Кровь и медь

Заранее вношу ясность это максимально сухой вариант произведения. Повествование может и будет скомканным возможно без уточнений без разъяснений очень сухо так как я пытаюсь описать саму суть. А также с грамматическими ошибками и неправильно расставленными знаками препинания. В деревне Ольшаны все знали: рыжие — это не просто рыжие. Это кровь, что помнит древний огонь. Семья Светловых жила на отшибе, у самого леса, и деревня привыкла к ним, как привыкают к старому дубу у дороги — вроде и чужой, а без него пейзаж уже не тот. Отец, Еремей Светлов, пах свежей стружкой и сосновой смолой. Его руки, покрытые застарелыми мозолями, могли вырезать из дерева птицу так, что казалось, она вот-вот вспорхнет. Мать, Злата, знала язык трав. Её огород цвел даже в засуху, а по ночам, если присмотреться, между грядками мерцали крошечные огоньки — остатки той силы, которую она почти всю вытравила из себя, чтобы жить спокойно. У них было трое детей. Алиса — старшая. Упрямая, быстрая, с вечно растрепанной косой. Она любила лошадей больше людей и ночевала в конюшне, даже когда мать ругалась. Серафима — средняя. Та, в которой магия проснулась позже всех, но проявилась ярче огня. Тихая, с тяжелым взглядом глубоких глаз. Она всегда была тенью Алисы, пока в один день не стала её соперницей. Игнат — младший. Ему уже двенадцать, и он давно не карапуз. Высокий для своих лет, с вечно испачканными в смоле руками. Он помогал отцу с утра до ночи: строгал, пилил, подавал гвозди. Ему нравилось смотреть, как из грубого бревна рождается что-то стройное и тёплое. Он гордился, что отец доверяет ему настоящие инструменты. Но в душе он всё ещё оставался маленьким мальчиком, который боялся темноты и плакал по ночам, когда никто не видел. В Ольшанах их не трогали. Сыскные полки не заглядывали в такие дали — слишком хлопотно, а магии от этих рыжих уже почти не пахло. Почти. Главой в деревне был суровый мужчина по прозвищу Дуб, а его сын, Рэм, был парнем на редкость светлым. Он часто бывал у Светловых — то помочь Еремею бревно перетащить, то принести Злате меду. Но приходил он не за медом. Глаза его всегда искали Серафиму. И она, краснея до корней рыжих волос, отвечала ему тем же. Они проводили много времени вместе. Рэм учил её стрелять из лука, она показывала ему, какие травы можно заваривать от кашля. Они гуляли у реки, болтали обо всём и ни о чём. Алиса это видела. И в груди у неё разрасталась колючая, тяжёлая зависть. Она тоже хотела, чтобы Рэм смотрел на неё. Но он видел только Серафиму. --- Всё изменилось в ночь на Ивана Купала. Деревня гуляла у костра. Парни и девушки прыгали через огонь, девушки плели венки и пускали их по воде — гадать на суженого. Алиса стояла на берегу, глядя на отражение луны в тёмной глади озера. Она зашла в воду. Просто чтобы остудить пылающие щёки. И в этот момент внутри неё что-то щёлкнуло. Она почувствовала, как в груди разливается жар, как будто кто-то раздул угли в давно потухшем очаге. Магия — та самая, которую мать так старательно гасила в себе годами — вдруг рванулась наружу. Алиса не поняла, что происходит. Она поднесла руку к венку, который держала в пальцах, и тот вспыхнул золотым пламенем. Она вскрикнула и выронила его в воду. Венок зашипел и погас. Девушки, стоявшие рядом, обернулись. Кто-то ахнул. Соседка, тётя Матрёна, смотрела на неё с ужасом, как на прокажённую. Алиса выскочила из воды, пятясь назад. Она смотрела на свои руки — они всё ещё горели. Слабо, едва заметно, как светлячки в траве. Мать заметила это ещё издалека. Злата побелела, но взяла себя в руки. Она быстро подошла к дочери, накинула на неё плащ и прошептала: — Молчи. Никому ни слова. Иди домой. Сейчас же. Мать думала, что успеет. Думала, что сможет спрятать эту вспышку, заглушить её, как делала со своей собственной магией долгие годы. Но она ошиблась. Сыскные полки уже взяли след. Ищейки где-то далеко, в столице, подняли головы и потянули ноздрями воздух. Они чуяли пробуждение. --- Прошло несколько дней. Деревня успокоилась, списала тот случай на «пьяные выходки молодой». Но ссора между сёстрами назрела, как гроза. В тот вечер Рэм снова пришёл к Светловым. Он помогал Еремею чинить крышу сарая и задержался до заката. Серафима сидела на крыльце, и он сел рядом. Они о чём-то шептались, смеялись, а потом Рэм заправил прядь волос ей за ухо. Алиса видела это из окна. Она вылетела из дома, бледная, с дрожащими губами. — Что ты с ним делаешь?! — крикнула она сестре. — Ты его приворожила? Своей колдовской силой? Серафима встала, ошеломлённая: — Что? Алиса, ты с ума сошла! — Я всё вижу! — Алиса шагнула к ней, сжимая кулаки. — Он не смотрел на тебя раньше. А теперь таскается каждый день. Ты его заворожила! Как умеешь! — Нет! — Серафима покачала головой, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Он сам приходит. Ты просто завидуешь, потому что... — Потому что ты — ведьма! — прошипела Алиса. — Ты как мать! Ты просто не можешь без этого! Слова были грубыми, жестокими. Серафима отшатнулась, будто её ударили. Рэм подошёл, нахмурившись: — Алиса, прекрати. Ты не права. — Не лезь! — крикнула ему Алиса. — Это между нами! Она развернулась и побежала. Не в дом. В конюшню. К Зорьке. Там, в тепле и темноте, пахнущей сеном и лошадьми, она наконец заплакала. Она зарылась лицом в лошадиную гриву, обняла руками тёплую шею и прошептала в чёрную ночь: — Я тоже тебя люблю, Рэм... А ты видишь только её... Так она и уснула. В стойле, обняв свою лошадь. Она не видела, как солнце село за Ольшаны. Она не видела, как в полночь небо над лесом окрасилось в багровый цвет. --- Проснулась она от запаха гари. В доме Светловых было жарко. Мать проснулась первой — её ноздри затрепетали, учуяв знакомый, отравленный запах железной окалины и серы. Запах Сыскных полков. — Еремей! — крик матери разорвал тишину. — Они здесь! Вставай! Отец уже стоял у двери, сжимая топор. Его глаза горели: тот, древний, почти потухший огонь вновь разгорался в глубине зрачков. — Берите детей! В подпол! Быстро! Но было поздно. Псы-ищейки уже рыскали у забора. Это были не просто собаки. Их вывели в лабораториях Инквизиции: огромные, с горящими алыми глазами, без шерсти, с пастью, полной игл. Они чуяли пробуждение Силы за версту. А сегодня у Алисы случилась инициация. Отец выбежал во двор. Мать сорвала с крючка шубу, сунула в руки Серафиме узелок с краюхой хлеба. — Слушай меня, дочка! — прошептала Злата, вжимая в ладонь Серафимы холодный металл отцовского охотничьего ножа. — Бегите к озеру, затем лесом. Не выходите на дорогу. Доберитесь до Ветрограда. В городе их псы теряют след. Бегите... Бегите, и не оборачивайтесь! В доме задрожали стекла. Собачий рык, лязг металла, крики. Мать поцеловала лоб Серафимы и вытолкнула их в черный проём задней двери. — Живите! Серафима схватила Игната за руку. Он не плакал. Он был бледен, но сжал челюсти так, как отец сжимал их перед тяжёлой работой. Он понимал. Мать с отцом готовили их к этому с детства. Учили, какие ягоды съедобны, как развести огонь без спичек, как заметать следы. Они знали, что этот день настанет. Знали, но всё равно надеялись, что он никогда не придёт. — Бежим! — крикнула Серафима. Они рванули через задний двор, через огород, к лесу. Сзади раздался крик отца, похожий на рев раненого зверя, а потом — тишина. Дом взорвался, окрасив ночное небо в цвет крови. В цвет их волос. Лес встретил их колючими ветками и вязкой тьмой. Они бежали, спотыкаясь о корни, хватая ртом воздух. Грязь чавкала под ногами, оставляя следы. Чавк-чавк-чавк. Ищейки уже взяли направление. Их заливистый, пронзительный вой доносился из-за спины, с каждым мгновением становясь громче. — Не останавливайся! — кричала Серафима, таща брата за собой. Они бежали всю ночь. Не останавливались ни на минуту. За спиной выли псы, и иногда из темноты вырывались огоньки факелов — Сыскные полки шли по их следу. --- Утром они вышли в поле. Ноги гудели, в груди жгло. Серафима оглянулась. Позади — лес. Впереди — бескрайнее поле, а за ним, на горизонте, дымился серый силуэт Ветрограда. Туда. Нужно добраться туда. И тут сзади раздался рык. Ищейки вырвались из леса. Три огромные твари, покрытые рубцами, с красными светящимися глазами. Их пасти капали слюной. За ними бежали люди в чёрных плащах — Сыскные полки. — Беги! — закричала Серафима, толкая Игната вперёд. Она чуть не упала — ногу пронзила острая боль. Одна из ищеек метнулась вперёд и вцепилась зубами в её икру. Серафима закричала, выхватила из-за пояса отцовский нож и ударила тварь в глаз. Пес взвизгнул, разжал пасть и отшатнулся. — Беги! Беги, я сказала! Она отбивалась, размахивая ножом, прикрывая брата. Ищейки замешкались на мгновение. Этого хватило, чтобы они оба рванули вперёд. Поле кончилось. Впереди открылось болото — чёрное, топкое, поросшее мхом и чахлыми кустами. Серафима остановилась. Нога болела так, что она едва стояла. Кровь текла из рваной раны. Она поняла. Она не добежит. Она — приманка. Они чуют её магию, её страх, её кровь. Игнат рядом с ней — тоже под ударом. — Слушай меня, — прохрипела она, поворачиваясь к брату. В глазах её стояли слёзы, но голос был твёрдым. — Слушай внимательно. — Нет! — Игнат замотал головой. Он понял раньше, чем она договорила. — Я не брошу тебя! — Ты не бросишь! — рявкнула Серафима, схватив его за плечи. — Ты спасёшься! Ты должен выжить! Ради родителей! Ради меня! Она быстро наклонилась, зачерпнула рукой грязь и начала мазать его лицо, волосы — скрыть проклятый рыжий цвет. — Обмажь голову, слышишь? Они ищут запах, но они ищут и цвет. В городе ты смешаешься с толпой. Устроишься подмастерьем к любому ремесленнику. Скажешь, что сирота. Не показывай магию. Никогда. — Сестра... — прошептал Игнат, и голос его сорвался. — Поклянись мне, — сказала Серафима, заглядывая ему в глаза. — Поклянись, что сделаешь это. Что выживешь. Ради меня. Игнат сглотнул, но кивнул. — Клянусь... — А теперь лезь в болото, — приказала она. — Спрячься в трясину. Дыши через тростинку. Притворись мёртвым. Они посмотрят на меня, поймут, что брат утонул, и не полезут за тобой. Только не шевелись. Не дыши громко. Сделай это. — Но ты... — Я справлюсь, — соврала она с улыбкой. — Иди. Игнат, трясясь от страха, сделал шаг в чёрную воду. Потом ещё. Он лёг в грязь, натянул на голову кусок мха, закрыл глаза. Серафима опустилась на колени у кромки болота и, не в силах больше сдерживаться, зарыдала. Через минуту из леса вырвались ищейки. Они остановились на краю трясины, обнюхали землю. Их пасти раскрылись, обнажая ряды игл. Серафима смотрела на них, вытирая слёзы, и дрожала — от холода, от боли, от ужаса. Она сидела на коленях перед болотом, смотрела в чёрную воду, делала вид, что пытается достать утонувшее тело. Она рыдала по-настоящему, потому что сердце разрывалось на части. Люди в чёрных плащах вышли из леса. Старший, с обветренным лицом, окинул взглядом картину: девушка у болота, рваная нога, кровь, и тёмная гладь, где только что исчез мальчишка. — Где второй? — спросил он. — Он... он утонул... — прошептала Серафима, указывая рукой в трясину. — Я не смогла... я не успела... Инквизитор посмотрел на своих псов. Они обнюхали край болота, но соваться в трясину не стали — вода скрывала запахи. Они поверили. — Берите её, — скомандовал он. Двое подхватили Серафиму под руки, оторвали от земли. Она не сопротивлялась. Она смотрела вперёд, в сторону Ветрограда, и молилась, чтобы Игнат не шевелился. Её поволокли прочь из болота. Закинули в телегу, накрыли цепями. Игнат лежал в трясине, прикусив губу до крови, чтобы не закричать. Чёрная вода сомкнулась над ним, скрывая от белого света. --- По дороге, когда телега тряслась по ухабам, старший инквизитор задумчиво посмотрел на пленницу. — Свежая кровь, — бросил он своим. — Не убивайте. Её приберегите. Великое дело требует жертв. Серафима слышала это. Но она не плакала. Она закрыла глаза и позволила телеге увозить её в неизвестность. Главное, что Игнат жив. Она сдержит слово. Она выживет. Ради него. --- Алиса очнулась утром в конюшне. Она вышла и увидела пепел. Увидела висящие тела родителей. Увидела Рэма, который схватил её за руку и потащил в тень, спасая от разъярённой толпы. Она не знала, что её сестру везут в цепях, а брат лежит в болоте, притворяясь мёртвым. Она знала только одно: она старшая. И она отомстит.