Глупый клоун

— Что думаешь насчёт поездки в другой город? — голос Аделины звучит ровно, почти отстранённо, будто речь идёт о какой-то мелочи. Она стоит у огромного окна своего кабинета, опершись ладонью о подоконник. Сквозь приоткрытую форточку врывается прохладный осенний воздух, смешиваясь с горьким запахом её сигареты. Дым вьётся вокруг её лица, делая её похожей на призрака — чужую, недосягаемую. — О какой поездке речь, профессор? — осторожно уточняю я, чувствуя, как сердце бьётся чуть быстрее, чем нужно. Аделина медленно выпускает струю дыма, и её губы изгибаются в ленивой, почти насмешливой улыбке. — Ох, — наигранно, даже театрально вздыхает она, при этом не сводя с меня взгляда. — Мой маленький, глупый клоун... Конечно же, речь идёт о представлении в другом городе. Я невольно замираю, в груди разливается странная смесь надежды и страха. В её словах звучит и обещание, и угроза — как всегда. — Нас... пригласили? — спрашиваю я, сама слыша, как в голосе дрожит удивление и какая-то почти детская радость. Она молчит пару секунд, затушивает сигарету о край пепельницы и с резким жестом бросает её в мусорное ведро. — Нет, — сухо и твёрдо произносит она, и это «нет» звучит почти как удар. Потом вдруг наклоняет голову, и в её глазах мелькает озорной блеск. — Ещё не пригласили. Но я могу это устроить. Она делает шаг ко мне ближе, и её усмешка становится острее, болезненнее. — Мой маленький, глупый клоун, — повторяет Аделина, будто заклинание, от которого мне хочется одновременно спрятаться и услышать его ещё раз. — Ты ведь хочешь показать себя в другом городе? Более крупном, чем наш, Лея? — голос Аделины звенит мягко, но в нём проскальзывает хищная нотка. Она смотрит на меня так пристально, будто видит насквозь, каждую дрожь, каждый вздох. Я вздрагиваю. За долгое время она впервые произносит моё имя — и это звучит странно, почти неестественно. Будто она вырвала из меня кусок чего-то сокровенного. — Хочу... — едва слышно признаюсь я, и собственный голос кажется мне чужим. Аделина делает шаг вперёд, сокращая расстояние до опасной близости. От её запаха — дорогих духов, смешанных с едва уловимым дымом сигарет — у меня кружится голова. — Тогда поцелуй меня, — шепчет она, и в этом шёпоте больше приказа, чем просьбы. Я смотрю на неё, не зная, куда деться от её взгляда. Щёки горят, сердце бьётся слишком громко. — П... поцеловать? — слова рвутся с запинкой, словно я впервые учусь говорить. — Да, мой маленький, глупый клоун, — её губы трогаются в усмешке, слишком мягкой, чтобы быть доброй. Она замечает моё замешательство, и в её глазах вспыхивает азарт, как у охотницы, которая наслаждается страхом добычи. Медленно наклоняясь ко мне, Аделина касается моих волос кончиками пальцев, а затем её губы приближаются к моему уху. — Ну чего ты так стесняешься? — её шёпот горячий, почти обжигающий, пробирается под кожу. — Мы ведь недавно целовались. Почему бы просто не повторить тот поцелуй? Я чувствую её дыхание на своей коже, и внутри всё сжимается: и желание, и страх, и что-то такое, от чего хочется одновременно убежать и раствориться в её словах. — Прямо тут? — мой голос срывается, и я почти не узнаю его. Он звучит так тихо и растерянно, словно я ребёнок, пойманный на чём-то запретном. Аделина чуть отстраняется, и её глаза вспыхивают хищным светом. На губах появляется улыбка — не добрая, а властная, как метка собственности. — Прямо тут, — произносит она низко, твёрдо, словно бросает вызов моему страху. Мир замирает. Секунда — и я сама тянусь к ней, сокращая расстояние между нашими губами. Моё сердце колотится, будто пытается вырваться наружу. Её поцелуй накрывает меня мгновенно — не нежностью, а силой. Губы Аделины настойчивы, властны, будто ей недостаточно просто коснуться — ей нужно завладеть. Её вкус обжигает. Лёгкая горечь табака смешивается с чем-то сладким, опьяняющим, и я чувствую, как голова становится лёгкой. Когда её язык прорывается внутрь, я едва сдерживаю тихий стон. Она исследует мой рот с такой уверенностью, будто я давно принадлежу ей. И в этот миг я действительно начинаю верить, что растворяюсь в её поцелуе — в её воле, в её власти. Внутри меня всё смешивается: страх, стыд и то самое тягучее, жгучее желание, от которого невозможно оторваться. Я не знаю, хочу ли убежать или остаться так навсегда. Профессор Вьерра нехотя отстраняется от моих губ, словно ей хочется ещё, но она решила поиграть со мной чуть позже. На её лице появляется хищная ухмылка. — Умница, — бросает она, как будто даёт награду дрессированной кукле. Я стою, растерянная, не в силах восстановить дыхание. Щёки горят, сердце бьётся где-то в горле. Слова застревают, и всё, что я могу, — это опустить взгляд, чтобы не утонуть в её глазах. — Я могу… идти, профессор Вьерра? — шёпотом спрашиваю я, будто маленькая девочка, пойманная на запретной игре. — Да, можешь идти, — отвечает она ровно, спокойно, как будто и не было этой близости. Она отходит к окну, берёт сигарету, и её силуэт снова становится чужим, неприступным. В этот момент я понимаю: для неё это была лишь игра. А для меня — всё. Я почти бегом выскальзываю из её кабинета, дверь с глухим щелчком закрывается за спиной. В груди копится жар, руки дрожат. Я несусь в туалет, словно убегаю от самой себя. Включаю холодную воду, плескаю на лицо. Но пламя внутри не гаснет. Оно не только от стыда — оно от желания, от боли, от осознания того, что я снова позволила ей управлять мной. Я смотрю на своё отражение в зеркале: мокрые щеки, красные глаза, дыхание сбивчивое. Передо мной стоит не студентка… а та самая «кукла», которую легко сломать и ещё легче использовать. И я шепчу самой себе: «Почему я позволяю ей это? Почему мне так больно и так… сладко одновременно?»

***

Вечером я устроилась в своей комнате, тихо села за столик, разложив перед собой учебники и тетради. Закончив задания, задумалась, что, может быть, пора бы лечь пораньше — хотя мысли о грядущем спектакле совсем не давали покоя. В этот момент телефон тихо завибрировал. Я открыла его и увидела новое сообщение от Аделины. На этот раз это был файл с названием: Пьеса для марионеток «Сердце в полосатом костюме». Любопытство и лёгкая тревога переплелись. Я открыла документ и начала читать. Тексты казались детскими, слишком простыми, почти игрушечными. Я давно не сталкивалась с чем-то столь наивным. В памяти всплывали мои прошлые роли, сцены, где я уже показывала серьёзные эмоции, трагедии… А тут — смех, яркие, почти мультяшные образы. И всё же, внутри что-то ёкнуло: «Может, это и вправду подойдёт мне?» Не успела я обдумать всё до конца, как появилось новое сообщение от Аделины: "Сколько времени понадобится, чтобы ты выучила?" Я задумалась, перебирательно поглаживая угол стола. Три дня — ровно столько, чтобы не перегрузить себя, и достаточно, чтобы сыграть достойно. Печатаю: "Три дня" Ответ приходит почти мгновенно: "Хорошо. Это пьеса для детей и подростков. Как по мне, очень смешная и тебе подходит. Завтра начнём готовить движения." Сердце слегка дрогнуло. Лёгкая дрожь по телу, смешанная с волнением и некой детской радостью. Я села поудобнее, держа телефон в руках, и впервые за день позволила себе тихо улыбнуться. Эта простая, забавная пьеса… могла стать чем-то большим, чем просто игра. Я села на край кровати, слегка сутулившись, и открыла файл снова. На экране всплывали строки: Акт 1: Влюблённый клоун Сцена: Цирковая площадка. На сцене деревянная лошадка, куча разноцветных шаров, маленький помост для Мимзи. Декорации: в центре сцены — деревянная лошадка, слева и справа — горки шаров и ведра с краской. На возвышении — Мимзи, грациозная марионетка, неподвижная, но с лёгким покачиванием. Читая описание, я невольно улыбнулась. Простая, детская сцена, а сколько в ней возможности для игры, для эмоций. Лёгкое волнение смешалось с любопытством. Начало сцены: Глупый клоун появляется справа, катается на лошадке, делает кувырки, спотыкается о шары. В моём воображении я вижу, как он падает, слегка смешно, почти нелепо, и слышу смех зала, которого пока нет, но который я уже представляю. Глупый клоун: (путаясь, смешно падает) — Ой-ой-ой… Мимзи должна увидеть меня! Я буду… я буду… великим клоуном! Затем Флоппи подбегает слева, смеётся, держит увеличительное стекло, как будто исследуя каждый мой шаг. Я тихо выдыхаю, убираю телефон, позволяя воздуху проникнуть глубже, чувствуя, как моё сердце немного ускоряет ритм. Руки сами тянутся к телефону снова — почти как к сцене, на которой я должна буду оживить этих кукол. Начинаю медленно повторять слова вслух, проговаривать интонации, переживая каждое движение клоуна. Каждое «Ой-ой-ой» заставляет меня самой краснеть и смеяться. Внутри всё шевелится: смешение радости, лёгкого страха и странного трепета перед тем, что вот-вот начнётся что-то новое.

***

Сегодня я решила пропустить первую пару по «Сценическому мифотворчеству». На самом деле это было не прогулом — Аделина знала, что меня не будет, но всё равно лёгкое чувство вины сидело где-то в груди. Я быстро облеклась, ощущая странную смесь волнения и нетерпения. Мне нужно было найти мои «невидимые» нити — специальные, почти магические на вид, и, как всегда, не самые простые для покупки. Каждое место, куда я заходила, казалось мне испытанием: полки с материалами блестели яркими красками, и я ловила себя на том, что каждое касание этих предметов словно приближает меня к самой сцене, к роли, которую я ещё только начинаю понимать. К тому же, Аделина попросила купить обычную белую пластиковую маску. Кажется, ничего проще нет — но для меня это был маленький ритуал подготовки. Я представляла, как потом раскрашу её в яркие, смешные цвета — так, чтобы она стала продолжением моего образа «глупого клоуна». Чувство предвкушения смешалось с лёгкой тревогой: я боялась не справиться, боялась, что маска останется пустой, без того, что я могу вложить в неё из себя. По мере того как я шла по улицам, ощущение волнения в груди постепенно разрасталось. Каждый шаг казался важным, как будто я шла не просто за материалами, а за частицей самой себя, за тем, чтобы стать тем, кем Аделина, возможно, видит меня на сцене. И вот я захожу в последний магазин в городе, тот самый, где, как мне казалось, могли быть эти чертовы «невидимые» нити. Сердце бьётся быстрее — словно сама судьба подбрасывает мне шанс. И чудо! На полке они лежат, аккуратные и почти волшебные, как будто ждут именно меня. Я аккуратно достаю одну катушку, ощущая лёгкий трепет от того, что теперь почти готова к репетиции. — А обычных пластиковых масок у вас случайно нет? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Продавец, пожав плечами, протягивает сдачу: — Нет, всё разобрали ещё вчера. Я тихо цокаю языком, чувствуя лёгкую досаду. — Понятно… Спасибо, — говорю я, пытаясь сохранить спокойствие, хотя внутри растёт лёгкое раздражение и тревога. С нитью в кармане я выхожу на улицу и глубоко вздыхаю, ощущая, как смесь разочарования и предвкушения кружится во мне. Теперь остаётся найти маску, и каждая минута поиска кажется мне важной, будто от этого зависит не только успех пьесы, но и часть того, кем я хочу быть на сцене.

***

Я захожу в кабинет, слегка задыхаясь от быстрого шага по лестнице. На моём лице смесь извиняющейся робости и внутреннего напряжения. Аделина, заметив меня, слегка приподнимает бровь, и я сразу чувствую привычное острое чувство, будто каждое моё движение на виду. — Извини за опоздание, профессор Вьерра, — тихо говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Она поворачивается ко мне и на миг улыбается — почти невольно, но эта улыбка словно острым лезвием пробивает мне грудь. —Ты нашла то, что я просила? — спрашивает она спокойно, но в голосе сквозит привычная игриво-хищная нотка. — Да, профессор Вьерра, — отвечаю я, стараясь скрыть внутреннее возбуждение и неловкость. Медленно и уверенно иду к своему месту, ловлю взгляд Димы, который сидит рядом, и ощущаю лёгкое чувство защиты, будто он невидимой рукой поддерживает меня. Быстро достаю тетрадь, учебник и ручку, стараюсь сосредоточиться на доске, но каждый взгляд на Аделину отвлекает, заставляя сердце биться быстрее. — И что же ты искала, клоун? — с едкой тихой насмешкой шепчет Вероника сзади, её голос почти скользит по спине, как холодный ветер. — Тебя это не касается, — отвечает Дима, стараясь спокойно, но с явным тоном защиты. Я сжимаю ручку чуть сильнее, чувствуя, как пальцы становятся белыми от напряжения. Молчу, но внутри кипит буря эмоций — раздражение, тревога и лёгкая смущённость переплетаются в странный узор, который никто, кроме меня самой, не видит. Вероника цокает языком, но вскоре замолкает, словно понимая, что сейчас не её сцена. Я с трудом удерживаю взгляд на доске, пытаясь не показывать, как внутренне напряглась. — И кстати, на твой недавний вопрос, Алиса, — вдруг вмешивается Аделина, голос её звучит неожиданно мягко, но с привычной властной уверенность, — насчёт карьеры в нашей профессии. Она медленно отрывается от доски и поворачивается к нам, её глаза останавливаются на Алисе Воробьёвой — рыжеволосой, с волнистыми волосами, зелёными глазами, которые всегда смотрят вызовом. Алиса вечная бунтарка, хулиганка, и иногда я даже не понимаю, как такая девчонка попала сюда. Ещё более странно, что она выбрала творчество, где нужно терпение, дисциплина, внимание к деталям — всё, чего Алисе обычно не хватает. — В нашей профессии можно стать знаменитой и получать хорошие деньги. Просто стоит строить карьеру уже сейчас, — спокойно говорит Аделина, её голос уверенный, как будто она уже видит путь каждой из нас, даже если мы сами его ещё не замечаем. — И как же, профессор Вьерра? Быть послушной игрушкой, как Лея? — Алиса с усмешкой бросает этот вопрос, её тон дерзкий, вызывающий. Я ощущаю, как сердце немного подскакивает. Слова Алисы словно игла, колющая меня изнутри, и вместе с тем не могу не замечать, как Аделина слегка нахмурилась, её взгляд — смесь лёгкого раздражения и скрытого интереса. В классе вдруг повисает напряжение, словно воздух стал плотнее, каждый вздох кажется громким. Я сжимаю ручку в руке, ощущая себя одновременно невидимой и слишком заметной, смеженной между вниманием учителя и дерзостью Алисы. — Причём здесь Лея? — резко и с явным раздражением спрашивает Аделина, смотря на Алису. — Ну как же? — Алиса улыбается, словно специально подливая масло в огонь. — Она же ваша любимая игрушка. Я невольно сжимаю кулаки, мысленно проклиная Алису. Если она продолжит провоцировать Аделину, репетиция наверняка превратится в хаос, и скорее всего, ругать будут меня. Сердце начинает стучать быстрее, в груди поднимается ощущение тревоги — каждый взгляд Аделины может стать оценкой, каждым словом она может обрушиться на меня. — Заткни свой рот! — Аделина резко прерывает Алису, голос дрожит от раздражения, но сохраняет контроль. — Я сейчас говорю не про любимые игрушки, а про развитие в нашей профессии, дорогая моя. Я ловлю на себе её взгляд. Он одновременно строгий и оценивающий, как будто она сканирует меня насквозь. Внутри возникает странное смешанное чувство: страх, волнение и… лёгкая, почти запретная гордость. — А если уж говорить о любимых игрушках, — тихо, с лёгкой игривостью, произносит Аделина, — то, возможно, Лея одна из лучших. Вы ведь сами видите, как она умело вживается в свою роль. В аудитории на мгновение воцаряется тишина. Я ощущаю тепло на щеках и одновременно лёгкое напряжение в теле. Слова Аделины — похвала и признание, но в то же время скрытая угроза: любая ошибка может стоить слишком дорого. И я понимаю, что моя роль здесь — быть не просто учеником, а «идеальной куклой», которая должна соответствовать её ожиданиям, даже если внутри меня бушуют страх и сомнения.

***

И вот, пары наконец закончились. Шумные студенты, переговариваясь и смеясь, спешат покинуть стены университета, с гулом разносясь по коридорам. Смех, топот шагов, хлопки дверей — всё постепенно затихает. Я остаюсь почти одна. Но домой не спешу. Мои пальцы нервно скользят по холодной ручке двери кабинета Аделины. Я не стучу — будто боюсь, что стук разрушит хрупкую невидимую нить между нами. Осторожно вхожу. Аделина сидит за массивным столом, склонившись к небольшой деревянной марионетке. Она двигает её пальцами так легко, что кажется, будто та живая. Но стоит мне переступить порог, как Аделина замечает меня — и почти мгновенно убирает куклу в сторону. Будто это был секрет, который я не должна была увидеть. Её голубые глаза поднимаются на меня — пронзительные, хищные, изучающие. — Как же с тобой сложно, мой маленький, глупый клоун, — тяжело вздыхает Аделина, в голосе её звучит смесь раздражения и странной нежности. — Вечно из-за тебя какие-то ссоры и проблемы. От её слов внутри что-то обрывается. В груди появляется острая боль — словно я и правда источник всех неприятностей, словно я обуза. Я открываю рот, чтобы оправдаться, но голос застревает. Мне хочется сказать, что я стараюсь. Что я хочу быть лучше. Что я хочу быть для неё не проблемой, а чем-то важным. Но язык не слушается. Аделина чуть откидывается на спинку кресла, её силуэт в полумраке кабинета кажется ещё выше, сильнее. Она не отводит взгляда, и я чувствую себя маленькой, как марионетка без нитей — беззащитной и зависимой. — Из-за тебя мне пришлось поругаться с Алисой, — продолжает Аделина, и её голос становится холоднее. — А ведь в ней, между прочим, есть настоящий талант. Она будет отличным кукловодом. Слова врезаются в меня, будто острые осколки стекла. В груди что-то сжимается так сильно, что становится трудно дышать. — Но ведь… во мне тоже есть талант, — тихо, почти неуверенно выдыхаю я, словно оправдываюсь за своё существование. Аделина чуть приподнимает бровь, её губы искривляются в едкой усмешке. — Талант? — она произносит это слово так, будто пробует на вкус, и в голосе слышится насмешка. — И в чём же он заключается, мой маленький, глупый клоун? В том, что ты умеешь быть куклой? Её смех — тихий, но режущий, словно лезвие. Я чувствую, как подкашиваются колени, но держусь, не позволяя слезам выступить. Маска спокойствия словно приклеена к моему лицу. Я должна её удержать. Если я заплачу — я проиграю. — Я… меня любят зрители, — выдыхаю я, стараясь говорить ровно, хоть голос дрожит. — Я умею играть так, что иногда меня и вправду трудно отличить от куклы. Я помню весь текст без ошибок… я стараюсь. Я пытаюсь доказать, что имею ценность, что не зря нахожусь рядом с ней. Каждое слово звучит, как просьба: «Заметь меня. Не отвергай». Но внутри я чувствую себя маленькой, беспомощной, как ребёнок, который протягивает рисунок матери и боится услышать: «Ерунда». Аделина наклоняет голову, её взгляд прожигает меня насквозь. Кажется, она наслаждается моим отчаянным стремлением доказать свою значимость — как хищник, играющий с добычей. — Ну что ж… — тихо, почти шёпотом, говорит Аделина, поднимаясь со стула. — Давай вернёмся к делу. Мы ведь для этого здесь, не так ли? Она подходит ко мне почти бесшумно, её шаги мягкие, но в них ощущается что-то хищное, настойчивое. Ладонь ложится на моё плечо — тёплая, уверенная. Её прикосновение одновременно успокаивает и пугает, как будто в этом прикосновении есть нечто большее, чем простая забота. — Ты знаешь, как я не люблю ссориться, — продолжает она, наклоняясь ближе, почти касаясь щекой моей щеки. — Но, похоже, без этого мы не можем. Ты вечно всё усложняешь, мой маленький, глупый клоун. Я невольно задерживаю дыхание. В её голосе звучит усталость, но и странное удовольствие, словно она получает удовольствие даже от этих «ссор». — Нити, — мягко, но требовательно говорит она, и её голос напоминает колокольчик, звенящий прямо у моего уха. Я послушно достаю «невидимые» нити из шоппера, подаю ей. Мои пальцы чуть дрожат, когда они касаются её руки. — Хорошая девочка, — тихо хвалит Аделина и забирает у меня нити. Шоппер я кладу на стул, а Аделина начинает неспешно обматывать моё тело. Движения её рук удивительно ласковые, почти интимные — резкий контраст с её тоном каких-то пять минут назад. — Вот так, аккуратно… — шепчет она, будто успокаивая не меня, а саму марионетку, которой я становлюсь в её руках. — Ты же знаешь, я делаю это только для твоего же блага. Без нитей ты ведь… развалишься. Она говорит это с такой убеждённостью, что на миг я почти верю: действительно без неё я была бы никем. Аделина начинает объяснять, что и как я должна делать на сцене. Её голос звучит уверенно и чётко, будто каждое слово — это приказ, который невозможно не исполнить. Она показывает движения руками, поправляет мою осанку, иногда слегка прикасается к плечам или запястьям — и в этих прикосновениях нет ни капли случайности. Всё выверено, всё подчинено её ритму. Мы репетируем шаги, бег, прыжки. Я вслух произношу слова, которые заучила. Но каждый раз Аделина останавливает меня, её строгий взгляд пронзает насквозь. — Ещё раз. Повтори, — требует она, даже не повышая голоса. Но её интонация настолько твёрдая, что отказаться невозможно. Я, стараясь улыбаться, вхожу в роль: — Сегодня я удивлю Мимзи! Она увидит, какой я ловкий… и красивый… ой, точнее, смешной! — говорю весело, с хихиканьем, будто и правда клоун. Аделина морщит нос, жестикулируя руками, словно дирижёр, недовольный музыкантом. — Нет, нет… Голос должен быть живее. Ты должна звучать так, будто твой смех заразителен, будто без тебя в зале станет пусто. Я пробую снова. И снова. И снова. Каждая моя попытка разбивается о её холодную требовательность. На шестой раз всё вдруг складывается: голос звучит легко, смех звонкий, движения плавные. Аделина прищуривается, уголки её губ медленно поднимаются в довольной ухмылке. — Отлично, — произносит она, словно даруя милость. У меня внутри теплеет, и я сама не замечаю, как улыбаюсь. Словно это не просто похвала — а признание, которого я так жду. — Ладно, продолжим репетицию завтра, — наконец говорит Аделина, её голос снова становится ровным и будничным. Она подходит ближе и начинает убирать с меня нити. Осторожно, методично, словно снимает с меня невидимую кожу. — Домой, — добавляет она негромко, не глядя в глаза. И в этой последней фразе есть что-то тревожное — как будто я ухожу не по своей воле, а потому что она решила, что время закончилось.

***

Дома я бросаю шоппер на стул, на автомате ставлю чайник и завариваю лапшу быстрого приготовления. Пар поднимается из дешёвой пластиковой упаковки, обдавая лицо влажным теплом. Запах — простенький, даже неприятный, но в этой привычной бедности есть что-то утешительное: никто не кричит, никто не правит мной нитями. Я одна. Я быстро ужинаю, почти не чувствуя вкуса. Всё равно желудок сжимается больше от усталости, чем от голода. Потом иду в душ. Вода обрушивается на плечи — горячая, но в ней всё ещё есть прохлада, как будто и она не до конца согревает. Я смотрю на своё отражение в запотевшем зеркале: растрёпанные волосы, покрасневшие глаза, тень усталости под ними. Я снова напоминаю себе куклу, но уже не сценическую, а сломанную, оставленную где-то на пыльной полке. Вернувшись в комнату, я открываю конспекты. Листаю страницы, заставляю себя вчитываться, записывать. Слова из пьесы повторяю шёпотом, будто мантру. Порой ловлю себя на том, что губы сами начинают растягиваться в клоунскую улыбку, как на репетиции, — и тогда я резко останавливаюсь, замираю, сжимаю руки в кулаки, чтобы снова почувствовать: я настоящая, я живая. Время тянется вязко, как мёд. Цифры на телефоне бегут быстрее, чем я успеваю что-то осмыслить. И когда стрелки показывают 23:34, я наконец убираю тетради и текста. Сегодня хотя бы не два или три часа ночи. Маленькая победа. Я ложусь в кровать, укрываюсь одеялом и смотрю в потолок. Пустая тишина квартиры давит, но в ней есть и облегчение: никакой Аделины, никакой Алисы, никакой сцены. Только я. Только мой тихий, почти неслышный шёпот: «Я не кукла. Я — я». Но даже с этой мыслью веки тяжелеют, и сон накрывает меня, словно мягкая, но тугая ткань.