Между строчек

Лондон, Брутон-стрит, 1887 год

      Гостиная особняка Фэрчайлдов утопала в полуденном свете, который сочился сквозь тяжелые портьеры из индийского ситца. Воздух, густой и теплый, пах воском от начищенной мебели, сушеными лепестками роз в фарфоровой вазе и едва уловимым запахом типографской краски. Элинор Фэрчайлд сидела в глубоком кресле у окна и держала в руках томик «Грозового перевала» в потрепанном кожаном переплёте.       Она читала уже второй час, не меняя позы. Её платье из бледно-голубого муслина, с узкой талией и пышными рукавами, сидело на ней безупречно, как и положено девушке, готовящейся к выходу в свет. Но сейчас Элинор думала не о свете. Она думала о вересковых пустошах, о диком ветре и о темнолицем мужчине с полными ненависти глазами, который в миг безутешного отчаяния прокричал: «Я не могу жить без жизни моей! Не могу жить без моей души!».       Она перечитала эту строку трижды и с каждым разом в груди её что-то пронзительно сжималось. Ей, леди из хорошей семьи, не следовало зачитываться книгами, где герои проклинают друг друга, бьются головами о стены и любят так, будто это последняя битва в их жизни. Подобное чтиво считалось вульгарным и непредусмотрительно опасным.       Но именно эта опасность пьянила её, как глоток бренди, которого она никогда не пробовала.       В дверях раздался шорох шелка. Леди Анна Фэрчайлд, её мать, с решительным видом генерала вошла в гостиную. За ней следовала тётя Гарриет — сестра матери, дама с острым взглядом, острым языком и поразительно острым нюхом на сплетни.       — Ты всё ещё с этой книгой? — возмутилась леди Анна. Она подошла к Элинор и с легким неодобрением посмотрела на томик. — Дорогая, мы уже обсуждали это. Мисс Бронте, или кто там написал этот опус, безусловно, обладает воображением, но её воображение неприлично. Там нет ни одного порядочного героя. Одна жестокость, мрак и, прости меня Господи, страсть, которая граничит с болезнью.       — И именно поэтому я её читаю, — не поднимая глаз от книги, отозвалась Элинор. — В «Чувстве и чувствительности» герои только пьют чай и вздыхают. В «Грозовом перевале» они живут и умирают, чтобы после воскреснуть в памяти друг друга.       Тётя Гарриет фыркнула, усаживаясь в кресло напротив. Она взяла с серебряного подноса чашку с чаем, даже не спросив, горячий ли он.       — Итак, завтра ты будешь танцевать с лордом Седжвиком, — серьезно начала леди Анна. — Маркиз Уинтроп тоже проявил интерес, но его поместье в Дорсете слишком удалено. Нам нужен Лондон.       — Или титул, — вставила тётя Гарриет, смакуя слова. — Лорд Хантингтон — вдовец, но бездетный. Сорок шесть лет, у него подагра и два дома в Мэрилебоне. Для твоего возраста, дорогая, это, пожалуй, лучшая сделка.       Элинор наконец подняла глаза и одарила тетю непроницаемой улыбкой.       — Подагра, тётя Гарриет, к сожалению, не единственное, что способно испортить брачную ночь. Я предпочла бы, чтобы у джентльмена были в порядке пальцы хотя бы для того, чтобы поднять бокал.       Тётя Гарриет поперхнулась чаем. Леди Анна метнула в дочь предупреждающий взгляд, который ясно говорил: «Замолчи, иначе я выдам тебя за прыщавого картографа».       Элинор слушала вполуха, пока её взгляд блуждал по дымчатым обоям.       Ей было двадцать два. По меркам высшего лондонского света — почти перезревшая ягода, которую нужно срочно сорвать с куста, пока её не заклевали вороньи сплетни. Родители были в отчаянии. Она была по своему красива — тонкие черты, светлые волосы, и утонченная фигура, которая выгодно смотрелась в любом платье. Она происходила из хорошей, хоть и не титулованной семьи, и имела приданное в двадцать тысяч фунтов — сумму, которая могла бы заставить любого обедневшего барона закрыть глаза на её упрямый нрав.       Элинор отказывалась выходить замуж за любого из тех напыщенных, скучающих олухов, которые вереницей тянулись к её руке с тех пор, как она появилась в свете. Она ждала, сама не зная, чего. Может быть, того самого дикого зверя, о котором так часто читала.       — Однако, — тётя Гарриет заговорщески зашептала. — Есть ещё одна новость, Анна. Говорят, лорд Блэквуд на днях возвращается в Лондон. Если уже не вернулся.       Леди Анна замерла, не донеся чашку до губ. Элинор бросило в жар.       — Александр? Взаправду он? — леди Анна произнесла это имя с той осторожной опаской, с какой говорят о чем-то одновременно запретном и неизбежном.       — Он самый, — тётя Гарриет смаковала каждое слово, как кондитер смакует шоколад. — Его настоящего, корейского имени, как ты помнишь, никто из нас так и не выучил. Теперь он — новый лорд Блэквуд. После смерти Арчибальда, всё состояние, все доки в Саутгемптоне, все суда и акции перешли к нему. Говорят, он скупил половину порта, но это не главное.       — А что главное? — спросила леди Анна, хотя уже знала ответ. Такие истории всегда имели одно и то же продолжение.       — Главное — слухи, — тётя Гарриет сделала эффектную паузу, отпила глоток чая и продолжила. — Кембридж он, как известно, не окончил. На третьем году его исключили за карточные долги, которые он не мог покрыть, и за скандал, в котором фигурировала жена одного из преподавателей. Говорят, он проводил ночи в игорных домах, ставил на кон родовые драгоценности, которые ему завещал мой брат, и разбил не меньше дюжины сердец на пути от порта Дувр до Вестминстера. Два месяца назад его видели на скачках в Ньюмаркете с французской актрисой. И, представь, на ней были бриллианты стоимостью в целое состояние! Он не просто повеса, Анна. Он — разрушитель. Женщины, которые связываются с ним, в скорости либо разводятся, либо умирают от ревности.       Элинор молчала, не в силах унять дрожь. Её пальцы до побелевших костяшек впились в томик на коленях. Она не хотела слушать. Она не хотела знать.       Но она знала.       Она помнила его другим.       Александр Блэквуд, тогда он был просто Саном. Никаких титулов, никаких лордов. Мальчик с кожей цвета теплого янтаря и темными зоркими глазами — сын казненного министра из далекой Кореи. Она никогда толком не понимала, что там произошло, но знала крупицы истории, которые шепотом пересказывали взрослые: заговор, дворцовые интриги, казнь. Его отца убили, мать покончила с собой, а его, девятилетнего ребенка, должны были либо продать в рабство, либо убить. Дядюшка Арчибальд, старый дипломат, спас его и тайком привез в Англию.       Элинор встретила его, когда ей было семь, в саду Блэквудов, где он сидел на корточках у фонтана и бросал камешки в воду, не обращая внимания на холодный ветер. Элинор тогда подошла к нему, держа мятный леденец, и движимая каким-то детским инстинктом, просто сунула его в руку мальчику и сказала: «У нас в Англии всё сладкое. Тебе понравится».       Он не улыбнулся, но леденец взял. Его пальцы, ловкие и цепкие, коснулись её ладони, и тогда она почувствовала, что держит в руках не просто мальчика, а целый мир, полный боли и тишины.       С тех пор они были неразлучны. Каждое лето в поместье они проводили вместе. Он учил её стрелять из лука — у него был поразительный глазомер; учил карабкаться на старые дубы, ловил для неё светлячков в саду и однажды, когда ей было двенадцать, поцеловал её в щеку, а потом смутился так, что на смуглом лице проступил румянец.       Элинор учила его правильному английскому произношению, хотя, надо признать, он говорил куда лучше большинства её сверстников. Они прятались от гувернанток, читали одни и те же книги, и шептались о тайнах, которые не доверили бы никому другому. Сан был тихим и сосредоточенным, но когда смеялся — а смеялся он редко, скупо, и недоверчиво, — его лицо озарялось так ярко, что Элинор казалось, будто весь мир становится светлее.       Она любила его отчаянно, по-детски, как любят только первое солнце в жизни.       А потом наступил 1880 год. Ему исполнилось восемнадцать, и сэр Арчибальд, старый и больной, решил, что мальчику нужно образование. Настоящее, английское. И отправил его в Кембридж.       «Он должен стать джентльменом, — сказал сэр Арчибальд. — Иначе этот мир сожрет его».       Элинор писала ему каждую неделю. Письма были длинными — исписанные мелким, торопливым почерком страницы, на которых она жаловалась на скуку, на уроки музыки, и на свою портниху, которая шила платья, как мешки. Она рассказывала о новых романах, о том, как она считала звезды на небе и думала, видятся ли они ему тоже. Она даже переписала для него одну из сцен «Грозового перевала» — ту, где Хитклиф стоит у окна Кэти и шепчет её имя в бурю.       Сорок четыре письма. Она помнила число, как помнят дату смерти.              Сан не ответил ни разу.             Первый год она думала, что он занят учебой. На второй год она злилась, рвала письма в клочья и сжигала их в камине. Третий год оброс слухами. Сначала робкими, потом неприличными и наконец омерзительными, в которых он был уже не мальчиком, а чудовищем, пьющим вино и предающим всех, кто когда-либо в него верил.       Она похоронила мальчика с камешками, вычеркнула его из памяти и сожгла все его вещи, которые хранила в шкатулке, навсегда закрыв дверь в ту комнату своего сердца, где когда-то жил он.       Но сейчас, услышав его имя, она почувствовала, как эта дверь скрипнула.       — Он будет на балу у Уэстбруков, — добавила тётя Гарриет с едва скрываемым наслаждением. — Графиня лично прислала ему приглашение. Говорят, она питает к нему слабость, несмотря на его происхождение. Или благодаря ему, кто знает. Ост-Индская компания творит чудеса с репутацией.       — Деньги любят рассказывать красивые истории, — сухо заметила леди Анна. — Только я не верю ни одной.       Тётушка негромко вздохнула.       — Слухи редко бывают добрыми.       — Но состояние у него настоящее, а значит, Лондон будет улыбаться ему так широко, словно никогда не задавал вопросов.       Элинор опустила взгляд в книгу в своих руках и открыла её наугад на той странице, где Кэти горячо молвит: «Он никогда и не узнает, как я его люблю! И люблю не потому, что он красив, Нелли, а потому, что он больше я, чем я сама. Из чего бы ни были сотворены наши души, его душа и моя — одно».       Тётушка Гарриет потянулась к чайнику, наполняя кружку чаем, и покосилась на племянницу.       — Ты ведь когда-то была с ним дружна, Элинор.       Элинор подняла голову.       — Мы были детьми.       — Иногда детские знакомства оставляют более глубокие следы, чем взрослые, — заметила её мать. — Особенно когда один из детей возвращается совсем другим человеком.       Тётушка сняла очки и внимательно посмотрела на племянницу.       — Скажи честно. Ты рада его приезду?       Вопрос застал Элинор врасплох. Она попыталась вспомнить лицо мальчика, с которым бегала по саду, но память упрямо подсовывала чужой образ: высокий силуэт в черном, о котором шептался весь Лондон.       — Я… не знаю, — призналась она.       Гарриет кивнула так, словно именно этого ответа и ожидала.       — Это хороший ответ.       В гостиной повисло молчание.       — Если тебе будет тяжело видеть его… — осторожно сказала мать. — Мы вполне можем отказаться от приглашения леди Уэстбрук. Никто не осудит. Я скажу, что ты нездорова.       Элинор покачала головой.       — Если весь Лондон собирается смотреть на мистера Блэквуда, будет странно, если именно я останусь дома.       Тётушка тихо усмехнулась.       — Вот это уже разумно. Только запомни одну вещь, дитя: мужчины, которые слишком быстро становятся очень богатыми, редко возвращаются прежними, а общество любит их ровно до тех пор, пока они устраивают приемы и оплачивают чужие счета.       Разговор постепенно угас.       Элинор осторожно закрыла книгу. Старый переплет тихо скрипнул под пальцами.       — Прошу меня извинить, — негромко сказала она.       Мать кивнула.       — Не засиживайся допоздна. Завтра будет долгий день.       Элинор вышла из гостиной почти бесшумно. За дверью дом жил своей привычной жизнью: где-то на первом этаже переговаривались слуги, часы в холле размеренно отсчитывали минуты, а из распахнутого окна тянуло запахом влажной земли — к вечеру собиралась гроза.       Лестница, отполированная сотнями шагов, тихо поскрипывала под её ногами. Она провела ладонью по гладким перилам из красного дерева, ощущая прохладу лака. Все здесь было знакомо до мелочей. Каждый поворот, каждая картина на стене, каждый отблеск света в старом зеркале. И все же дом казался другим. Будто кто-то уже открыл входную дверь и пока задержался на пороге.       В своей комнате Элинор положила «Грозовой перевал» на туалетный столик. Несколько мгновений она смотрела на темный корешок, затем, сама не понимая зачем, снова раскрыла книгу по памяти.       «Из чего бы ни были сотворены наши души, его душа и моя — одно».       Элинор почти сразу захлопнула томик.       — Глупости, — тихо сказала она пустой комнате.       За окном, далеко над крышами Лондона, медленно прокатился первый раскат грома. Элинор подошла к окну и долго всматривалась в темнеющее небо. Она ещё не знала, что гроза, которой боялся город, придет вовсе не с дождем.