Глупый клоун

Воскресенье. Я сладко сплю, уткнувшись лицом в мягкую подушку, и мне совсем не хочется вылезать из этой маленькой крепости тепла. Сегодня я собиралась лениться весь день: никаких репетиций, никаких разговоров, никаких масок. Только тишина и одеяло. Но мои планы летят к чёрту, когда раздаётся настойчивый дверной звонок. Я, всё ещё наполовину во сне, протираю глаза тыльной стороной ладони и тихо ворчу: – Ну кому дома не сидится… – зеваю я, с неохотой поднимаясь с кровати. Пижама чуть съехала с плеча, волосы растрепаны после сна, но переодеваться я точно не собираюсь. Так, сонная и тёплая, я иду к двери. Прежде чем открыть, выглядываю в глазок… И сразу же ловлю себя на том, что улыбаюсь. Лиззи. Я почти по-детски быстро поворачиваю ключ и открываю дверь. – Доброе утро, профессор Харрис, – произношу я, стараясь звучать бодро, хотя голос всё ещё немного сонный. Элизабет стоит на пороге – аккуратная, как всегда: идеальные локоны мягкой каштановой пряди, лёгкий макияж, спокойные зелёные глаза. И контраст между нами так очевиден, что я чувствую, как щеки слегка теплеют. – Доброе, Лея. Я зайду? – мягко спрашивает Элизабет, чуть наклоняя голову. – Конечно, Лиззи, – отвечаю я, отступая назад и пропуская её внутрь. Она проходит, оглядывается по квартире так, будто проверяет, всё ли со мной хорошо. Затем переводит взгляд на меня – в пижаме, с растрёпанными волосами и чуть припухшими глазами после сна. – Ты только проснулась? – спрашивает Элизабет, и в её голосе слышится не упрёк, а скорее заботливая улыбка. – Да, ты меня разбудила своим звонком… – признаюсь я, потягиваясь. Элизабет смеётся тихо, тепло. Смех будто касается кожи. – Ну ты и соня. Уже десять утра, а ты ещё спишь, – говорит она, качая головой, но в её взгляде нет осуждения – только лёгкая нежность. И я вдруг ловлю себя на том, что рада, что именно она меня разбудила. – Могу себе позволить, – отвечаю я с ленивой улыбкой, проводя рукой по растрёпанным волосам. – А ты во сколько проснулась? – В семь утра, – бодро сообщает Лиззи, будто это самое обычное дело. – Хотя я бы тоже не отказалась полениться сегодня. – У меня были такие планы… пока ты не пришла, – слегка поддразниваю я, но в голосе слышно: я совсем не против, что она здесь. Элизабет чуть приподнимает бровь, будто пытаясь понять, шучу ли я или жалуюсь по-настоящему. Потом хмыкает: – Ну, я подумала, что тебе может быть скучно одной. Она говорит это легко, но в её взгляде есть что-то большее – тонкая тень беспокойства, будто она действительно переживала, что я проведу день в одиночестве. Меня это немного трогает. – Кстати, – продолжает Элизабет, делая полшага ближе, – у меня на сегодня есть один лишний билет в кино. Не хочешь сходить? – её глаза блестят чуть игривее, чем обычно. Я улыбаюсь шире. – Смотря на какое кино, – отвечаю я, скрещивая руки и будто оценивая её предложение. – Романтика и детектив, – важно произносит Лиззи. – Уверяю, тебе понравится. – Потом она театрально надувает губы, делая вид, что вот-вот обидится. – Если ты не согласишься, я обижусь. Эта её «обида» такая нарочитая, что мне становится смешно, но в груди всё равно что-то тепло шевелится. Такое ощущение, что она действительно хочет провести со мной день. – Хорошо, я согласна, – говорю я, поднимая руки в жесте капитуляции. – Я вообще-то давно не была в кинотеатре. Элизабет улыбается так, будто действительно рада, будто мой ответ – это не просто согласие на фильм, а маленькое «да» чему-то большему. И я замечаю, что утро стало каким-то светлее, чем было ещё пять минут назад. – Здорово! – почти выдыхает Элизабет и прежде, чем я успеваю хоть что-то ответить, мягко обнимает меня. Объятие у неё тёплое, собранное, будто она держит меня так, как держат что-то важное. – Теперь надо придумать, чем заняться весь остальной день, – произносит она, всё ещё будто неохотно отпуская. Когда её руки исчезают с моих плеч, я как будто чувствую прохладный след на коже, и почему-то жаль, что объятие закончилось так быстро. Элизабет наклоняет голову, как будто перебирает варианты где-то у себя в мыслях. – Хм… как насчёт похода в ресторан, а потом можно погулять в парке? – предлагает она лёгким голосом, но по глазам видно, что продумывала это заранее. – За деньги не волнуйся, я заплачу. Я ловлю себя на том, что снова нервно тереблю край своих пижамных штанов. – Эээ… это немного неловко, – признаюсь я, чувствуя, как щёки слегка теплеют. Смотреть ей в глаза становится труднее. – Ой, да брось, – Элизабет отмахивается с почти королевским жестом, но тоном мягким, утешающим. – Мне для тебя ничего не жалко. В этих словах звучит не просто щедрость – что-то личное, почти интимное. И это обезоруживает. – Ну ладно… если ты так настаиваешь… я согласна, – говорю я, и улыбка сама по себе вырастает на лице. Она выходит искренней, почти детской. Лиззи улыбается шире, глаза у неё становятся светлее, как будто мой ответ снял с неё какую-то невидимую тяжесть. – Тогда одевайся, – произносит она. – Я пойду к машине. И, будто не удержавшись, она ещё раз обнимает меня – коротко, но плотно, словно оставляя на мне невидимую тёплую печать.

***

В ресторане Лиззи двигается так уверенно, будто это её собственная территория. Она ведёт меня между столиками мягко, почти невесомо касаясь моей руки, и почему-то от этого жеста у меня учащается пульс. Столик действительно уединённый – спрятан в уголке, подальше от шумных компаний, с приглушённым светом и живой свечой в стеклянном фонаре. – У тебя уже заранее придуманный план на воскресенье был? – спрашиваю я, приподнимая бровь и стараясь звучать шутливо, хотя внутри ощущаю, что она… старалась. Элизабет тихо хихикает, заметно довольная собой: – Конечно. – Лисица, – фыркаю я, рассмеявшись. – Ага. Я та ещё хитрюга, – отвечает она, и вдруг её палец осторожно касается моей щеки. Прикосновение лёгкое, как будто она проверяет, не исчезну ли я от слишком резкого движения. Моя кожа вспыхивает жаром, будто её пальцы оставили на мне искру. Я невольно задерживаю дыхание. – Милашка, – мягко произносит Элизабет, убирая руку, но её взгляд задерживается на моём лице чуть дольше, чем следовало бы. Я отворачиваюсь, притворяясь, что изучаю меню, хотя буквы поначалу немного расплываются. – Что будешь заказывать? – спрашивает она так, будто ей важно, чтобы мне понравилось абсолютно всё. – Тут все блюда вкусные, так что не бойся разочароваться. – Ты тут… какой уже раз? – спрашиваю я, пытаясь вернуть себе спокойствие, и смотрю ей прямо в глаза. Элизабет чуть смущённо отводит взгляд, будто не ожидала вопроса. – Ну… десятый, наверное, – признаётся она. – Тут правда вкусно. Она снова смотрит на меня, но теперь в её глазах что-то мягче, теплее. Как будто ей приятно открываться именно мне. Я украдкой снова взглядываю на меню. Цены там блестят, будто насмешливо сверкают золотыми клыками. У меня внутри всё немного сжимается – будто кто-то прохладной рукой тронул солнечное сплетение. Да… с моей стипендией я бы сюда не сунулась ни за что. – Ну… пожалуй, я закажу салат с морепродуктами и спагетти карбонара, – тихо произношу я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – И всё? – Элизабет приподнимает бровь. Не осуждающе, скорее… изучающе. Я киваю, чуть смущённо опуская взгляд в стол. – Я обычно утром не ем, – говорю я с мягкой, почти извиняющейся улыбкой. – Окей, – коротко отвечает Лиззи, но в тоне её звучит тепло. Она подзывает официанта лёгким, уверенным жестом. Тот подходит почти мгновенно, будто заранее ждал именно её. Элизабет неторопливо диктует заказ, пишет что-то на листке, аккуратно передаёт его. Кажется, она хорошо знает это место. И её здесь любят. Когда официант уходит, Элизабет тут же возвращает взгляд ко мне. Тёплый, внимательный. Такой, который слегка обезоруживает. – Ты вчера играла потрясающе, – говорит она, опираясь локтем о стол. – Честно. Жалко, что ты не пошла в актёрский. Из тебя был бы отличный актёр. – Я… думала об этом, – отвечаю я, улыбаясь, но в груди поднимается тихая ностальгия. – Где-то в восьмом, девятом классе. Я ненадолго задумываюсь, чтобы подобрать слова. – Но потом решила идти на кукловода. Я с детства любила марионетки. Очень. И театр кукол тоже. Это было… ну… чем-то волшебным. Я тихо смеюсь, вспоминая детские эмоции. – А потом меня заметила Аделина, – продолжила я чуть мягче. – И всё. Я стала играть Глупого клоуна… стала живой куклой. Я поднимаю глаза на Лиззи и улыбаюсь ей шире. Внутри тепло, приятно. Как будто я делюсь чем-то очень личным, чего обычно никто не спрашивает. Элизабет слушает внимательно, почти… бережно. И это почему-то делает воздух между нами мягче. Теплее. Будто ресторан вокруг слегка растворяется, оставляя только нас двоих. – А эти нити не давят? Когда тобой управляет Аделина? – осторожно спрашивает Элизабет, чуть наклоняясь ко мне, будто боясь увидеть на моём лице скрытую боль. – Неа. – я едва заметно улыбаюсь, стараясь её успокоить. – Она лишь немного их натягивает. Я уже привыкла. Движения заучиваю, и прекрасно понимаю, что значит каждый, даже самый слабый рывок. Где бы он ни был – на плече, запястье, бедре… тело само откликается. Лиззи переводит взгляд на мои руки, словно пытаясь представить эти нити на моей коже, как они гласятся по ней, как двигают мной. Её глаза теплые, внимательные. – Ты с первого курса у неё практикуешься быть марионеткой? – тихим, искренне заинтересованным тоном спрашивает она. Я спокойно киваю. Волосы чуть колышутся от движения. – Уже три года… – Элизабет протягивает это почти шёпотом, будто всё больше осознавая масштаб. Я делаю небольшой вдох. В груди легкая тяжесть, но она не ранит, а просто напоминает. – Следующий год будет последним. – произношу я мягко. – Но я думаю… остаться потом на некоторое время. Чтобы помогать новичкам. Например, Ладе. Она новая ученица Аделины. – Она тоже в роли живой куклы? – Лиззи наклоняет голову, стараясь понять, не слишком ли это тяжело для первогодки. – Да. – отвечаю тихо, и пальцы невольно сжимаются. – Она первогодка. По-моему… Аделина взяла её на моё место. Чтобы… если что… можно было меня заменить. Голос предательски дрожит, хоть совсем немного. Я отвожу взгляд в сторону – будто там, в пустоте между нами, можно спрятать этот слабый укол грусти. Лиззи замечает это почти мгновенно: её выразительные глаза смягчаются, она чуть наклоняется вперёд, словно хочет дотронуться, но уважает моё пространство. – Ты звучишь так, будто тебе это неприятно… – шепчет она тихо, почти неслышно. Сердце делает лёгкий, болезненный удар. Мне не нужно отвечать – всё уже написано на моём лице. Чуть позже нам приносят наш заказ. Аромат тёплой карбонары мягко поднимается вверх, смешиваясь с солоноватым запахом морепродуктов. Порции аккуратно расставлены перед нами, а два маленьких, но роскошно украшенных кусочка шоколадного торта будто обещают сладкое завершение утра. Горячий чай тихо парит, согревая воздух между нами. Я поднимаю вилку и начинаю есть, стараясь не смотреть на Элизабет слишком часто – она и так умеет читать меня слишком легко. Элизабет тоже приступает к еде, но делает это медленнее, наслаждаясь каждым кусочком, будто ей важнее не вкусы, а сама атмосфера вокруг. Когда я доедаю свои спагетти, слышится лёгкий звон её вилки о тарелку – она тоже заканчивает, но вместо того чтобы отодвинуть тарелку, просто замирает, опершись локтём о стол. И вдруг её взгляд меняется. Становится мягким… мечтательным… будто она смотрит не на меня, а на что-то внутри меня. Я чувствую этот взгляд кожей, и внутри всё немного сжимается, будто меня поймали на чём-то личном. – Что? – смущённо спрашиваю я и, не выдерживая, поднимаю глаза. И сразу понимаю, что зря. От её взгляда по спине будто проходит тёплая дрожь. – Почему ты так смотришь? Элизабет слегка улыбается, как будто её только что поймали на том, что она слишком явно любуется. – Ничего, – тихо отвечает она, почти нежно. Её плечи едва заметно расслабляются, но глаза остаются теплыми… слишком тёплыми. – Но ты явно хочешь что-то сказать, Лиззи, – произношу я, уже не скрывая улыбки, хотя сердце отчего-то бьётся чаще. – Я же вижу. Она медленно отводит взгляд к чашке чая, но не выдерживает и снова смотрит на меня. И сейчас в её глазах столько непроизнесённых слов, будто она пытается удержать внутри целый поток чувств, который боится выдать слишком рано. – Хочешь… после окончания твоей учёбы я возьму тебя в Англию? – спрашивает Элизабет почти небрежно, но её голос выдаёт лёгкое волнение, едва уловимый трепет, будто она заранее боится моего отказа. Я поднимаю взгляд, удивлённо моргаю. – В Англию? – переспрашиваю я, пытаясь понять, шутит она или говорит серьёзно. Элизабет мягко улыбается, подвигая свою тарелку чуть в сторону, словно освобождая пространство между нами. – Да. Может быть, на полгода… – она задумчиво крутит вилку между пальцами, затем поднимает на меня глаза. – Я познакомлю тебя со своей семьёй. Ты им наверняка понравишься. Они любят умных и спокойных людей. Такие, как ты… редкость. – На её лице появляется мечтательная, почти тёплая улыбка, которой я ещё не видела. Моё сердце странно сжимается – приятно, тревожно, щемяще. Я беру кусочек шоколадного торта, чтобы хоть как-то скрыть собственную растерянность, и негромко фыркнув, отвечаю: – Говоришь так, будто хочешь, чтобы я стала твоей женой. Она тихо смеётся – низко, мягко, и смеётся глазами даже больше, чем губами. – Ну… – она чуть склоняет голову, будто оценивая меня заново, – ты бы была отличной женой. – В её голосе проскальзывает лёгкая, осторожная игра, тёплый флирт, который она, кажется, сама не до конца контролирует. – Ответственная… внимательная… да и спорить с тобой, по-моему, невозможно. Я бы быстро капитулировала. У меня невольно краснеют уши. Тортик вдруг кажется слишком сладким, а воздух между нами – странно плотным. От её слов у меня внутри что-то дрогнуло, будто она прикоснулась к чувствам, о которых я сама себе редко признаюсь. – А разве в Англии разрешены однополые браки? – спрашиваю я тихо, почти шёпотом, чувствуя, как жар стыда и смущения поднимается к щекам. Пальцы сами сжимают край салфетки, будто я ищу в ней опору. – Разрешены, – спокойно отвечает Элизабет, будто это самая обыденная вещь на свете. Она чуть наклоняет голову и смотрит внимательно, открыто, без малейшей тени смущения. – Так что, выходит… ты не совсем против, если однажды я возьму тебя в жёны? Я почти слышу, как внутри меня что-то предательски дрожит. Щёки вспыхивают так, будто кто-то поднёс к ним огонь. Я резко отворачиваюсь, прикрываю рот ладонью, стараясь скрыть одно мгновение слишком искренних эмоций. Элизабет тихо смеётся – мягко, тепло, немного довольная собой. Её смеющийся выдох касается моего уха почти физически, и от этого я краснею ещё сильнее. – Ты такая милая, когда смущаешься, – произносит она тихо, почти ласково. – Замолчи… – бормочу я, но голос предаёт меня выданной нежностью. – Но это правда, – отвечает она, едва удерживая улыбку. – Если бы ты знала, как хочу видеть, как ты краснеешь каждый день. Я закрываю глаза, чувствуя, как сердце неумолимо ускоряется. – Не начинай… – шепчу я, и Элизабет лишь тихо смеётся снова – спокойно, уверенно, будто знает обо мне гораздо больше, чем я сама.

***

Время шло ближе к вечеру. Комната наполнялась мягким оранжевым светом заката, и я, стоя перед зеркалом, в который раз прокручивала в голове: «Это всего лишь кино… просто кино…» Но от волнения пальцы всё равно слегка дрожали. Я аккуратно расправляю выбранное платье – самое красивое из всех, что у меня есть. Тончайшая ткань мягко скользит по коже, подчёркивая каждый изгиб тела сильнее, чем я привыкла. Непривычная откровенность силуэта заставляет меня нервно прикусить губу. Лиззи понравится… должна понравиться. Я повторяю эту мысль, словно мантру, чтобы успокоить гул в груди. Склонившись к столу, я начинаю делать причёску, медленно и тщательно. Несколько выбившихся прядей никак не хотят укладываться, и я злюсь на собственное отражение, а потом смеюсь над собой – тихо, почти беззвучно. Всё-таки я волнуюсь намного сильнее, чем думала. В этот момент телефон рядом с расчёской вибрирует, и я машинально тянусь к нему. На экране высвечивается имя: Аделина. Сердце подаётся вниз, словно лифт на большой скорости. Я касаюсь экрана и читаю: «Завтра можешь меня не искать. Меня завтра в университете не будет.» Я замираю. Аделина… пропускает? Без объяснений? Это настолько непривычно, что на секунду воздух будто густеет. Я медленно опускаюсь на край кровати и перечитываю сообщение снова и снова. Что-то не так. Ощущение тревоги поднимается из-под рёбер, холодной волной. Я набираю сообщение, стараясь, чтобы пальцы не выдали моего беспокойства: «У вас что-то случилось, профессор Вьерра?» Минуты тянутся бесконечно. Я смотрю на телефон, как будто силой взгляда могу ускорить ответ. Наконец экран вновь загорается. «Приболела немного, ничего страшного.» Я выдыхаю… но тревога остаётся. Слишком быстро. Слишком отстранённо. И совсем не похоже на неё. Моя ладонь невольно сжимает телефон крепче, чем нужно. Аделина никогда не говорит «ничего страшного», если действительно всё нормально. – Что-то тут не так… – тихо произношу я, чувствуя, как неприятное, липкое беспокойство стягивает грудь. Экран телефона гаснет, затем снова вспыхивает в моих пальцах. Я печатаю новое сообщение, стараясь не дать тревоге взять верх: «Может, вам привести лекарства, профессор Вьерра?» Пальцы дрожат едва заметно. Я не хочу показаться навязчивой… но не могу и просто сидеть, делая вид, будто ничего не почувствовала в её слишком сдержанных словах. Ответ приходит спустя минуту – короткая вибрация, от которой я вздрагиваю. «Не стоит. Но если настаиваешь, можешь привести что-нибудь от температуры.» Я выдыхаю, но легче не становится. Если она согласилась, значит, действительно плохо себя чувствует. Аделина никогда не просит помощи. Никогда. Я смотрю на время в углу экрана. До встречи с Элизабет остаётся чуть больше часа. Но мысль о том, чтобы идти в кино, когда Аделина лежит больная и, вероятно, одна… заставляет меня моментально схватить телефон и нажать на вызов. Лиззи отвечает почти сразу, будто ждала моего звонка. – Алло? Лея, что-то случилось? – в её голосе слышится настороженность, смешанная с заботой. – Лиззи… – я закусываю губу, пытаясь сформулировать мысли так, чтобы они не сорвались дрожащим шепотом. – Тут такое дело… Аделина заболела. И мне кажется, что… сильно. Она отвечает странно. Слишком коротко. Я хочу купить лекарства и отвезти их ей… Сможешь мне помочь? На короткое мгновение связь будто наполняется тишиной. Но это теплая тишина, в которой рождается понимание. – Конечно, дорогая, – мягко отвечает Элизабет. – Я скоро буду у тебя. Подожди меня, ладно? Её уверенность действует как морская волна – накрывает и успокаивает. Я закрываю глаза, позволяя себе на секунду опереться на эту уверенность, словно на чьи-то ладони, поддерживающие меня за плечи. – Хорошо… Я буду ждать, – шепчу я, и только после этих слов понимаю, насколько была напряжена. Мы отключаемся, а я ещё долго держу телефон в руке, всматриваясь в потемневший экран, будто там может появиться ответ на главный вопрос: почему мне так тревожно за Аделину? И почему впервые за долгое время мне страшно, что с ней может быть что-то по-настоящему серьезное?

***

Купив лекарства, мы приезжаем к коттеджу Аделины. Я впервые вижу этот район – тихий, скрытый под низкими елями, словно специально созданный для того, чтобы прятать чьи-то тайны. Даже само здание кажется чужим, будто вырезанным из другой жизни: тёмный фасад, узкие окна, закрытые плотными шторами. Лиззи мягко тормозит у обочины, мотор стихает, оставляя после себя лишь вечернюю тишину. Я напряжённо сжимаю пакет с лекарствами – ладони влажнеют, будто я держу не лекарства, а признание, которое боюсь вслух произнести. – Пойдём? – тихо спрашивает Элизабет. Я киваю, хотя внутри всё дрожит. Мы выходим из машины, Лиззи закрывает двери, и холодный воздух словно ударяет меня в грудь. Я делаю несколько шагов к крыльцу и чувствую, как сердце ускоряется. Я никогда здесь не была. Я даже не знала её адрес. Наверное… она не хотела, чтобы я знала. Я жму кнопку звонка. Звук раздаётся внутри дома глухо, будто в пустоте. Мы ждём. Минуту. Две. На пятой я уже почти уверена, что она не откроет. Но дверь наконец приоткрывается — медленно, словно ей тяжело держать даже её вес. Аделина выглядит… другой. Её тёмные волосы растрёпаны, как будто она не касалась расчёски уже сутки. Под глазами лежат глубокие, болезненные тени. Лицо красное от жара, слегка блестящее от температуры. На ней пижамные штаны и рубашка, совершенно нехарактерные для неё. Она никогда не позволяла себе выглядеть так в университете. Никогда. Увидев меня, она моргает тяжело, будто пытается сфокусироваться. Но когда её взгляд падает на Элизабет, в чертах появляется резкая, хмурая линия – словно присутствие Лиззи ей неприятно или ранит. Я протягиваю ей пакет. – Это вам, профессор Вьерра, – мягко говорю я, стараясь не показать, как тревога сжимает мне грудь. Аделина принимает пакет дрожащими пальцами. – Я же просила только лекарство от температуры, а не всю аптечку, – хрипло произносит она. Голос её низкий, ослабленный, будто каждый звук даётся через усилие. – Ты выглядишь не очень, – тихо говорит Элизабет, глядя на неё без привычной иронии. – Тебе явно понадобятся все эти лекарства. Несколько секунд между ними висит напряжение – холодное, плотное, как зимний воздух. Аделина лишь сжимает губы, словно хочет что-то сказать, но передумывает. А я стою между ними, чувствуя, как в груди поднимается странная, острая боль. Будто я вижу какую-то часть её жизни, в которую не должна была заглядывать. Будто она не готова, чтобы я была здесь… рядом. – Может, мы всё-таки зайдём? – спокойно, почти мягко предлагает Лиззи, делая едва заметный шаг вперёд, будто проверяя границы, которые Аделина выставила между собой и нами. – Заразиться хотите? – голос Аделины звучит глухо, сорвано, но всё ещё с той сталью, которой она привыкла держать аудиторию. Она переводит взгляд на меня, и в её глазах мелькает тревога, которую она пытается спрятать под раздражением. – Ты только недавно болела. Не хватало ещё, чтобы ты снова заболела. Сердце неприятно сжимается. В её строгости – забота, тяжёлая, неправильная, прячущаяся под слоями раздражения и усталости. – Может, тебе что-то нужно? – осторожно спрашивает Элизабет, чуть склоняя голову, будто пробуя изменить тон, который может смягчить Аделину. Но Аделина снова смотрит на неё, и этот взгляд уже совсем другой – настороженный, почти холодный. Между ними что-то дрожит, как натянутая струна. – Мне от тебя помощь не нужна. – Она тихо фыркает, но в этом фырканье слышится не злость, а обида, которую она сама не хочет замечать. – Можете идти. Вы ведь куда-то собирались? По вашим нарядам видно. Вот и езжайте. Мне становится неудобно, будто меня застали за чем-то неправильным. Платье, которое я выбирала с таким трепетом, внезапно кажется слишком ярким, неподходящим. – Но, профессор… – начинаю я, шагнув ближе, но её резкий, строгий взгляд заставляет меня замолчать, словно она одним движением перекрыла мне воздух. Элизабет всё это время стоит неподвижно, почти как статуя. Но в её глазах – не холод, не раздражение. Там тоска, осторожная, тихая. И под этой тоской – забота, от которой Аделина, похоже, только сильнее закрывается. Лиззи смотрит на Аделину так, будто хочет что-то сказать, но боится, что любое слово станет лишним и только ухудшит её состояние. Я ощущаю напряжение между ними, почти физически – как будто воздух в узком коридоре стал тяжелее, плотнее. И посреди всего этого я стою между двумя людьми, которые по-своему волнуются друг о друге, но слишком по-разному, чтобы признать это вслух. Я делаю вдох, собирая всю свою смелость в тугой, дрожащий узел внутри груди, и наконец произношу: – Профессор Аделина Вьерра… я хочу позаботиться о вас. Пожалуйста, позвольте мне это сделать. Слова выходят тише, чем я ожидала, но искреннее – откуда-то из самой сердцевины. Аделина поднимает на меня взгляд: покрасневшие глаза, тяжёлые веки, усталость, которой я никогда раньше в ней не видела. В её выражении – смесь скепсиса, раздражения и чего-то упрямо скрываемого, почти детского. Рядом Элизабет чуть улыбается, но улыбка у неё становится тонкой, почти хрупкой, словно она боится спугнуть момент. – Я ведь только что сказала тебе, что заболеть хочешь? – строго произносит Аделина, но голос у неё срывается, становится сиплым… и тут же она внезапно закрывает рот ладонью и громко чихает. Она едва успевает повернуться в сторону. – Будь здорова, – мягко говорит Элизабет, шаг вперёд, интонация заботливая, почти нежная. Аделина демонстративно игнорирует её пожелание. Лишь кривит губы, будто боится, что любое проявление внимания пробьёт какую-то давно возведённую стену. И всё же… такой я её никогда не видела. Уязвимой. Сбитой с привычного ритма. И, как бы глупо это ни звучало, в этой растрёпанности есть что-то трогательное. – Профессор… – я делаю новый вдох, чувствуя, как ладони вспотели. – Я правда хочу помочь. Позаботиться о вас. Я не уйду просто так. Её взгляд снова задерживается на мне – дольше, чем обычно. На секунду кажется, что она борется сама с собой: между привычным холодом и желанием позволить кому-то наконец войти в её жизнь хоть на шаг. Аделина тихо, уставленно цокает языком, отводит глаза. – Ладно… – произносит она, будто уступает не мне, а своей же усталости. – Заходите уже. Она отходит в сторону, освобождая нам путь, но всё равно бурчит: – Только если заболеете – я предупреждала. Я за это не отвечаю. Её слова звучат строго, но за ними проскальзывает что-то тёплое, почти незаметное. Я переступаю через порог, чувствуя, как внутри всё дрожит – от тревоги за неё, от странной нежности и от того, что между нами, похоже, вот-вот изменится что-то важное.