Глупый клоун

Тем же вечером, как и обещала, Аделина пригласила меня в ресторан. Место оказалось дорогим, приглушённо освещённым, с зеркалами в золочёных рамах и скрипом тяжёлых стульев, будто само помещение давно устало от роскоши. Мы сидим у окна, сквозь которое едва видно мокрые от недавнего дождя улицы. От столика доносится тонкий аромат вина и роз, будто всё вокруг старается казаться уютным — но уют внутри себя я найти не могу. Аделина сидит напротив, слегка склонив голову, и смотрит на меня с хищной, ленивой улыбкой. Её ногти постукивают по бокалу, будто отсчитывая секунды, в которые я не ухожу. — Ты сегодня была хороша на сцене, мой маленький, глупый клоун, — тянет она с тем же приторным тоном, будто растягивает слова, как жвачку, которой давно потерян вкус. — Спасибо, — шепчу я, неловко отводя взгляд. Мне жарко в груди, но это не тепло — это словно слабый пожар, который никто не торопится тушить. Аделина смеётся, тихо, сдавленно, почти змеиной нотой. — Но драма тебе не идёт, — говорит она, откинувшись на спинку стула. — Ты создана, чтобы смешить, чтобы быть яркой, нелепой. Чтобы тебя любили за твою тупость и падения. Ты должна быть весёлой, а не трагичной. Я не отвечаю. Просто сжимаю салфетку в пальцах, как будто держусь за последнюю каплю тишины внутри себя. Мне кажется, драма — это единственное, что даёт мне дыхание. Единственное, где я могу быть не гримом, а собой. Где смех в зале не разрывает мне сердце. Но Аделина не хочет видеть этого. Она хочет видеть свою куклу. Своего клоуна. А я... Я пока ещё не знаю, кем хочу быть на самом деле. Я начинаю путаться кто я. Глупый клоун или Лея, обычна студентка? — Ну, не грусти, мой маленький, глупый клоун, — произносит Аделина, заметив, как мой взгляд упал в тарелку. Её голос — словно шелк, обернутый вокруг шеи, — мягкий, но давящий. — Я не грущу, — отвечаю я, слишком быстро, слишком резко, чтобы это звучало правдой. — Ах, какая же ты врунья, — театрально вздыхает Аделина, заламывая руки, будто играет перед невидимой публикой. Затем её губы изгибаются, и она смеётся тихо, глухо, так, что смех больше похож на шёпот. Она наклоняется ближе, и её взгляд, острый как лезвие, на секунду становится мягче. — Кстати, у тебя милые родители. Внимательные. Тебе повезло с ними, — уже серьёзно произносит она. Я молча киваю. В груди от её слов поднимается странное тепло, но оно быстро гаснет, как свеча на сквозняке. В этот момент к нам подходят официанты, вежливо опуская на стол блюда. Запах тёплого хлеба, пряностей и поджаренного мяса наполняет пространство между нами, но вместо аппетита я ощущаю только тяжесть. Мы начинаем есть, и звук приборов о фарфор кажется громче, чем наши голоса. Каждый кусок, будто проглоченная пауза. — А у вас какие родители? — спрашиваю я, будто между делом, но на самом деле из чистого любопытства. Аделина тихо смеётся — не весело, а как-то сухо, коротко, с ноткой насмешки. — Секрет, — её глаза вспыхивают тёмным огоньком. — Но скажу так: холоднее и строже твоих. Она произносит это спокойно, но в её словах — что-то ледяное, и я чувствую, как по спине пробегает мурашка. Затем её губы медленно изгибаются в той самой хищной улыбке, от которой у меня невольно перехватывает дыхание. Я нервно сглатываю и снова отвожу взгляд в тарелку, нарезая стейк слишком старательно, будто точность движений способна спрятать моё смятение. — Ну что ты, — протягивает Аделина, в голосе проскальзывает притворная забота, тягучая и почти нежная. — Неужели испугалась моей улыбки? Я отрицательно машу головой, стараясь сохранить спокойный вид, хотя внутри всё чуть дрожит, как тонкая струна. Аделина снова тихо смеётся — низко, медленно, так, будто смакует каждую секунду. Этот смех остаётся в воздухе, как лёгкий запах дыма после огня. — Не ври, мой маленький, глупый клоун, — произносит она, улыбка скользит по лицу словно ледяной блеск. Она медленно протягивает руку и осторожно касается моей щёки. Этот лёгкий контакт словно электрический разряд, пронзающий всё тело: сердце начинает биться быстрее, дыхание чуть сбивается, а щеки сами предательски загораются румянцем. Я пытаюсь отвлечься, опустить взгляд на стол, но глаза Аделины ловят каждый мой жест. В её взгляде — удовольствие, почти хищное, и ощущение собственной уязвимости становится почти осязаемым. — Мило, — тихо произносит она, будто шёпотом утверждая, что каждое моё внутреннее смятение — это маленькая победа для неё. Внутри меня всё смешано: смущение, лёгкая тревога, но и странная, непонятная радость — как если бы меня одновременно раскрывали и защищали. Аделина чувствует это, её улыбка становится чуть мягче, но сохраняет ту тонкую, едва уловимую нотку власти, которая заставляет меня трепетать. Затем Аделина медленно отпускает мою щёку и садится в спокойную, почти величественную позу, будто всё, что было минуту назад, — незначительная деталь спектакля. Она складывает руки на столе и смотрит прямо в мои глаза. — Знаешь, ты одна из лучших моих учениц, — с лёгкой ухмылкой произносит Аделина. — Одна из? — мой голос звучит почти шёпотом, в нём сквозит тревога, которую я тщетно пытаюсь скрыть. — Конечно, глупышка, — она произносит это слово так нежно, что оно одновременно ласкает и обжигает. — У меня до тебя было ещё немало учеников. Как, впрочем, и сейчас. — Она делает паузу, берёт бокал, делает маленький глоток и словно между делом добавляет: — И, кстати, ты не первая, с кем я разговариваю в такой обстановке. Слова падают на меня холодным дождём. Горло сжимается. Я натужно улыбаюсь, но внутри будто рушится что-то хрупкое и важное. Глупо, я ведь должна была догадаться. Какая «единственная» у такой женщины? Наивная Лея. Как можно было хоть на секунду поверить, что я для неё особенная? В голове вспыхивает едкая мысль: Ты же знаешь, кто ты. Не возносись, не строй иллюзий. Ты — лишь глупый клоун, игрушка, которой можно забавляться, пока не наскучит. Аделина наблюдает за моей реакцией, и я почти чувствую, как ей нравится моя внутренняя борьба. Она улыбается чуть мягче, но эта улыбка только подчеркивает пропасть между нами: она — хозяйка сцены, а я — актриса на её ладони, вечно играющая чужую роль. Я медленно поднимаюсь из-за стола, словно вырываю себя из липкой паутины её присутствия. Деревянный стул слегка скрипит, и этот звук кажется громче всех разговоров и смеха вокруг. Аделина приподнимает бровь, в её глазах на секунду мелькает удивление, но тут же сменяется тем самым вечным спокойствием хищницы. — Спасибо за ужин, учитель Вьерра, — говорю я с мягкой, вежливой улыбкой, изо всех сил удерживая дрожь в голосе. Моё лицо словно маска, а внутри всё ломается, как стекло. — Уже уходишь? — с игривой, почти насмешливой грустью спрашивает Аделина, и в её голосе слышится что-то, что тянет меня назад. — Да, день был тяжёлый, — произношу я, делая вид, что усталость — причина, а не собственное сердце, распухшее от боли. Она слегка наклоняет голову и с ухмылкой предлагает: — Может, тебя подвести до дома? — Не нужно, — отвечаю мягко, стараясь, чтобы мои слова прозвучали легко, будто я действительно спокойна. На самом деле это как шаг по тонкому льду — ещё мгновение, и я провалюсь в холодное отчаяние. Я отворачиваюсь и иду к выходу. Каждое движение даётся тяжело, будто на плечи давят сотни невидимых нитей, удерживающих меня возле неё. Но я всё равно иду. И всё же, внутри — раздирающий конфликт. Часть меня кричит: Останься! Сядь рядом, смейся вместе с ней, пей вино, смотри в её глаза, даже если ты не единственная. Даже если ты для неё просто ещё одна роль. Пусть твоя любовь — цирковая драма без ответа, но хотя бы она будет рядом. Но ноги ведут меня прочь. Я ухожу. Оставляю её смех и взгляд за спиной. И это, пожалуй, самая трудная роль, которую я играла сегодня.

***

Зайдя в квартиру, я щёлкаю выключателем. Свет вспыхивает резко, ослепительно, будто чужой прожектор, и мне приходится щуриться. Тишина квартиры давит, звенит в ушах, а шаги мои гулко отдаются в пустоте. Я иду в ванную, словно во сне. Там пахнет влажным кафелем и холодной водой. Становлюсь напротив зеркала. Оно встречает меня безжалостным отражением — лицо всё ещё хранит тени грима, усталости, чужих взглядов. Я вглядываюсь в себя. Почему так больно? Почему именно осознание того, что я для Аделины всего лишь одна из, что я не особенная, — разрывает меня сильнее, чем любой укол судьбы? Почему сердце, которое привыкло играть, смеяться и падать в лужи ради чужого смеха, сейчас не выдерживает правды? Слёзы подступают медленно, словно не решаясь. Но стоит первой скатиться по щеке, как остальные рвутся наружу. Они текут горячие, оставляя солёные дорожки на коже. Я судорожно хватаюсь за край раковины — белый фарфор холоден и твёрд, как реальность, которая никогда не пожалеет. Я шепчу сама себе, почти беззвучно: — Глупый клоун… глупый… И в этот момент зеркало становится моим зрителем. Без аплодисментов. Без масок. Оно видит только меня — разобранную, маленькую, настоящую.

***

Утро. Я сижу на первой паре — «Изготовление и починка кукол». Рядом — Дима, сонный и вечно жующий карандаш. Перед нами — доска, аккуратный почерк учителя, и мягкий голос, который будто обволакивает. Марина Валерьевна. Блондинка с короткой стрижкой, строгая в одежде, но с глазами, в которых таится нежность. Голубыми, как будто вымытыми утренним дождём. Ей около сорока пяти, и, говорят, половина университета влюблена в неё. Но я — нет. Или… может быть, просто не могу себе этого позволить. Сейчас она рассказывает о том, как починить куклу, если на ней появились трещины. Про специальный воск, что заполняет щели, возвращая гладкость и целостность. Я внимательно слушаю, но в голове возникает мысль, словно шепот: «Вот бы она рассказала, как починить… меня.» Я ловлю себя на том, что сжимаю пальцами край стола, будто боюсь, что тоже растрескаюсь прямо здесь, на глазах у всех. А разве во мне не такие же щели? Невидимые, но глубокие. Только никакой воск их не заполнит. Я опускаю взгляд в тетрадь. Там аккуратно выведенные схемы кукол. Чужие пустые лица. И вдруг мне кажется, что я сама — одна из них. Пластиковая, с разломами под тонким гримом, с натянутыми нитями, которые дергает кто-то другой. Марина Валерьевна улыбается, рассказывая о том, как важно заботиться о кукле, чтобы она могла ещё долго радовать зрителей. И на мгновение я ловлю себя на мысли: а если бы я была её куклой — починила бы она меня? «Аделина бы точно не починила. Для неё я всего лишь её глупый клоун — маска, костюм, роль. Но… а если бы я была куклой другого профессора? Например, Марины Валерьевны. Она ведь такая добрая, тёплая. Починила бы она меня? Или оставила бы страдать, как сейчас делает Вьерра?» — мысль бьётся в голове, как муха в стекло. Я на секунду теряю нить лекции, и вдруг чувствую, как в бок меня подталкивает локтем Дима. Я резко поворачиваю голову. Раздражение прорывается сквозь голос: — Чего? — шепчу я, чтобы никто не услышал. Он, будто всегда спокойный, чуть прищуривается: — Не отвлекайся. Профессор уже смотрит на тебя косо, Лея. Я невольно оборачиваюсь — и правда, взгляд Марины Валерьевны скользнул по мне. Не осуждающий, скорее внимательный. Словно она заметила, что я не здесь, что мои мысли где-то в стороне, в собственных трещинах. Я быстро опускаю глаза и выдыхаю, заставляя себя взять ручку. Чернила ложатся на бумагу, строчки заполняются чужими словами про воск и трещины. Но мои собственные трещины остаются пустыми. «Если я и вправду кукла… то кто решит: чинить меня или выбросить?» И я вновь начинаю записывать лекцию, будто буквы могут склеить меня изнутри.

***

На перерыве я стою у окна и тупо смотрю на улицу. Серые блики асфальта, редкие прохожие — всё вокруг будто растворяется. Там, внизу, Аделина с кем-то оживлённо болтает. Её смех доносится словно тонкая нить, и я невольно тянусь к нему взглядом. Сзади слышу шаги, и кто-то оказывается рядом. Дима. Он ставит руку на подоконник и смотрит на меня, но его голос тихий, почти осторожный: — Слушай, перестань ты за этой манипулятершей бегать. Я раздражённо морщу лоб и отводлю взгляд: — И что? Он сдвигает брови, взгляд стал серьёзнее: — Она тобой играет, Лея. А тебе, кажется… нравится. Сердце застучало сильнее, внутри закручивается странный, колкий ком. Я вздыхаю, пытаясь скрыть его: — Нравится… — выдавливаю тихо, — я это и не отрицаю. Дима на секунду молчит, будто подбирает слова, а потом почти шепотом добавляет: — Пф… она, кажется, скоро тобой наиграется. Я сжимаю кулаки, упрямо отрываясь от его взгляда: — Не правда. Но где-то глубоко внутри я понимаю, что лгу сама себе. Каждый смех Аделины, каждый её взгляд словно маленький крючок, который тянет меня ближе, несмотря на разум. И пока я стою у окна, я ощущаю одновременно и пульсирующую радость, и острый, болезненный укол — ведь я знаю: эта игра не по правилам, а я всё равно готова в неё играть.