Реанимация чувств

      В ту ночь воздух в «Яме» казался особенно тяжелым, мешая делать даже короткие, поверхностные вдохи. Люмин стояла у своего операционного стола, чувствуя, как по позвоночнику стекает холодный пот, а перед глазами то и дело вспыхивают яркие белые точки, заставляя её на мгновение зажмуриваться, чтобы не потерять ориентацию в пространстве. Её руки сегодня предательски дрожали, и она была вынуждена сжимать пальцы в кулаки каждый раз, когда выдавалась свободная минута, стараясь унять эту мелкую, изматывающую дрожь, вызванную бесконечными бессонными сутками и полным истощением организма.       Ризли, вошедший в подсобку, чтобы проверить готовность врача к следующему тяжелому пациенту, на мгновение замер в дверном проеме, внимательно наблюдая за тем, как Люмин пытается сфокусировать взгляд на флаконе со спиртом. Его острый, наметанный глаз профессионального дельца, привыкшего оценивать состояние своих бойцов перед выходом на ринг, моментально уловил опасную бледность её лица.       — Ты выглядишь просто дерьмово, док, и это еще мягко сказано, — произнес он слегка хрипловатым голосом, делая шаг вперед и бесцеремонно отбирая у неё инструмент, который она пыталась протереть марлей. — Твои руки ходят ходуном, а лицо цветом напоминает больничную простыню, так что пропусти сегодняшний вечер и иди отсыпаться, пока ты не зашила кому-нибудь артерию вместо кожи.       — Мне нужны деньги, и я абсолютно в порядке, просто в помещении слишком душно из-за отсутствия нормальной вентиляции, — упрямо ответила Люмин, пытаясь вернуть себе скальпель, но её голос прозвучал так тихо, что даже она сама едва узнала его в этой тишине подсобки.       Она сделала шаг к очередному раненому бойцу, доставленному с ринга минуту назад, и потянулась за зажимом, но в этот момент мир вокруг неё внезапно качнулся и начал медленно заваливаться набок, погружаясь в густую, непроницаемую темноту. Звуки ревущей за стеной толпы стали приглушенными, словно она внезапно оказалась под толщей воды, и Люмин, издав слабый, едва слышный стон, инстинктивно схватилась за край металлического стола, пытаясь удержаться на ногах, но её пальцы лишь беспомощно скользнули по холодной поверхности.       Ризли выругался, коротко и зло, подхватывая её обмякшее тело в нескольких сантиметрах от грязного бетонного пола, и тут же крикнул в сторону открытой двери, подзывая Коляна, который ошивался неподалеку в ожидании своей очереди на перевязку.       — Забирай её и выноси через чёрный ход, пока никто из лишних глаз не заметил эту сцену, — распорядился он, передавая лёгкую, почти невесомую Люмин на руки бойцу, чьё лицо исказилось от искренней тревоги за девушку, сохранившую ему возможность ходить. — Оттащи её на пару кварталов к главной дороге, вызови скорую с любого таксофона анонимно и немедленно проваливай, чтобы тебя не успели засечь копы. И помни: её здесь никогда не было, она никогда на нас не работала, и если кто-то спросит — ты видишь её впервые в жизни.       Колян, бережно прижимая Люмин к своей широкой груди, стремительно миновал лабиринт из контейнеров, стараясь не тревожить её лишними движениями, и вынес в прохладный ночной воздух, который после удушливой атмосферы ангара показался ему необычайно резким. Он уложил её на пыльную траву у обочины, под светом одинокого тусклого фонаря, и, быстро подойдя к таксофону, набрал номер экстренной службы, пробормотал адрес, после чего бросил последний, полный вины и сочувствия взгляд на её неподвижное лицо и быстро удалился.

***

      Тяжелые створки ворот «Ямы» с оглушительным лязгом распахнулись, пропуская внутрь Скарамуччу, чья фигура в дорогом темном кашемировом пальто выглядела абсолютно чужеродной, почти сюрреалистичной на фоне ржавых стен и грязного бетона. Следом за ним, грубо расталкивая возмущенных зрителей и прокладывая своему боссу беспрепятственный путь, вошли четверо вооруженных телохранителей, но Скарамучча, казалось, даже не замечал того отвратительного смрада пота и крови, который мгновенно ударил ему в ноздри, потому что всё его внимание было сфокусировано на одной-единственной цели.       Ризли не шелохнулся даже при его появлении, вальяжно прислонившись спиной к металлической сетке ринга и скрестив на груди руки, покрытые шрамами, в то время как на его губах играла легкая, почти ленивая полуулыбка человека, который привык быть абсолютным хозяином на своей территории. В отличие от большинства людей, трепетавших перед фамилией наследника «Инадзума Групп», Ризли видел перед собой лишь избалованного, одержимого мальчишку, который ворвался в его мир, пытаясь диктовать свои правила, и это вызывало у него скорее мрачное веселье, смешанное со странным, инстинктивным желанием защитить своего измученного врача от этого разрушительного урагана.       — У тебя работает девушка, Люмин Виатрикс, — ледяным тоном произнес Скарамучча, остановившись в паре метров от хозяина клуба и буравя его взглядом, в котором читалась едва сдерживаемая ярость. — Где она?       Ризли неторопливо оторвался от сетки и, картинно обведя широким жестом руки беснующуюся вокруг толпу полуголых, покрытых татуировками и ссадинами мужчин, насмешливо приподнял бровь:       — Девушка? Вы видите здесь хоть одну представительницу прекрасного пола, господин Скарамучча? Боюсь, вы ошиблись адресом, потому что я совершенно не понимаю, о ком и о чем вы говорите.       — Не смей играть со мной в эти дешёвые игры, потому что у меня есть детальные фотографии из этого самого ангара, на которых она зашивает твоих собак в подсобке, — процедил Скарамучча, делая угрожающий шаг вперед, в то время как его охрана напряглась, готовая вмешаться в любую секунду.       — В наше время технологии зашли так далеко, что фотографии можно подделать за пару минут в любом редакторе, — невозмутимо парировал Ризли, ни на миллиметр не отступив назад и глядя на незваного гостя с ледяным спокойствием. — Если хотите, можете осмотреть всё сами, мне скрывать нечего.       Не тратя больше ни секунды на пустые разговоры, Скарамучча резко развернулся и быстрым шагом направился к железной двери подсобного помещения, которую он безошибочно узнал по снимкам, в то время как его сердце болезненно билось о ребра в предвкушении того, что он вот-вот увидит её, застанет врасплох, вытащит на свет её грязную правду. Но когда он распахнул дверь, включив яркий свет фонарика на телефоне, его встретила лишь пустота: металлический стол был протерт до блеска, пластиковый ящик пустовал, а мусорное ведро оказалось девственно чистым, словно в этой комнате никогда не было ни окровавленных бинтов, ни хирургических инструментов, ни уставшей, изможденной девушки.       Единственным, что выдавало недавнее присутствие человека, был едва уловимый, едкий запах медицинского спирта, но этого было катастрофически мало для того, чтобы предъявить обоснованные обвинения, и Скарамучча, до боли сжав кулаки, понял, что она снова ускользнула от него, оставив его с пустыми руками на вражеской территории.       Он стремительно вышел обратно в ангар, где Ризли, всё так же расслабленно наблюдавший за его метаниями, встретил его всё той же ленивой, провоцирующей улыбкой.       — Не желаете сделать ставку, пока вы здесь? — насмешливо предложил хозяин «Ямы», кивнув в сторону ринга, где начинался новый поединок. — Сегодня просто отличный бой, грех пропускать такое зрелище.       — Я с тобой не закончил, — прошипел Скарамучча, обжигая его полным ненависти взглядом, в котором читалось обещание стереть этот клуб в порошок, если потребуется, после чего резко развернулся и направился к выходу, сопровождаемый своей охраной.       Едва тяжелые ворота захлопнулись за его спиной, отрезая его от ненавистного шума толпы, он выхватил телефон и, набирая номер начальника службы безопасности дрожащими от бешенства пальцами, рявкнул в трубку так громко, что его голос эхом разнесся по пустынным переулкам промзоны:       — НАЙТИ ЕЁ!!! Поднимите все городские камеры, проверьте каждую улицу вокруг порта, но достаньте её из-под земли!

***

             Когда Люмин наконец открыла глаза, мир поначалу показался ей ослепительным, болезненным пятном из стерильно-белого кафеля и гудящих люминесцентных ламп. Она почувствовала под спиной жесткий матрас, застеленный простыней, и этот резкий, знакомый до тошноты запах антисептика мгновенно пробил в её голове осознание того, что она находится в обычном приемном покое городской больницы.       Но как только она попыталась пошевелить рукой, её внимание привлекла тонкая прозрачная трубка капельницы, прикрепленная пластырем, через которую в её истощенное тело медленно поступал физраствор. Страх, холодный и липкий, мгновенно вытеснил остатки слабости, потому что Люмин слишком хорошо понимала, насколько уязвим сейчас её статус: государственная больница означала регистрацию в базе данных, а любая электронная запись в системе города была для ищеек Скарамуччи всё равно что ярко горящий маяк в ночном океане. Она представила, как он входит в эту палату, видя её бледной, беспомощной, привязанной к медицинской стойке, и эта картина вызвала у неё такой приступ неконтролируемой паники, что сердце забилось о ребра с удвоенной силой, отдаваясь в ушах тяжелыми, глухими ударами.       Она не могла позволить себе валяться здесь, в этой больнице, пока её жизненная ситуация остаётся столь плачевной. Если она останется тут, пропустит смену в «Яме», а это значило, что и потеряет часть заработка. И не факт, что Ризли простит ей пропуск рабочей смены.       Превозмогая жгучую боль в мышцах и подступающую к горлу тошноту, Люмин рывком села на кровати, чувствуя, как комната снова совершает оборот вокруг своей оси. Она стиснула зубы и, не раздумывая ни секунды, резким движением выдернула катетер из вены, даже не вскрикнув, когда по коже потекла тонкая струйка алой крови, мгновенно впитавшаяся в белую простыню. Сползая с высокой каталки на холодный пол, она едва не рухнула на колени, так как её ноги казались ватными.       Она нашла свою одежду, сложенную на стуле рядом с кроватью, и, кое-как натянув их на себя непослушными руками, побрела к выходу, стараясь держаться в тени и избегать ярких пятен света в коридоре. Ей повезло, так как дежурная медсестра в это время заполняла отчеты на посту, уткнувшись в монитор компьютера, и Люмин, прижимая к ладони кусок марли, чтобы остановить кровотечение, бесшумной тенью скользнула мимо неё к дверям черного входа. Ночной воздух, хлынувший ей в лицо на улице, показался ей невероятно отрезвляющим, и она, ещё чуть шатаясь от усталости, побрела прочь от больничных ворот.       Уже утром в номере мотеля Люмин разбудило солнце, пробивающееся сквозь щели сломанных пластиковых жалюзи в ее номере. Она открыла глаза, уставившись в потолок, покрытый желтыми пятнами сырости, слушая, как где-то за тонкой стеной надрывно плачет ребенок, а этажом выше кто-то тяжело и ритмично шагает, заставляя облупившуюся штукатурку мелкими хлопьями осыпаться на пол. Каждая мышца в ее теле гудела от напряжения, голова раскалывалась, а во рту стоял стойкий привкус железа и желчи, но Люмин прекрасно понимала, что роскошь просто остаться лежать и позволить себе слабость была ей недоступна.       Сегодня был четверг — день, предшествующий её еженедельному визиту в сверкающий небоскреб «Инадзума Групп», и если она сейчас не заставит себя подняться, не пойдет в магазин, чтобы купить хотя бы немного питательной еды, способной поддержать в ней жизнь, и не вернется ночью в «Яму», то завтрашний день станет днем её окончательного краха. Скарамучча только и ждал этого момента: он выжидал, словно хищник в засаде, когда она наконец оступится, когда не сможет принести ему чертову пачку грязных купюр, чтобы с торжествующей, холодной улыбкой позвонить в клинику «Селестия» и отдать приказ, который навсегда остановит дыхание её брата.       Эта мысль, острая, как скальпель, пронзила её сознание, заставив Люмин рывком сесть на кровати, игнорируя тошноту и тёмные круги, мгновенно поплывшие перед глазами. Она медленно, цепляясь непослушными пальцами за спинку кровати, поднялась на ноги, и, дотащившись до крошечной ванной комнаты, включила ледяную воду, обильно плеснув ею в свое в лицо.       Спустя полчаса она уже шла по пыльной, залитой ярким утренним светом улице к круглосуточному минимаркету. Кэйа, натиравший кассовый аппарат какой-то вонючей жидкостью, при виде неё замер, и его единственный глаз расширился от нескрываемого шока, потому что Люмин выглядела так, словно только что вернулась с того света, но так и не смогла стряхнуть с себя могильный холод. Она пошла в магазин и, пошатнувшись, вцепилась в косяк, стараясь не упасть.       — Эй, подруга, ты бы это… может, скорую тебе вызвать? — неуверенно произнес Кэйа, бросив тряпку на прилавок и инстинктивно подавшись вперед, словно готовый подхватить её, если она снова начнет падать. — Ты же на ногах не стоишь, тебя ветром сейчас сдует прямо в стеллаж с чипсами.       — Со мной всё в порядке, я просто очень голодна, — ответила она тихо. — Просто дай мне упаковку яиц, самую большую пачку риса, кусок дешевой говядины и две плитки черного шоколада. Мне нужны калории.       Он молча пробил товары, тайком подложив в пакет пару энергетических батончиков, за которые заплатил из своего кармана, и долго смотрел ей вслед, когда она, сгорбившись под тяжестью пакета, уходила прочь, упрямо ставя ногу за ногой.       Вернувшись в номер, Люмин заставила себя сварить рис и обжарить мясо на крошечной, еле работающей электрической плитке, давясь каждым куском, потому что истощенный желудок отказывался принимать пищу, но она заталкивала еду в себя через силу, понимая, что это её единственное топливо. После этого она упала на кровать и провалилась в тяжелый, беспокойный сон на несколько часов, а когда за окном сгустились сумерки, она снова надела свое потрепанное бежевое пальто, проверила наличие инструментов в карманах и шагнула за дверь, направляясь в сторону Южного порта, чтобы вновь спуститься в свой персональный ад.

***

      Скарамучча неизменно сидел в своем кресле, полностью погруженный в тень, и единственным источником света в помещении был мерцающий экран планшета, на котором застыл отчет за последние двенадцать часов, содержащий информацию, которую его разум отказывался принимать как нечто логичное и возможное.       Когда начальник службы безопасности, стараясь дышать как можно тише, вошел в кабинет и положил на стол дополненную сводку, Скарамучча даже не поднял головы, продолжая буравить взглядом сухие строчки текста, за которыми скрывалась запредельная, почти пугающая воля к жизни. В отчете было четко указано, что Люмин Виатрикс была доставлена в городскую больницу №4 в состоянии тяжелого истощения, но спустя всего час она самовольно покинула учреждение, вырвав капельницу и скрывшись в неизвестном направлении, прежде чем его люди успели оцепить здание.       — Она вернулась в мотель около пяти утра, будучи практически не в состоянии держаться на ногах, — произнес охранник ровным голосом, в котором, несмотря на всю профессиональную выдержку, проскальзывали нотки невольного, глубокого изумления. — Но уже к полудню объект снова вышел на улицу, посетил продуктовый магазин, после чего вернулся в номер, а сейчас, по данным наружного наблюдения, она снова направилась в сторону Южного порта, чтобы занять свое место в подпольном клубе.       Скарамучча не мог понять, какая именно сила заставляет это хрупкое, израненное, почти лишенное жизни тело продолжать это бессмысленное и мучительное движение, когда любой нормальный человек на её месте давно бы сдался, позволив себе хотя бы на несколько дней остаться в больничной палате под присмотром врачей.       В его голове не укладывалось, почему Люмин предпочла сбежать в холодную ночь и вернуться к своей кровавой рутине в «Яме», вместо того чтобы воспользоваться законным правом на слабость, которое предоставила ей сама судьба в виде внезапного попадания в больницу. Всё это вызывало уже не ярость или ненависть, а что-то, похожее на уважение. Да, Скарамучча всё ещё считал её врагом номер один, но врагов тоже можно уважать, хотя ему казалось до этого момента, что кроме ненависти к ней он ничего не чувствует.       — Убирайся, — коротко бросил Скарамучча, не оборачиваясь к подчиненному и продолжая смотреть в панорамное окно.       Когда дверь за охранником закрылась, он с силой швырнул планшет в стену, наслаждаясь звуком разбитого стекла.       В эту самую секунду, глядя на уничтоженный гаджет, Скарамучча внезапно ощутил, как ослепляющая пелена гнева немного спадает с его глаз, уступая место пугающему осознанию абсолютной абсурдности собственных действий. Задавая себе этот неудобный, болезненный вопрос, он искренне не понимал, ради чего он превратил свою распланированную жизнь в эту жалкую пародию на параноидальный бред, маниакально отслеживая каждый ее шаг, каждый вздох и каждый маршрут от убогого мотеля до нелегального ринга. Его до зубовного скрежета бесил тот факт, что он, могущественный и расчетливый наследник огромной корпорации, стал абсолютно и безнадежно одержим объектом своей собственной ненависти, позволяя этой девчонке занимать все его мысли без остатка. Вместо того чтобы спокойно наслаждаться ее заслуженными страданиями с позиции хладнокровного, неприступного победителя, он сам оказался в заложниках у этой больной, извращенной привязанности, которая методично разрушала его холодный разум и заставляла совершать совершенно нелогичные, импульсивные поступки. Может, это был извращённый способ занять свободное время, дабы боль от смерти мамы не поглощала всё внутри него? А так, убеждаясь, что Люмин страдает, он удовлетворялся тем, что карма в этой жизни существует, пусть он и сам загнал её в этот ад.

***

      Наступила пятница. Когда Люмин вошла в его кабинет, Скарамучча даже не шелохнулся, продолжая сидеть в своем кресле и наблюдая, как она медленно, с трудом преодолевая каждый шаг, приближается к его столу.       Она молча положила конверт с деньгами на полированную поверхность стола, и Скарамучча, как и прежде, не прикоснулся к нему руками, лишь слегка отодвинув его в сторону кончиком дорогой ручки, словно опасаясь заразиться.       — Ты работаешь в клубе абсолютно нелегально, продолжая заниматься хирургией, несмотря на то, что тебя официально лишили лицензии и права даже приближаться к скальпелю, — произнес он вкрадчивым, почти нежным голосом. — Ты ведь понимаешь, что прямо сейчас нарываешься на новый срок, и мне достаточно одного звонка Сайно, чтобы тебя отправили в настоящую тюрьму, где условия будут гораздо хуже твоего нынешнего мотеля? Я могу устроить это прямо сейчас.       Скарамучча подался вперед, ожидая увидеть в ее глазах хотя бы искру страха, хотя бы мгновенную дрожь признания, потому что он был абсолютно уверен в своей правоте и в тех неопровержимых доказательствах, которые лежали в его сейфе. Но Люмин лишь слегка наклонила голову набок, и на ее бледных губах промелькнуло некое подобие слабой, лишенной всяких эмоций улыбки, которая заставила его внутренне содрогнуться от внезапного приступа ярости.       — О каком именно клубе идет речь? — спросила она ровным тоном, в котором не было ни капли раскаяния или испуга. — О ночном что ли? В таком случае, я боюсь, что ваше воображение или ваши осведомители сыграли с вами довольно злую шутку, потому что я не совсем понимаю, зачем в обычном ночном клубе может понадобиться квалифицированный хирург, если только его посетители не планируют проводить друг другу операции прямо на танцполе.       Она смотрела прямо на него, совершая этот акт неприкрытого газлайтинга с такой ледяной уверенностью, что Скарамучча на мгновение почувствовал, как почва уходит у него из-под ног, ведь она не просто отрицала очевидное, она заставляла его сомневаться в реальности собственных снимков. Ее спокойствие было настолько абсолютным и непроницаемым, что он почувствовал, как внутри него снова начинает закипать удушливая злоба       — Ты лжешь, — выдохнул он.       — Если у вас нет других вопросов, касающихся моей выплаты, то я, пожалуй, пойду, так как у меня накопилось много дел, — произнесла она и, развернувшись, направилась к выходу.       Скарамучча смотрел ей в след, чувствуя, как внутри него все горит от невыносимого желания броситься за ней, схватить за плечи и трясти до тех пор, пока она не признает правду.       Едва покинув зеркальные стены небоскреба и оказавшись на шумной улице, Люмин почувствовала, как ледяной ветер, гуляющий между высотками, мгновенно пробирает её до костей, а адреналин, поддерживавший её во время разговора со Скарамуччей, начинает стремительно испаряться, оставляя после себя лишь страх и дрожь в коленях. Она зашла в узкий переулок между двумя офисными зданиями и, прислонившись спиной к холодному бетону, достала телефон, чувствуя, как её пальцы всё еще мелко дрожат после того, как она так нагло лгала человеку, который буквально держал её жизнь в своих ладонях.       Она набрала номер Ризли, и тот ответил почти мгновенно, словно ожидал этого звонка.       — Ризли, это я, — произнесла она, стараясь, чтобы её голос звучал как можно тверже, хотя внутри у неё всё сжималось от предчувствия надвигающейся катастрофы. — Скарамучча знает о моей работе у тебя. Он прямо пригрозил мне, что сообщит в полицию о том, что я занимаюсь врачебной практикой без лицензии, и если это всплывет официально, то мне грозит реальный тюремный срок, а не условный.       Она замолчала на мгновение, пытаясь сглотнуть тяжелый ком в горле, и, прикрыв глаза, продолжила еще тише:       — Я не хочу и не могу так рисковать, потому что если меня запрут, Итэр останется совсем один в руках Дотторе. Но в то же время мне до безумия нужны эти деньги, чтобы платить по иску, да и тебе в клубе по-прежнему нужен врач, потому что твои бойцы калечат друг друга каждую ночь. Что мне делать, Ризли? Как мне продолжать, если он буквально дышит мне в затылок?       На другом конце провода повисла короткая, тяжелая пауза, наполненная лишь мерным шумом города, пока Ризли обдумывал её слова.       — Послушай меня внимательно, док, — заговорил он наконец, и его ровный голос подействовал на Люмин как спасительное лекарство, постепенно унимая её внутреннюю дрожь. — Этот мальчишка с может сколько угодно брызгать слюной и размахивать своими картинками, но пока он не поймает тебя со скальпелем в руках в присутствии официальной полиции, все его угрозы остаются лишь сотрясанием воздуха. Я уже позаботился о том, чтобы подсобка выглядела как обычный склад швабр, а мои ребята умеют держать язык за зубами гораздо лучше, чем ты думаешь, так что никаких прямых улик против тебя в моем заведении больше нет.       Он сделал небольшую паузу, и Люмин почти физически почувствовала его мрачную, ободряющую улыбку сквозь километры телефонных проводов.       — Не позволяй этой истеричке залезть тебе в голову и запугать тебя, потому что он только этого и ждет. Продолжай работать так же, как работала, просто будь в десять раз осторожнее при входе и выходе из порта, а со всем остальным, включая полицию и наглых наследников корпораций, я разберусь своими методами. Ты мне нужна здесь, Люмин, и я не собираюсь отдавать своего лучшего хирурга на съедение этому недоучке только потому, что у него плохое настроение.       Люмин облегченно выдохнула, чувствуя, как тяжесть, давившая на её грудь, немного отступает, уступая место решимости продолжать эту опасную игру до самого конца.       — Спасибо, Ризли, — прошептала она, и, убрав телефон в карман пальто, вышла из тени переулка обратно на залитую солнцем улицу. — Я постараюсь довериться тебе и продолжу работать в «Яме».       Люмин горько усмехнулась, вспоминая их первую встречу в холодном ангаре, когда условия ее пребывания были продиктованы лишь жесткой необходимостью и полным отсутствием всяких гарантий безопасности.       — Кстати, Ризли... — она сделала небольшую паузу, стараясь, чтобы ее голос звучал максимально ровно, несмотря на предательское дрожание рук. — Ты ведь сам говорил мне в день нашего знакомства, что если Скарамучча прижмет тебя к стенке, ты не станешь играть в благородного рыцаря и выдашь меня ему. Что-то я не вижу исполнения твоих угроз, хотя он уже не просто прижимает тебя, а буквально ломится в твои двери, нарушая покой этого заведения.       В трубке повисла короткая, томительная тишина, наполненная лишь далеким, глухим гулом голосов из главного зала «Ямы», прежде чем тихий, бархатистый смех Ризли заставил Люмин невольно вздрогнуть от его неожиданной, почти интимной глубины.       — Я действительно не рыцарь, Люмин, и бескорыстное благородство — это последнее качество, которое можно было бы найти в моем характере, — его голос стал чуть тише. — Но я прежде всего человек дела, который умеет ценить редкие и по-настоящему уникальные ресурсы, а ты за это время стала для «Ямы» слишком значимой фигурой, чтобы я мог позволить себе такую расточительность. К тому же, признаюсь честно, мне начинает доставлять истинное, почти эстетическое удовольствие наблюдать за тем, как этот безупречный господин директор окончательно теряет остатки своего хваленого достоинства, пытаясь достать тебя из-под моего крыла, так что считай мою защиту не более чем выгодным вложением в крайне увлекательное зрелище.       — Знаешь, Ризли... — Люмин внезапно остановилась, глядя на размытое отражение начинающегося заката в глубокой луже у своих ног. — При всем том кошмаре, который Скарамучча методично устраивает в моей жизни, мне в какой-то момент стало его почти по-человечески жаль.       В трубке на мгновение воцарилась абсолютная, звенящая тишина, прежде чем Ризли отозвался коротким, резким смешком, в котором смешались искреннее, неподдельное удивление и легкая доля горького сарказма.       — Жаль? — переспросил он, и Люмин почти физически почувствовала, как он в недоумении приподнял бровь на другом конце провода. — Люмин, ты либо святая великомученица, либо у тебя начался серьезный бред на фоне твоего состояния, потому что жалеть человека, который с таким упоением втаптывает твое достоинство в грязь, — это высшая степень безумия. За что в этом мире можно жалеть такого, как Скарамучча?       Люмин тяжело вздохнула, прикрывая глаза и снова вызывая в памяти тот пустой, лишенный всякого тепла взгляд Скарамуччи, который она видела в моменты его самых жестоких вспышек гнева.       — Нет, я вовсе не мученица, и он действительно причинил мне слишком много непростительного зла, — мягко возразила она, продолжая свой медленный путь к мотелю. — Но у каждой ненависти всегда есть своя скрытая причина, а этот человек, при всей его колоссальной власти и деньгах, кажется мне абсолютно и глубоко несчастным. Он потерял единственного дорогого человека, свою маму, и эта незаживающая рана продолжает кровоточить, заставляя его причинять боль всем вокруг только ради того, чтобы не чувствовать свою собственную. Я по-человечески понимаю, из какого страшного горя берется его безграничная ненависть, потому что, вполне возможно, в его жизни, кроме этой любви к матери, никогда и не было ничего светлого и согревающего.       Ризли промолчал, не став больше оспаривать её слова, и Люмин почувствовала, что этот короткий разговор позволил ей посмотреть на своего врага не сквозь призму собственного страха, а с высоты своего человеческого сострадания, которое Скарамучча так отчаянно и безуспешно пытался в ней уничтожить.