Глупый клоун

Понедельник. Я сижу на паре по истории театра кукол, в самой дальней аудитории на третьем этаже. Здесь всегда полумрак, будто сцена ещё не зажглась: тяжёлые бордовые шторы, пыльные полки с древними масками и старыми куклами, которые смотрят на нас пустыми глазницами. Учитель — профессор Морозов — уже который раз в пятый (или шестой?) рассказывает одну и ту же лекцию про итальянский комедийный театр дель арте. Его голос гудит ровно, как старый граммофон, и слова «Арлекин», «Пульчинелла», «Коломбина» давно превратились в белый шум. Я почти не слушаю. Мои мысли снова и снова возвращаются к ней. К Аделине. Она до сих пор больна. Вчера вечером, когда мы с Элизабет уходили из её квартиры, температура была ещё высокой, а голос — хриплый, как после долгого крика за кулисами. Я оставила на тумбочке таблетки, плед и записку: «Не смей вставать без меня». А теперь сижу здесь и чувствую, как внутри всё сжимается от тревоги. Хочется сорваться с пары, примчаться к ней, прижаться лбом к её горячему лбу и снова стать той самой послушной куклой, которая греет её одним своим присутствием. Но её сегодня нет. Зато есть Элизабет. После этой пары я хотела зайти к ней в кабинет. Просто… поговорить. Или помолчать. Или позволить ей снова посмотреть на меня тем тёплым, чуть удивлённым взглядом, от которого внутри что-то тихо оттаивает. После той ночи у Аделины, когда мы втроём сидели у кровати, всё стало… другим. Сложнее. Слаще. Страшнее. Рядом со мной, как всегда, Дима. Он лениво вертит в пальцах карандаш и рисует на полях тетради маленького кривого Арлекина с огромным носом. – Он, по-моему, это уже раз в… пятый или шестой рассказывает, – бурчит Дима, не поднимая головы. – Я могу дословно повторить, что он скажет через две минуты. – Угу, – киваю я, едва улыбаясь уголком губ. Он поворачивается ко мне, прищуривается. – Кстати, Лея… а где профессор Аделина? Я её сегодня вообще не видел. Обычно она хотя бы мимо пройдёт с этим своим ледяным взглядом «все умрёте, если не выучите роль». А сегодня — тишина. Я замираю. Пальцы сами сжимают ручку так, что она почти ломается. Внутри всё холодеет, будто кто-то снова натянул невидимые нити и дёрнул за них резко. – Она заболела, – говорю я тихо, почти шёпотом. Голос выходит хрипловатый, будто я сама вчера кричала на сцене. Дима поднимает брови. – Серьёзно? Вьерра? Та, которая даже с температурой сорок могла бы заставить нас репетировать до ночи? – Он присвистнул. – Надеюсь, это не заразно. А то весь курс ляжет, и прощай, дипломный спектакль. Я не отвечаю. Просто киваю и отворачиваюсь к окну. За стеклом медленно падает снег — крупный, ленивый, как будто тоже устал от этой зимы. В голове крутится вчерашний вечер: как Аделина слабо сжала мою руку, когда я поправляла ей плед, как Элизабет тихо сказала «я останусь ещё на час», как я вышла из квартиры с ощущением, что оставила там половину своего сердца. И теперь я сижу здесь, среди пыльных кукол и бесконечного Арлекина, и думаю только об одном. После пары я пойду к Элизабет. А потом… потом, наверное, всё равно побегу к Аделине. Потому что глупый клоун не умеет выбирать. Он просто улыбается и ждёт, пока кукловод снова дёрнет за нити. Дима ещё пару секунд молчит, вертя карандаш между пальцами, а потом вдруг подаётся ближе и понижает голос: – Кстати, мы вроде на Новый год спектакль какой-то должны играть. Ты ничего не слышала? Профессор Аделина тебе не говорила? Я вздрагиваю, будто меня дёрнули за невидимую нить. – Нет, – отвечаю тихо. – А разве должна была? Я ведь только роль «глупого клоуна» исполняю… В этот момент профессор Морозов резко поворачивает голову в нашу сторону. Его густые брови сходятся на переносице, и взгляд, которым он нас прожигает, яснее всяких слов: «ещё одно слово — и оба на пересдачу». Мы мгновенно замолкаем и прижимаемся к спинкам стульев, как две нашкодившие марионетки. Проходит несколько секунд напряжённой тишины. Только тогда Дима снова наклоняется ко мне, почти касаясь плечом, и шепчет так тихо, что я едва разбираю: – Но ты же её… «персональная ученица». Она тебя выбрала из всего курса. Поэтому ты и учишься тут бесплатно, между прочим. Все об этом знают. Слова будто холодной водой окатывают. Я чувствую, как щёки начинают гореть. «Персональная ученица». «Бесплатно». Эти фразы я слышу уже третий год — за спиной, в коридорах, в курилке. И каждый раз они звучат как приговор. – И что? – отвечаю я чуть резче, чем хотела. – Она мне не обязана докладывать обо всех спектаклях и пьесах. Я не её секретарь. Дима поднимает руки в примирительном жесте, но в глазах у него мелькает лёгкая улыбка — не насмешливая, а скорее сочувствующая. – Ладно, ладно, буду знать. – Он откидывается назад, но перед этим ещё раз тихо добавляет: – Но ты у неё всё-таки узнай как-нибудь. Новый год же… вдруг там опять твоя любимая роль «глупого клоуна, которого все бросают». Было бы обидно пропустить. Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но выходит криво. Внутри всё сжимается. Новый год. Спектакль. А Аделина сейчас лежит дома с температурой и, наверное, даже не помнит, что там за планы были. И я… я даже не знаю, буду ли я вообще играть. Или просто останусь «куклой», которую достают только когда нужно. Дима снова уткнулся в тетрадь, рисуя своего Арлекина, а я смотрю в окно, где снег всё так же медленно падает на подоконник. Мысли уже не здесь.

***

Звонок с пары прозвенел резко и громко, как всегда. Я быстро собрала тетрадь, сунула её в шоппер и, пока все ещё шумели, достала телефон. Пальцы немного дрожали, когда я открыла чат с Аделиной. «Здравствуйте, профессор. Как вы там? Температура не поднялась? Может, вам какие-нибудь лекарства нужны или продукты? Я могу привезти после пар.» Я перечитала сообщение дважды, потом всё-таки отправила. Сердце стукнуло сильнее, когда галочка «доставлено» появилась. Ответа, конечно, пока не было. Я сунула телефон в карман куртки и вышла из аудитории. В коридоре уже толпились студенты, пахло кофе из автомата и мокрыми пальто. Мне нужно было спуститься на минус первый этаж — там мастерская по изготовлению и починке кукол. Рядом с ней спортзал, и оттуда всегда тянуло холодом и запахом резины. Но сначала я завернула в столовую. Желудок уже напоминал о себе, да и… я знала, что там могу встретить её. Элизабет сидела одна за дальним столиком у окна. Перед ней — тарелка с котлетой, гречкой и салатом. Она ела спокойно, не спеша, как всегда. Светлые волосы собраны в низкий хвост, на плечах — мягкий серый свитер. Рядом лежала её сумка с английскими тетрадями. Я подошла, крепче сжимая ручки шоппера. – Не против, если я сяду? – спросила я тихо. Элизабет подняла взгляд. Улыбка у неё была тёплая, настоящая. – Конечно, садись, – ответила она и подвинула свой поднос чуть в сторону, освобождая место. Я опустилась на стул напротив, поставила шоппер на пол. Запах котлеты и свежей выпечки сразу обволок. Элизабет доела последний кусочек и аккуратно вытерла рот салфеткой. Я не выдержала и выпалила почти сразу: – Я за Аделину волнуюсь. Элизабет чуть наклонила голову, посмотрела на меня внимательно, но без осуждения. Голос у неё остался мягким, с лёгким английским акцентом: – Она взрослая женщина, Лея. Справится. Не стоит так сильно переживать. Я опустила глаза на свою ещё пустую тарелку и тихо добавила: – Я понимаю… но всё же. Вчера она была совсем горячая. И кашляла. А сегодня даже на сообщения не отвечает. Элизабет помолчала секунду, потом положила салфетку на край стола. – Я тоже ей утром писала. Она ответила коротко — «всё нормально, не приезжай». Но ты же знаешь, как она умеет упрямиться. – Лиззи улыбнулась уголком губ. – Если хочешь, после твоей пары можем вместе к ней заглянуть. Я как раз свободна до трёх. Я подняла взгляд. Внутри стало чуть легче. – Правда? Вы не против? – Не против, – спокойно ответила она. – Только сначала поешь. А то на пустой желудок волноваться ещё тяжелее. Она подвинула мне меню и снова улыбнулась — той самой улыбкой, от которой в груди становилось тепло и спокойно. Я встаю из-за стола, подхватываю шоппер и иду к раздаче. В столовой уже не так шумно — большая часть студентов ушла на следующие пары, остались только те, кто тянет время или просто любит посидеть подольше. За прилавком тётя в белом колпаке лениво накладывает порции, и я быстро выбираю: картофельное пюре с небольшой горкой масла сверху, куриную котлету (ещё горячую, пар идёт), крабовый салат в пластиковой тарелочке. Из напитков беру стакан яблочного компота — он всегда прозрачный, с плавающими кусочками яблока, и от него почему-то становится чуть уютнее. Пока я стою в очереди, телефон в кармане куртки вдруг коротко вибрирует. Сердце сразу подскакивает. Я торопливо возвращаюсь к столику, ставлю поднос на край стола и достаю телефон, стараясь не задеть стакан. Сообщение от Аделины. «Привет. Я в порядке. Не волнуйся ты так. Я не маленький ребёнок и могу о себе позаботиться» Я читаю дважды. Тон сухой, чуть раздражённый — как всегда, когда она чувствует, что кто-то пытается её опекать. Но всё равно ответила. Уже это хорошо. Пальцы сами набирают ответ: «Но я волнуюсь за вас. Вы явно серьёзно заболели. Температура вчера была высокая, а кашель… Может, хотя бы сказать, что вам привезти? Я после пар свободна» Отправляю. Жду. Проходит десять секунд, двадцать. Экран остаётся пустым. Ни «прочитано», ни ответа. Я вздыхаю, кладу телефон лицом вниз в боковой карман шоппера и начинаю есть. Вилка в руке крутится между пальцами, пюре остывает на тарелке. Элизабет смотрит на меня поверх своего стакана с чаем. – Аделина писала? Я киваю, не поднимая глаз. – Да. Написала, что с ней всё в порядке. Лиззи тихо фыркает, уголки губ приподнимаются в знакомой лёгкой усмешке. – Упрямая, как коза, – говорит она, качая головой. – Всегда была такой. Даже когда температура под сорок, будет уверять, что это «просто лёгкая простуда» и что ей «никто не нужен». Я не могу сдержать улыбку — слабую, но настоящую. Потому что это правда. Аделина никогда не признает слабость. Даже передо мной. – Это точно, – соглашаюсь я и наконец беру вилку нормально, накалываю кусочек котлеты. – Но всё равно… страшно оставлять её одну. Вдруг станет хуже? Элизабет ставит чашку на стол и смотрит на меня чуть серьёзнее. – Если станет хуже, она напишет. Или позвонит. Она же не дура. А если не напишет… – Лиззи делает паузу, потом добавляет мягче: – Тогда мы сами поедем. Вместе. После твоей пары по куклам я как раз свободна. Можем заскочить в аптеку, взять что-нибудь нормальное — сироп от кашля, витамины, может, фрукты. И заставим её хотя бы поесть супа. Я поднимаю взгляд. В груди становится чуть теплее. – Вы правда поедете со мной? – Конечно, – отвечает она просто, как будто это само собой разумеется. – Ты же не думаешь, что я тебя одну отпущу в такую погоду? Снег валит, автобусы ползут, а ты ещё и волнуешься до дрожи в руках. Я опускаю глаза на тарелку, чувствуя, как щёки немного краснеют. Не от стыда — от благодарности. – Спасибо, Лиззи. Она только улыбается в ответ и откусывает кусочек хлеба. – Ешь давай. А то на пару опоздаешь, а потом будешь чинить кукол на голодный желудок. Это уже совсем трагедия. Я киваю и наконец начинаю есть по-настоящему. Пюре тёплое, котлета сочная, компот сладковатый. А в голове крутится только одна мысль: после мастерской мы поедем к ней. Вместе. И может быть, сегодня Аделина хотя бы не прогонит нас с порога.

***

После пары мы с Лиззи почти не разговаривали. Просто быстро заскочили в аптеку возле университета, набрали сироп от кашля, жаропонижающее, витамины и большой пакет с продуктами: куриный бульон в термосе, свежий хлеб, яблоки, бананы и даже маленький торт «Птичье молоко» — вдруг Аделина всё-таки захочет сладкого. Теперь я держу тяжёлый пакет в одной руке, а другой нервно сжимаю ремень шоппера. Снег валит уже сильнее, крупные хлопья ложатся на волосы и плечи. Коттедж Аделины стоит на окраине, тихий, с тёплым светом в окнах первого этажа. Выглядит почти уютно, если не знать, кто там сейчас лежит. Мы подходим к крыльцу. Я ставлю пакет на снег, чтобы освободить руку, и звоню в дверь. Звук разносится глухо, будто внутри никого нет. Лиззи стоит рядом, сунув руки в карманы куртки, спокойная, как всегда. Но я вижу, как она чуть прищурилась — тоже волнуется. Проходит почти две минуты. Наконец за дверью слышатся шаги — медленные, тяжёлые. Дверь открывается. Аделина стоит на пороге в старом сером свитере и домашних брюках. Волосы растрёпаны, лицо бледное, но уже не такое восковое, как вчера. Глаза всё равно блестят лихорадкой, а голос, когда она заговорила, вышел хриплый и раздражённый: – Я же ясно сказала, чтобы не приезжали. Она смотрит на нас так, будто мы две полные идиотки, которые явились без приглашения на чужой праздник. Взгляд скользит по пакету в моих руках, по Лиззи, потом обратно ко мне. Температура ещё явно держится — щёки слегка розовые, дыхание чуть сбитое. Я делаю шаг вперёд, не опуская глаз. – Но я за вас волнуюсь, – говорю тихо, но твёрдо. – Вчера вы были совсем плохая. И сегодня тоже не отвечаете нормально. Аделина открывает рот, чтобы возразить, но Лиззи спокойно перебивает, чуть приподняв бровь: – Пропустишь нас? Или нам надо тебя сначала упросить, как вчера? Можем и на колени встать, если тебе так нравится. Они снова смотрят друг на друга. Воздух между ними сразу становится густым и тяжёлым — будто два старых соперника снова встретились на ринге. Аделина сжимает челюсти, Лиззи не отводит взгляда. Напряжение висит секунды три, четыре… потом Аделина тяжело выдыхает, отступает в сторону и молча распахивает дверь шире. – Заходите уже, – бурчит она хрипло. – Только быстро. И не шумите. Я подхватываю пакет и перешагиваю порог. Лиззи следует за мной. Внутри пахнет лекарствами, чаем и чуть — её любимыми духами. Дверь за нами закрывается с тихим щелчком, отрезая холодный снег снаружи. Мы внутри. И теперь, кажется, она уже не выгонит нас так просто. *** Лиззи молча забрала у меня тяжёлый пакет, едва заметно кивнув, и сразу направилась на кухню. Я слышала, как она там тихо звенит посудой — наверное, уже ставит бульон греться. А я пошла следом за Аделиной в гостиную. В комнате было тепло, почти душно. Пахло мятным чаем и лекарствами. Свет от торшера падал мягко, но всё равно подчёркивал, как она устала: плечи слегка опущены, движения медленные, будто каждое требует усилий. Аделина опустилась в своё любимое кресло у окна, а я села на знакомый диван напротив. На низком кофейном столике царил привычный для неё беспорядок: несколько ручек разбросаны, как после спешной работы, а рядом — стопка исписанных листов. Почерк её — резкий, уверенный, с характерными наклонными буквами. Я наклонилась чуть ближе и успела прочитать пару строк: диалоги, ремарки, какие-то сцены про зимний лес и маски. – Профессор… это для Нового года? – спросила я тихо, стараясь не нарушать тишину слишком резко. Аделина медленно повернула голову, посмотрела на листки так, будто только сейчас их заметила. На секунду в её глазах мелькнуло что-то усталое, почти раздражённое, но она не стала отводить взгляд. – Ага, – ответила она хрипло, голос ещё не восстановился после болезни. – Директор вчера вечером скинул сообщение. Срочно нужно было набросать текст пьесы для детского утренника. Сказал, что «всё уже в работе, но без твоего финала не сдадим». Вот и сижу… пытаюсь выжать из себя хоть что-то. Она слегка кашлянула, прикрыв рот рукой, и поморщилась от усилия. Потом откинулась на спинку кресла, глядя на меня уже чуть мягче. – Не думала, что ты это заметишь. Обычно ты смотришь только на меня, а не на мои бумаги. Я почувствовала, как щёки немного потеплели, но улыбнулась в ответ — осторожно, чтобы не спугнуть этот редкий момент, когда она не пытается сразу отгородиться. – Просто… Дима сегодня на паре спросил про новогодний спектакль. Я сказала, что ничего не знаю. А тут вот… оказывается, вы уже работаете. Аделина чуть приподняла бровь, но в уголках губ мелькнула тень привычной усмешки. – Дима слишком много болтает. А ты слишком много волнуешься. – Она кивнула на листы. – Если хочешь, можешь посмотреть. Там пока сыро, но… может, твоя роль клоуна там тоже найдётся. Или нет. Она замолчала, но не отвернулась. Просто сидела и смотрела на меня, будто ждала, что я скажу дальше. А я вдруг поняла, что даже больная, даже раздражённая, она всё равно остаётся той самой Аделиной — и от этого внутри стало одновременно тепло и тревожно. На кухне тихо зашумел чайник — Лиззи уже хозяйничала. А мы с Аделиной остались в этой полутёмной гостиной, среди её недописанных строк и моего тихого беспокойства.