Глупый клоун

Весенний ветер был холодным и колючим, хотя солнце уже пригревало. Семилетняя Аделина стояла перед серой гранитной плитой, сжимая в кулачке маленький букетик подснежников. Земля под ногами ещё была влажной после ночного дождя, и её белые носочки в чёрных туфельках уже промокли. Но она не замечала. Здесь лежала бабушка Беатрис Вьерра. Единственный человек на всём свете, рядом с которым Аделина могла быть просто девочкой. Не «маленькой мисс Вьерра». Не «дочерью Луиса Вьерра». Просто Адой, которая может плакать, когда больно, и смеяться, когда весело. Бабушка никогда не говорила: «Не реви», «Возьми себя в руки», «Ты должна быть сильной». Она просто обнимала и шептала на ухо по-португальски: «Deixa sair, minha flor» — «Выпусти это, мой цветочек». Теперь бабушки не было. Аделина молча смотрела на холодные буквы на плите. Глаза щипало, но она не позволяла себе заплакать. Отец сказал, что Вьерра не плачут на людях. Даже если «людей» всего двое — она и мёртвая бабушка. – Аделина! – резко донеслось от дороги. – Пошли быстрее. Отец долго ждать не будет. Голос матери звучал ровно, но в нём уже сквозило привычное напряжение. Александра Вьерра (в девичестве Воронова) стояла у чёрного автомобиля, кутаясь в тёмное пальто. Она всегда выглядела идеально: ни одна волосинка не выбивалась из причёски, ни одна эмоция не отражалась на лице дольше положенного. Аделина последний раз провела пальцами по холодному камню. – Пока, бабуль… – прошептала она так тихо, что даже ветер едва услышал. – Я буду стараться… как ты говорила. Быть сильной. Но иногда… можно ведь чуть-чуть и не быть? Она быстро вытерла глаза рукавом, развернулась и побежала к матери. Очки, которые ей недавно купили «чтобы лучше видеть», немного сползли на нос. Ветер растрепал тёмные волосы, выбивая их из аккуратного хвостика. Александра протянула руку и молча поправила дочери очки. Жест был точным, почти механическим. – Не задерживайся больше, – сказала она тихо. – Ты же знаешь, как отец не любит, когда опаздывают. Аделина кивнула, не поднимая глаз. Она знала. Отец, Луис Вьерра, не любил очень многих вещей. Слёзы. Слабость. Когда ему перечат. Когда дочь ведёт себя «как обычный ребёнок». В машине уже сидел он — прямой, как струна, в тёмном пальто. Его лицо было каменным. Он даже не посмотрел в их сторону, когда они сели. Только коротко бросил: – Долго. И водитель тронулся. Аделина прижалась лбом к холодному стеклу и смотрела, как кладбище остаётся позади. В груди было пусто и тяжело одновременно. Будто кто-то взял и выдернул самую тёплую ниточку, которая держала её на земле. Теперь нитей осталось только две. Обе — холодные. Обе — очень тугие. И обе вели к отцу.

***

Дома у Аделины почти никогда не было ни игрушек, ни игр. Только учебники, ноты, гимнастический коврик и огромное зеркало во всю стену, которое смотрело на неё холодно и требовательно. В её комнате пахло старым деревом, пылью от книг и едва уловимым запахом маминых духов — резким, взрослым, совсем не детским. Игрушки здесь не задерживались. Однажды она принесла домой плюшевого зайца, которого ей подарила бабушка. Отец молча взял его за ухо, отнёс на кухню и выбросил в мусорное ведро. «У Вьерра не должно быть слабостей, – сказал он тогда. – Даже в виде тряпок». С тех пор Аделина перестала просить. И сейчас, в свои семь лет, она снова сидела за тяжёлым дубовым столом, сгорбившись над толстым учебником по актёрскому мастерству. Буквы плыли перед глазами. Страница называлась «Эмоциональная память». Она уже прочитала её три раза, но смысл всё равно ускользал, словно вода между пальцами. За окном ещё было светло, но в комнате стоял полумрак. Отец не любил, когда «лишний свет отвлекает от работы». Только настольная лампа с зелёным абажуром бросала на страницы жёсткий круг света. Аделина тихо вздохнула и потёрла глаза под очками. Они снова сползли на кончик носа. Она поправила их тонким пальцем и попыталась сосредоточиться на следующем абзаце. «Чтобы по-настоящему сыграть горе, ты должна сначала пережить его сама…» Девочка закусила губу. Я уже пережила, – подумала она. – Сегодня. На кладбище. Но я не могу это показать. Отец сказал, что настоящие актёры не плачут на сцене. Они заставляют плакать других. Из коридора донёсся ровный, холодный голос матери: – Аделина, ты уже выучила отрывок на сегодня? – Почти… – тихо ответила она, хотя на самом деле не выучила ни строчки. Дверь приоткрылась. Александра Вьерра стояла на пороге, прямая, как всегда, с идеальной осанкой бывшей гимнастки. Даже дома она выглядела так, будто вот-вот выйдет на сцену. – «Почти» – это не ответ, – мягко, но твёрдо сказала она. – Отец вернётся через час. Он захочет услышать, как ты читаешь. Аделина молча кивнула и снова опустила взгляд в книгу. Страницы казались тяжёлыми, будто каждая буква была сделана из свинца. Внутри неё что-то тихо трещало. Как тонкая нить, которую слишком сильно натянули. Она закрыла глаза на секунду и представила бабушку Беатрис. Как та обнимала её, пахла тёплым печеньем и говорила: «Не торопись быть взрослой, моя девочка. Побыть ребёнком тоже важно». Но бабушки больше не было. – Я… я выучу, – тихо произнесла девочка, поднимая глаза на мать. Голос был совсем тоненьким, почти дрожащим. – Мне осталось всего пару строчек… Вранья в её словах почти не было. Она действительно могла выучить текст — слово в слово, буква в букву. Память у неё всегда была хорошая. Но понять, что именно написано в этой тяжёлой книге, она не могла. Слова «эмоциональная память», «переживание», «катарсис» казались ей чужими и холодными, как зимний дождь за окном. Отец же всегда спрашивал не только «что сказано», но и «почему это сказано» и «что ты при этом чувствуешь». А она… она просто не знала, что чувствовать. Александра стояла в дверях, сложив руки на груди. Её лицо было спокойным, почти безупречным — ни одной лишней морщинки, ни одной тёплой складки. Только глаза смотрели устало и отстранённо. – Смотри мне, Аделина, – произнесла она ровно, без капли тепла. – Я тебя защищать больше не буду. Слова упали тяжело, как камень в тихую воду. Аделина почувствовала, как внутри всё сжалось. Горло мгновенно перехватило, а в груди стало тесно и горячо. Она опустила взгляд обратно в книгу, хотя буквы уже расплывались. Мама… – подумала она, и эта мысль была острой, как иголка. – Ты же всегда меня защищала… хотя бы немного… Но она ничего не сказала вслух. Только сильнее сжала край страницы тонкими пальчиками. Бумага слегка смялась. Александра ещё несколько секунд постояла в дверях, словно ожидая, что дочь заплачет или попросит о помощи. Но Аделина молчала. Она уже научилась держать слёзы внутри. Отец говорил, что настоящие Вьерра не плачут. А мама… мама теперь просто смотрела на неё так, будто уже сдалась. – Хорошо, – наконец тихо ответила девочка, хотя в горле стоял ком. – Я всё выучу. И смысл тоже… постараюсь. Мать только кивнула. Ни улыбки. Ни «молодец». Ни «я верю в тебя». Просто кивок — точный, холодный, как всегда. Когда дверь за ней закрылась, Аделина осталась одна. Она долго смотрела на строчки учебника, не видя их. В комнате было тихо. Только часы на стене тикали, отмеряя время до возвращения отца. А внутри маленькой Аделины что-то тихо, но очень болезненно трещало. Ещё одна тонкая нить внутри неё натянулась до предела. И она не знала, сколько ещё сможет выдержать, прежде чем порвётся.

***

Ночью в комнате было особенно холодно. Аделина лежала на спине под тонким одеялом, которое почти не грело. Свет луны пробивался сквозь тяжёлые шторы и ложился бледными полосами на потолок. В доме стояла абсолютная тишина — такая, какая бывает только тогда, когда все уже спят и никто не следит за тобой. По её щекам тихо катились слёзы. Горячие, солёные, они стекали к ушам и впитывались в подушку. Девочка не всхлипывала. Она уже научилась плакать беззвучно — сжатые губы, стиснутые зубы, дыхание через нос, короткое и дрожащее. Родители не должны были услышать. Ни отец, ни мать. Особенно отец. Она ненавидела эту жизнь. Ненавидела так сильно, как может ненавидеть только семилетний ребёнок, который ещё не умеет называть свои чувства словами, но уже чувствует их всей душой. Ненавидела холодный дом, где не было места смеху. Ненавидела тяжёлые учебники, которые лежали на столе даже ночью. Ненавидела зеркало, которое всегда требовало «правильного» выражения лица. Ненавидела отца за его ледяной взгляд и мать — за то, что она никогда не заступалась по-настоящему. «Я тебя защищать больше не буду». Эти слова до сих пор звучали в голове, как эхо. Аделина свернулась калачиком, обхватив колени руками, и зарылась лицом в подушку. Ткань намокла. Сердце болело так, будто кто-то сжимал его маленькой холодной ладонью. Она не понимала, почему всё так устроено. Почему нельзя просто быть маленькой? Почему нельзя плакать, когда бабушка умерла? Почему нельзя иметь игрушки и бегать по комнате, громко смеясь? «Потому что ты — Вьерра», — говорил отец. И это звучало как приговор. Девочка тихо, почти беззвучно всхлипнула в подушку. Слёзы текли всё сильнее. Она ненавидела их всех. И себя тоже — за то, что не может перестать хотеть тепла. За то, что до сих пор надеется, что мама однажды обнимет её по-настоящему. За то, что боится отца и одновременно хочет, чтобы он хоть раз посмотрел на неё с гордостью, а не с холодным ожиданием. Она не знала, что ждёт её впереди. Не знала, что однажды сама станет той, кто натягивает нити. Не знала, что научится улыбаться, когда внутри всё кричит. Не знала, что вырастет и будет делать с другими людьми ровно то же, что сейчас делают с ней. Сейчас она была просто маленькой, испуганной, очень одинокой девочкой, которая тихо плакала в подушку, чтобы никто не услышал. И где-то глубоко внутри, в самой сердцевине её детской души, уже начала рождаться та самая холодная, крепкая, невидимая нить, которая со временем станет её главной сил ой… и её главным проклятием. Аделина закрыла глаза и прошептала в мокрую подушку почти беззвучно: – Я не хочу так жить… Но никто её не услышал.