словно кто-то нарочно стёр с её лица всё живое и мягкое, оставив лишь кость и напряжение. Её губы были плотно сжаты в тонкую, сосредоточенную линию, а взгляд, направленный на рану, которую она зашивала, был абсолютно спокойным, лишённым и страха, и отвращения, и жалости к самой себе.       На четвёртый снимок он смотрел дольше нужного, хотя Скарамучча ни за что не признался бы в этом даже самому себе. Люмин, прислонившаяся спиной к ржавой железной стене ангара с закрытыми глазами и пустой бутылкой из-под спирта в руке. Её голова была слегка запрокинута, обнажая тонкую линию шеи. Она выглядела так, словно держалась на ногах исключительно потому, что стена за её спиной не позволяла ей упасть, и если бы кто-то убрал эту опору, она бы просто сложилась пополам и осталась лежать на полу.       Скарамучча долго смотрел на этот снимок, не переворачивая его, не двигаясь, не моргая, и глазах происходило что-то странное, что-то такое, чему он не мог подобрать названия и что вызывало у него почти физическую тошноту. В его версии Люмин была хладнокровной убийцей, по чьей вине его мать лежала в гробу, а не в тёплой постели своего дома, и эта убийца должна была либо ползать перед ним на коленях, захлёбываясь слезами и умоляя о прощении, либо хитро и цинично искать способы выкрутиться, используя связи, деньги или собственное тело. Но то, что он видел на этих фотографиях, не было ни первым, ни вторым. Это было что-то третье, бесконечно раздражающее.       Она работала, не пыталась убежать от ответственности и не строила планы мести ему. Она спускалась каждую ночь в самый настоящий ад и продавала там единственное, что у неё осталось после того, как он отнял у неё абсолютно всё: свой проклятый талант хирурга, ради которого она когда-то годами училась, недосыпала и жертвовала всем, что могло бы составить её нормальную человеческую жизнь. Она зашивала чужие раны в подвале без наркоза, без ассистентов, без единого шанса на благодарность или уважение, и делала это с тем же пугающим спокойствием, с каким когда-то стояла перед его столом, отсчитывая грязные купюры ровным голосом.       И всё это — чтобы платить ему. Эта мысль прошла сквозь его сознание как раскалённая игла, оставляя за собой тонкий, жгучий след, который он немедленно попытался залить привычной злостью.       «Мне плевать», — произнёс он про себя, с силой захлопывая папку и отодвигая её на край стола резким, нервным движением, от которого дорогая ручка слетела на пол и покатилась по мрамору с тихим стуком. — «Мне абсолютно плевать, в какую яму она добровольно себя закопала, потому что это её выбор и её последствия, а моя мать мертва, и никакие её жалкие страдания в подвале не вернут маму к жизни и не искупят то, что она сделала. Она убийца, она заслужила каждую секунду этого ада. Она заслужила».       Но где-то в глубоком углу его сознания, куда он запрещал себе заглядывать, настойчивый голос задал вопрос: если она действительно хладнокровная убийца, то почему она не сбежала, не спряталась, не исчезла из города, не сменила имя и не начала новую жизнь где-нибудь далеко отсюда, а вместо этого осталась здесь, платя ему каждую неделю деньги, заработанные ценой собственного здоровья и рассудка?       Скарамучча оборвал эту мысль на полуслове, не позволив ей оформиться во что-то более конкретное, потому что ответ на этот вопрос мог разрушить всё, на чём держалась его ненависть, а без ненависти он не знал, как ему дышать и как существовать в мире, из которого ушла мама.       Резко поднявшись из кресла, Скарамучча подошёл к панорамному окну и упёрся ладонями в холодное стекло, глядя на просыпающийся город внизу расфокусированным взглядом.       — Подпольный клуб, — процедил он сквозь зубы, не оборачиваясь к охраннику, который всё это время стоял неподвижно, стараясь не привлекать к себе внимания. — Как он называется?       — «Яма», — ответил старший, и после короткой паузы добавил: — Хозяин — Ризли, серьёзный человек в определённых кругах, с которым не рекомендуется конфликтовать без подготовки.       Скарамучча медленно развернулся, и на его красивом лице застыло выражение холодной, абсолютной решимости, за которой прятался хаос, грозивший в любую секунду прорваться наружу.       — Сегодня ночью я поеду туда сам, — произнёс он тоном, не допускающим ни возражений, ни уточнений, после чего сел обратно в кресло, положил ладонь на закрытую папку с фотографиями и добавил тише: — Я прикрою ей эту лавочку.