Если увижу,обойду стороной…Ведь ты внутри меня стала чужой

Звонок Егора, вопреки всему, не испортил Мие вечер. Наоборот, он сработал как мощный детонатор, сорвавший последние внутренние тормоза. Она почувствовала дикий, почти животный азарт. Он в Дубае? Он ищет её? Да пусть делает что хочет! Этот звонок будто ободрил её, придав сил и злости, которую Мия решила выплеснуть на танцполе. Она с сияющими глазами вернулась к Юле, схватила её за руку, и девчонки с визгом ворвались в самую гущу толпы. Теперь это был тотальный отрыв. Они танцевали так, словно завтра не наступит никогда, то и дело взрываясь смехом и умирая с ностальгии. Девчонки наперебой вспоминали свои подростковые годы — то золотое время, когда в жизни царил тотальный контроль от родителей, когда приходилось врать, что ночуешь у подруги,а сама ночуешь с парнем,выдумывать нелепые отмазки и постоянно, изворачиваясь изо всех сил, искать малейшую возможность просто сбежать и по-человечески потусить. Но сейчас всё было по-другому. Сейчас они стояли посреди одного из лучших клубов Дубая. Больше не нужно было ни перед кем отчитываться, не нужно было прятать запах алкоголя и сигарет,судорожно проверять пропущенные от мамы. Сейчас ты сам себе босс, сам себе спонсор, сам принимаешь решения и сам платишь за свои счета. Хочешь — заказываешь самую дорогую VIP-ложу, хочешь — пьёшь коктейли до утра в умопомрачительном алом платье, от которого у мужчин перехватывает дыхание, и просто делаешь абсолютно всё, что твоей душе угодно. Эта внезапная вспышка подростковой ностальгии натолкнула Мию на куда более глубокие мысли. Размышляя о родительском контроле, она поймала себя на том, что в личной жизни всё устроено точно так же. Как ни крути, практически во всех любовных отношениях присутствует элемент контроля, но в их истории с Егором этот контроль со временем перерос все мыслимые границы. С его стороны это была удушающая, тотальная власть. Постоянная ревность без малейшего на то повода, проверка телефонов, скрытые упрёки и вечное желание знать каждый её шаг. Самое паршивое, что этот капкан захлопнулся не сразу. В первые месяцы всё было идеально: романтика, красивые жесты, абсолютное доверие. Мужчина её мечты. Гниль начала проявляться постепенно, где-то через года полтора после начала их отношений. Контроль вползал в их жизнь мелкими шажками, маскируясь под «заботу» и «страсть». Она никогда искренне не понимала такого поведения с его стороны. Чем вообще была обусловлена эта патологическая потребность держать её на коротком поводке? Поначалу Мия списывала всё на его горячий темперамент или сильные чувства, но со временем, повзрослев, начала видеть истинные причины. Это не была любовь в чистом виде. Это была глубокая, тщательно замаскированная неуверенность в себе, помноженная на синдром собственника. Егор рос и вращался в среде, где всё измерялось категориями «моё» и «чужое». Добившись Мии, сделав её своей главной победой, он банально начал панически бояться её потерять. Вместо того чтобы выстраивать доверие, его мозг выбрал самый примитивный и деструктивный путь — тотальный надзор. Каждое её независимое решение, каждый восхищённый взгляд постороннего мужчины в её сторону воспринимались им как прямая угроза его авторитету и эго. Ему нужно было полностью подчинить её себе, чтобы чувствовать себя в безопасности. Ослабить её, лишить подруг, увлечений и собственного мнения, сделав центром её вселенной только себя. Когда небо над Дубаем начало медленно окрашиваться в нежные, светлые рассветные тона, разбавляя ночную тьму мягким пастельным сиянием, Мия наконец вышла на улицу. Юля уехала на такси ещё пару часов назад, сладко зевая и уговаривая подругу поехать вместе. Но Мия тогда упрямо отказалась — ей отчаянно не хотелось возвращаться в пустой отель, где её один на один настигли бы мысли. Ей хотелось продлить это состояние глухого беспамятства как можно дольше. И вот теперь, когда музыка внутри наконец утихла, усталость навалилась свинцовой плитой. Мия спускалась по ступеням клуба, слегка пошатываясь на своих тонких шпильках. Ночной душный воздух сменился утренней свежестью. Взгляд был рассеянным и затуманенным от выпитого алкоголя, а перед глазами всё ещё плясали неоновые блики. Она остановилась у обочины, судорожно вздохнула и полезла в сумочку. Кожа на плечах, покрытая шиммером, тускло мерцала в первых лучах восходящего солнца. Достав айфон, Мия с трудом сфокусировала зрение на экране и уже собиралась открыть приложение, чтобы вызвать такси до отеля, как вдруг тишину раннего утра разрезал знакомый голос. Её окликнули. И этот голос мгновенно заставил её замереть на месте. — Ми! Она замерла. Голос прозвучал негромко, но так отчётливо, что алкогольный туман в голове на секунду рассеялся. Мия медленно повернула голову. У обочины стоял припаркованный спорткар, а рядом с ним — мужчина. На нём была тёмная кепка, солнцезащитные очки, несмотря на ранний час, простая белоснежная футболка свободного кроя и широкие шорты. В любой другой ситуации, в чужом городе, за тысячи километров от дома, она бы подумала, что ей показалось. Что этот парень просто обознался или зовёт какую-то другую Мию. Но нет. Мия слишком хорошо знала этот силуэт, эту манеру стоять, чуть перенеся вес на одну ногу, и, главное — татуировки. Сложные, затейливые чёрные рисунки густо покрывали его руки от запястий до плеч и спускались по ногам ниже шорт. Каждую линию этих тату она когда-то обводила пальцами в полумраке спальни. Это был Егор. Без сомнений. Он медленно снял очки, и его усталые, но лихорадочно блестящие глаза впились в её лицо. На мгновение между ними повисла звенящая тишина рассветного Дубая, нарушаемая лишь далёким шумом волн и тихим шелестом пальм. Егор сделал широкий шаг вперёд и быстро подошёл к ней. Он молча протянул руку и аккуратно, но крепко взял её за ладонь, помогая удержать равновесие на этих умопомрачительных шпильках, когда она осторожно спускалась по последним ступенькам лестницы. Его пальцы были тёплыми и такими до боли знакомыми, что у Мии на секунду перехватило дыхание. — Привет, — тихо сказал он, заглядывая в её затуманенные глаза. — Давай я тебя отвезу. Нам нужно поговорить. Мия стояла совсем близко к нему, в своём алом платье, окутанная шлейфом дорогого парфюма, алкоголя и кальянного дыма, и просто смотрела на него снизу вверх, пытаясь осознать, что он действительно здесь. — Ты что здесь делаешь? — тихо спросила она, не делая попыток вырваться, пока он уверенно вёл её к припаркованной неподалёку спортивной Ламбе. Шикарный суперкар низко сидел на асфальте, отливая глянцем в первых рассветных лучах. Егор осторожно придерживал её за талию, помогая идти на каблуках . — Прилетел к тебе. Чтобы поговорить нормально, — ответил он, открывая перед ней пассажирскую дверь. Голос его звучал глухо, в нём слышалась безумная усталость после многочасового перелёта, но взгляд оставался твёрдым. Мия остановилась у открытой двери машины, развернулась к нему и посмотрела прямо в глаза. Алкоголь и утренняя прохлада смешались внутри в какой-то странный, горький коктейль. — И что, ты думаешь, он поможет? Ещё один разговор, Егор? — горько усмехнулась она, качнув головой. — Мне кажется, мы абсолютно всё решили в том отеле в Лос-Анджелесе. И добавить нам больше нечего. Егор молча обошёл машину, сел на водительское кресло и закрыл дверь. В салоне Ламборгини мгновенно воцарилась глухая, почти интимная тишина, отрезавшая их от просыпающегося города. Он медленно повернул к ней голову. В его глазах, подёрнутых тенью от кепки, читалась такая глухая решимость, что Мия на секунду забыла, как дышать. — Мне есть что тебе сказать. И поверь, очень много чего, — тихо, но веско произнёс он. Мия ничего не ответила. Вместо лишних слов она просто протянула руку и с вызовом нажала на яркую кнопку запуска двигателя. Салон тут же заполнил породистый, оглушительный рёв мотора, который завибрировал прямо в грудной клетке. Егор коротко усмехнулся, включил передачу, и суперкар плавно, но мощно сорвался с места, выезжая на пустынную утреннюю трассу. Через пару минут, когда они миновали очередную развязку, Мия лениво повернула голову к боковому стеклу, за которым проносились футуристичные небоскрёбы. — Мой отель вообще-то в совершенно другой стороне, — холодно заметила она. — Я знаю, — спокойно отозвался Егор, даже не повернув головы. — Но мы едем не туда. Мия присмотрелась к дорожным указателям и мгновенно поняла, куда он держит путь. Она знала Дубай как свои пять пальцев — все эти развязки, съезды и шоссе были изучены ею ещё в прошлые поездки. Егор целенаправленно уводил машину на выезд из города, в сторону бескрайней, залитой утренним солнцем пустыни. Внутри шевельнулось странное чувство — смесь адреналина, алкогольного бесстрашия и злости. Мия повернулась к нему вполоборота, закинула ногу на ногу, так что алое платье дерзко приоткрыло бедро, и язвительно процедила: — И что это за манёвр? Хочешь меня где-то там, в пустыне, задушить от злости и обиды, а потом просто выкинуть, чтобы никто не нашёл? Егор даже не вздрогнул от её резких слов. Он лишь крепче сжал кожаный руль, на секунду перевёл на неё свой тяжёлый, нечитаемый взгляд и спокойно ответил: — Если бы я хотел это сделать, Мия, я бы сделал это ещё очень давно. И поверь, без каких-либо угрызений совести. На этом их словесная перепалка закончилась. Мия отвернулась к окну, уставившись на то, как стремительно редеют многоэтажки, уступая место бескрайним песчаным дюнам, которые в лучах восходящего солнца казались нежно-розовыми. Оставшуюся часть пути они ехали в абсолютном молчании. В салоне Ламборгини тихо, едва уловимо играл плейлист Егора — те самые треки, под которые они когда-то мчались по ночным дорогам совсем в другой жизни. Эта музыка сейчас казалась призраком из прошлого, лениво заполняющим звенящую пустоту между ними. Каждый из них был заперт в своих собственных мыслях. Мия боролась с накатывающей усталостью и алкогольным шлейфом, пытаясь собрать в кучу разлетающиеся эмоции и понять, как ей вести себя дальше. Егор же просто молча вглядывался в уходящую за горизонт ленту шоссе, сосредоточенно ведя машину туда, где их наконец никто не сможет побеспокоить. Ламборгини мягко съехала с трассы и остановилась на пустынной обочине. Вокруг, насколько хватало глаз, раскинулось бескрайнее песчаное море. Раннее утреннее солнце уже вовсю заливало дюны тёплым золотистым светом, и песок казался удивительно мягким, почти нереальным. Егор заглушил мотор. Оглушительный рёв машины смолк, и их мгновенно окутала звенящая, первозданная тишина пустыни. Он молча вышел из машины, обошёл низкий капот суперкара и открыл пассажирскую дверь со стороны Мии. Егор не торопил её, не приказывал — он просто молча протянул ей руку, предлагая опору. Мия на секунду замешкалась, глядя на его татуированную кисть, но затем уверенно вложила в неё свои пальцы. Опираясь на него, она аккуратно выбралась из низкого салона Ламбы. Тонкие шпильки тут же слегка утонули в мягком придорожном песке, но Егор крепко держал её, не давая упасть. Они сделали несколько шагов вперёд и остановились у самого капота машины, лицом к бескрайним песчаным просторам. Мия обхватила себя руками, защищаясь то ли от утренней прохлады, то ли от напряжения, которое теперь буквально вибрировало между ними. Они наконец-то остались наедине, посреди пустыни, и бежать Мие больше было некуда. Егор глубоко вздохнул, глядя куда-то вдаль, туда, где песчаные дюны сливались с нежно-голубым утренним небом. Он медленно запустил руку в карман шорт, вытащил её и наконец повернулся к Мие. Всё его напускное спокойствие, которое он демонстрировал за рулём, бесследно исчезло. Сейчас перед ней стоял человек, который не спал несколько суток, измотанный перелётами и собственными мыслями. — Я не знал, с чего начать этот разговор, Ми, — негромко заговорил он, и его голос слегка дрогнул. — Все эти дни в Лос-Анджелесе… я как проклятый ходил по пустому номеру и собирал в голове чертовы пазлы. Прокручивал каждую нашу минуту. Он сделал шаг ближе, заставляя её посмотреть на него. В его глазах было столько глухой боли и раскаяния, сколько она не видела в них за все семь лет. — Я знаю, что задушил тебя. Знаю, что превратил твою жизнь в гребаную клетку. Вся эта моя ревность, тотальный контроль, вечные допросы «где ты и с кем»… Я только сейчас понял, насколько я был слеп.Я ведь думал, что так защищаю нас. Защищаю то, что принадлежит мне. Но на самом деле я просто разрушал тебя день за днём. Егор судорожно выдохнул, запустив пальцы в волосы, и на секунду зажмурился, будто ему было физически больно признавать собственные ошибки. — Когда Полина написала мне, что ты в Дубае… у меня внутри будто всё взорвалось. Я понял, что если не прилечу прямо сейчас, если не упаду перед тобой на колени и не заставлю выслушать — я потеряю тебя навсегда. Уже по-настоящему. Без шанса даже просто извиниться. Я выселился из отеля за пять минут, летел сюда и молился только об одном: чтобы ты просто дала мне сказать это лично, глядя в глаза, а не через экраны телефонов. Он протянул к ней руки, но не решился коснуться, застыв в паре сантиметров от её обнажённых плеч, покрытых мерцающим шиммером. — Мия, я знаю, что сломал всё, что мы строили годами. Но я прошу тебя… не отказывайся от меня вот так сразу. Дай мне шанс показать, что я могу быть другим. Что я могу научиться доверять тебе так же, как ты когда-то доверяла мне. Мия слушала его, и с каждым его словом у неё внутри что-то надламывалось. Рассветное солнце Дубая уже мягко припекало кожу, а в её голове всё ещё шумел выпитый алкоголь. Мысли путались, язык слегка заплетался от дикой усталости и выпитых коктейлей, но этот пьяный туман удивительным образом сорвал с неё все фильтры. Мозг больше не пытался подбирать мягкие слова или защищаться сарказмом — он выдавал чистую, обнажённую правду. То, что она так долго прятала даже от самой себя. Она медленно покачала гововой и сделала шаг назад, убирая плечи от его зависших в воздухе рук. — Егор, не нужно… — тихо, с трудом выговаривая слова, произнесла она. — Пожалуйста, не надо всего этого. Она прижала ладонь к виску, пытаясь унять пульсирующую боль, и посмотрела на него затуманенным, но удивительно честным взглядом. — Мы ведь оба… мы же отлично знаем, какие мы в отношениях. Знаем, во что мы превращаемся, когда мы вместе. И я не думаю… я правда не думаю, что нужно что-то пытаться вернуть. Склеить то, что мы уже разбили вдребезги. Я просто… я не хочу этого больше. Егор замер, всматриваясь в её лицо, а Мия продолжала говорить, чувствуя, как слова сами срываются с губ, опережая всякий страх: — Какой бы сильной… какой бы сильной ни была моя любовь к тебе, Егор… этого мало. Оказалось, что одной любви вообще мало, понимаешь? Она не спасает, когда тебя душат. Она не помогает, когда ты задыхаешься от контроля. Я слишком долго собирала себя по кускам, чтобы сейчас сделать шаг назад. Она сказала это. Прямо ему в лицо, посреди пустыни, свободная от страха и наконец-то свободная от него. Слова Мии ударили по Егору сильнее, чем физическая боль. Всё его выданное за долгие часы перелёта хладнокровие окончательно треснуло. Он сделал шаг назад, будто его оттолкнули, и запустил обе руки в волосы, судорожно сжимая пальцы. Его лицо исказилось от подступающей к горлу невыносимой боли, а голос сорвался на глухой, дрожащий надрыв. — Мия, пожалуйста… не говори так. Только не это, умоляю тебя! Он посмотрел на неё красными от недосыпа и слёз глазами. В этом взгляде не было злости, не было прежнего властного Егора, который привык всегда получать своё. Перед ней стоял абсолютно сломленный, растерянный парень, который впервые в жизни до ужаса ясно осознал масштаб катастрофы, которую сам же и сотворил. — Я знаю! Слышишь? Я знаю, что я чудовище! — выкрикнул он, и его голос сорвался, эхом разнесясь над безмолвными дюнами. — Я знаю, что заслужил каждое твоё слово, каждую эту чёртову блокировку! Я не пытаюсь оправдаться, Мия. Я ненавижу себя за то, кем я становился рядом с тобой, когда включал этого ебаного собственника! Я ненавидел себя каждый раз, когда видел страх или обиду в твоих глазах после моих допросов! Он сделал шаг к ней и рухнул перед ней на колени прямо в сухой, холодный утренний песок, уткнувшись лбом в подол её алого платья. Плечи Егора мелко задрожали. — Но я не знаю, как жить дальше без тебя… — глухо, сквозь подступающие рыдания, заговорил он, сжимая пальцами ткань её платья, словно утопающий, хватающийся за последнюю соломинку. — Мой мир просто рухнул, когда ты ушла. Всё потеряло смысл. Я засыпаю и просыпаюсь с мыслью о тебе. Я в каждом прохожем, в каждом шорохе ищу тебя. Да, я сломал всё. Я сломал нас. Но, клянусь тебе, я готов пойти к любым врачам, готов лечить эту гребаную голову, готов вырвать из себя эту ревность с корнем! Пожалуйста… не закрывай эту дверь навсегда. Я не прошу возвращаться ко мне прямо сейчас. Я просто умоляю: не ставь на мне крест. Не говори, что всё кончено. Я просто не вынесу этого, Ми… не вынесу снова. Мия смотрела на него сверху вниз. В этой позе, когда он стоял перед ней на коленях в дорожной пыли, а она возвышалась над ним в своём роскошном алом платье, она безоговорочно занимала доминантную позицию. Она была хозяйкой положения. Но внутри у неё не было ни торжества, ни злости — только разрывающая грудь боль и горькая, трезвящая правда. Она медленно наклонилась и кончиками пальцев коснулась его подбородка. Её рука слегка дрожала, но жест был твёрдым. Мия мягко, но настойчиво потянула его лицо вверх, заставляя Егора посмотреть ей прямо в глаза. Её собственные глаза уже вовсю блестели от набежавших слёз. Сдерживать их больше не было сил. Когда она заговорила, её голос то и дело срывался, ломаясь на высокой ноте, а пьяный туман окончательно уступил место голым эмоциям. — Егор… посмотри на меня, — прошептала она, и первая слеза скатилась по её щеке, смывая мерцающий шиммер. — О чём ты говоришь? Ты жил без меня четыре года. Четыре года, Егор! Точно так же, как и я жила без тебя. Она судорожно вздохнула, пытаясь сглотнуть подступивший к горлу ком, но слова уже лились сплошным потоком: — Ты все эти четыре года как-то справлялся. Ты трахал других баб, ты заводил с ними какие-то отношения, ты строил свою жизнь, тусовался, работал… А сейчас ты стоишь здесь, в пустыне, и говоришь, что не можешь без меня дышать? Что твой мир рухнул? Голос Мии сорвался на глухой, отчаянный надрыв. Она отпустила его подбородок и сделала шаг назад, качнувшись на шпильках. — Да если бы ты действительно не мог без меня жить, Егор… ты бы нашёл способ вернуться раньше! Ты бы землю перерыл, но вернул меня ещё в первый год. Ты прилетел не потому, что умираешь без меня. Ты прилетел, потому что твоё эго не смогло пережить, что я наконец-то счастлива и свободна без твоего контроля. Егор резко, одним слитным движением поднялся на ноги. В его глазах полыхнуло что-то дикое, первобытное. Прежде чем Мия успела сделать хотя бы вдох, он рванул её к себе, намертво перехватив за талию и напрочь стирая между ними любое расстояние. Он прижал её к своему телу так сильно, что она почувствовала лихорадочный стук его сердца. Егор наклонился, упираясь своим носом в её нос, опаляя её лицо горячим, прерывистым дыханием. Его губы почти касались её губ, когда он глухо, с бешеной, отчаянной пульсацией в голосе выплюнул ей прямо в рот: — А ты счастлива? А?! Ты была хоть раз по-настоящему счастлива после того, как мы разошлись?! Скажи мне, блять, только честно! Дай мне ответ! Мия мгновенно застыла. Все заготовленные слова, вся её броня и доминантная позиция рассыпались в прах от одного этого вопроса. Воздух застрял у неё в горле. Егор попал в самую цель, без промаха, будто прекрасно знал ответ заранее. Будто он читал её душу, как открытую книгу. Она смотрела в его дикие, блестящие глаза так близко и не могла вымолвить ни слова. Тишина пустыни вокруг них вдруг стала оглушительной, а солнце, поднимающееся над дюнами, казалось, выжигало эту горькую правду прямо на её коже. Она не могла ему солгать. И он это видел. Мия судорожно выдохнула, чувствуя, как его горячее дыхание обжигает губы. Сила, с которой он держал её за талию, не оставляла шанса на побег — ни физический, ни ментальный. Ей хотелось крикнуть ему в лицо уверенное «Да!», рассмеяться и растоптать его эго, но ложь застряла в горле комом. Она медленно закрыла глаза, пряча задрожавшие ресницы, а когда снова открыла их, в её взгляде не осталось былой надменности. Только бесконечная, звенящая усталость. — Да зачем тебе это знать, Егор?.. — её голос превратился в едва слышный, надломленный шёпот, сорвавшийся прямо ему в губы. — Зачем? Этот вопрос повис между ними, тяжелее любого признания. Ведь они оба понимали: если бы она действительно была счастлива все эти четыре года, она бы ответила мгновенно. Она бы бросила это «да» ему в лицо как оружие. Но её тихое, измученное «зачем» стало самым честным и сокрушительным ответом, который она могла дать. Она фактически признала, что без него её жизнь тоже превратилась в сплошную имитацию.  — Нежность моя… пожалуйста, — выдохнул он, и его голос сорвался на тихий, умоляющий шёпот. Мия ощутимо вздрогнула в его руках, будто её ударило током. Нежность моя. Эти два слова мгновенно перенесли её на семь лет назад. Это было прозвище, которое Егор дал ей в самом начале их знакомства, когда впервые прижал к себе и с удивлением отметил, какая она на самом деле хрупкая, ласковая и нежная девочка. Тогда это казалось началом самой красивой сказки. И сейчас, спустя столько лет боли и разлуки, услышать это из его уст было почти невыносимо. Егор почувствовал эту дрожь. Он опустил взгляд и увидел, как по её обнажённым плечам, покрытым тускнеющим утренним шиммером, мгновенно пробежала крупная дрожь, и кожа покрылась мурашками. Её тело предательски помнило всё. Оно реагировало на него вопреки любому здравому смыслу. Его взгляд потемнел от нежности и глухого отчаяния. Не выпуская её из капкана своих рук, Егор медленно наклонился. Его губы, сухие и горячие, коснулись её плеча. Он оставил там мягкий, долгий поцелуй, от которого Мия судорожно вздохнула, а затем начал медленно подниматься выше, к ключице, оглаживая губами нежную кожу и ведя дорожку из поцелуев прямо к её шее. — Малыш, дай нам шанс… пожалуйста, — шептал он прямо ей в кожу, и его дыхание обжигало. — Дай нам шанс хотя бы просто быть в жизни друг друга. Ну нам же было хорошо вместе… Вспомни, пожалуйста, как нам было круто. Он говорил это взахлёб, лихорадочно, будто боялся, что если замолчит хоть на секунду, эта хрупкая связь оборвётся навсегда. Егор целовал её хаотично, жадно, покрывая поцелуями каждый сантиметр её лица и шеи, словно пытался заново присвоить себе каждую черточку, которую так долго хранил в памяти. Его губы коснулись её плеча, поднялись к шее, заставляя Мию судорожно запрокинуть голову, а затем переместились выше. Он целовал её мокрую от слёз щёку, нежно коснулся лба, оставил мимолётный поцелуй на кончике носа и замер у самого уголка губ, едва заметно прижимаясь к ним в немом, отчаянном вопросе. Его руки на её талии дрожали, выдавая всё то колоссальное напряжение, которое он сдерживал внутри. Мия стояла зажмурившись, утопая в этих прикосновениях, и чувствовала, как последние остатки её выстроенной защиты тают под этим напором сумасшедшей, никуда не исчезнувшей нежности. Мия нашла в себе силы мягко упереться ладонями в его грудь, слегка отодвигаясь, хотя её сердце колотилось как сумасшедшее. Она открыла глаза, влажные от слёз, и посмотрела на него с нескрываемой грустью. В этой звенящей тишине пустыни её голос прозвучал тихо, но отрезвляюще: — Егор… тебя же кто-то ждёт в Москве, — прошептала она, и её губы горько дрогнули. — Зачем это всё? Зачем нам снова начинать общаться? Зачем нам вообще быть в жизни друг друга? Она покачала головой, чувствуя, как внутри нарастает понимание неизбежного. — Мы ведь не сможем просто дружить, Егор. Не сможем просто созваниваться и спрашивать, как дела. Не сможем же… Её пальцы сильнее сжали ткань его белоснежной футболки. Она знала их обоих слишком хорошо. Между ними никогда не было полутонов — либо всё, сжигающее дотла, либо ледяное ничего. Идея «просто общения» казалась ей красивой, но абсолютно нежизнеспособной утопией. Егор замер, всматриваясь в её заплаканное лицо. На секунду в его глазах промелькнуло замешательство, но он тут же поспешно, почти судорожно заговорил, отчаянно пытаясь оправдаться. Его голос звучал торопливо, он буквально цеплялся за каждое слово, боясь, что она вновь закроется от него. — Меня никто не ждёт в Москве, Мия. Никто, слышишь? — горячо зашептал он, крепче сжимая её талию. — Там не было ничего серьёзного. Вообще ничего. Просто… очередная девчонка, которая почему-то решила, что может контролировать меня, строить какие-то планы. Но это всё пустышка. Нас ничего не связывает. Он шумно выдохнул, утыкаясь лбом в её лоб, и его голос стал тише, приобретая пугающую, исповедальную искренность. — Я… я, наверное, сам себе врал. Пытался заглушить пустоту внутри. Думал, что, может, у меня к ней действительно что-то есть, что я смогу начать заново. Но когда я увидел тебя в Лос-Анджелесе… — Егор горько усмехнулся, качнув головой. — В ту самую секунду, как я тебя увидел, меня будто током ударило. Всё это притворство разлетелось к чертям. Я понял, что вообще ничего к ней не чувствую. Ноль. Моё сердце как было у тебя, так у тебя и осталось. Егор замолчал на полуслове, тяжело дыша, и этот внезапный обрыв слов подействовал сильнее любого крика. Между ними будто натянулась высоковольтная струна. Физическое притяжение, помноженное на годы разлуки, обиды и эту внезапную пустынную тишину, в секунду сдетонировало. Мия смотрела на него — взъерошенного, отчаянного, готового буквально уничтожить себя ради одного её взгляда. В её голове, всё ещё затуманенной алкоголем, произошёл мощный щелчок. Вся её гордость, все её четыре года выстраивания глухой обороны просто рассыпались в пыль под этим бешеным напором. Этот момент стал тем самым коротким замыканием. Она резко, рвано вздохнула и сама, первая, рванулась вперёд, ломая последние сантиметры между ними. Мия вцепилась пальцами в его волосы, с силой притягивая к себе, и впилась в его губы безумным, отчаянным поцелуем. Егора будто прошибло мощнейшим разрядом тока. Он глухо, сокрушённо застонал прямо ей в рот. Его руки, до этого осторожно сжимавшие её талию, мгновенно превратились в стальные тиски. Это был не просто поцелуй — это была настоящая катастрофа, слияние двух ураганов. Поцелуй вышел горьким от слёз, со вкусом дубайской пыли и безумной, накопленной годами жажды. Они кусали друг друга до крови, задыхались, не в силах оторваться даже на миллисекунду. Егор ладонями очертил её бёдра, сминая алое шёлковое платье, приподнимая её и буквально вжимая в себя, словно пытался прорасти сквозь неё, вернуть себе каждую потерянную секунду этих чёртовых четырёх лет. Мия плакала навзрыд прямо в его губы, но не отпускала, прижимаясь всё сильнее, пока вокруг них горела и плавилась от утреннего зноя бескрайняя пустыня. Этот поцелуй оставил их обоих совершенно обессиленными, тяжело дышащими, с привкусом соли и пустынного ветра на губах. Егор медленно отстранился всего на пару сантиметров, но его руки продолжали крепко держать её за талию, словно он всё ещё боялся, что она растворится в этом мареве, стоит ему разжать пальцы. Он посмотрел в её заплаканные, потемневшие глаза. В его собственном взгляде больше не было той разрушительной, удушающей паники — только безумная, чистая решимость. — Мия… — хрипло заговорил он, убирая с её лица прилипшую прядь волос. — Пожалуйста, послушай меня. Давай просто… сбежим. На всё то время, что мы здесь, в Дубае. Только ты и я. Она хотела что-то возразить, но он мягко прижал большой палец к её губам, не давая прервать себя. — Никаких разговоров о прошлом. Никаких обид, разборов полётов и обвинений. Мы оставим всё это здесь, в песке. За эти четыре года мы оба изменились. Мы стали другими людьми, Ми. Я хочу узнать тебя новую. И хочу, чтобы ты увидела, каким стал я. Давай просто проведём весь этот отпуск вместе. С чистого листа, будто мы только что встретились. Без обязательств, без давления — просто ты и я в этом городе. Егор заглянул ей прямо в душу, и в его глазах промелькнула та самая мальчишеская, бесшабашная искра. — Позволь мне показать тебе другой Дубай. Позволь просто побыть рядом без этого вечного надрыва. А когда наш отдых закончится… тогда мы и решим, что делать со всем этим дальше. Что скажешь? Мия смотрела на него, чувствуя, как тёплый ветер треплет подол её алого платья. Алкогольный туман в голове постепенно уступал место какому-то странному, щекочущему чувству свободы. Ей безумно хотелось наплевать на все правила, предосторожности и страхи. Сбежать от всего мира и хотя бы на эти несколько дней вернуть себе ощущение, что они молоды, безумны и принадлежат только друг другу. Она шмыгнула носом, слабо улыбнулась сквозь остатки слёз и тихо ответила: — Ладно. Весь отпуск, Егор. Но уговор: без телефонов, без прошлых обид и без контроля. Егор облегчённо, счастливо выдохнул, заставив её улыбнуться шире. Он быстро поцеловал её в лоб, подхватил на руки, отчего Мия коротко вскрикнула, и потянул её обратно к открытой пассажирской двери Ламборгини. На этот раз они действительно уезжали вдвоём.