Слабое горение церковной свечи

      В этом году стоит ужасно холодная зима, крайне необычная для региона. В моменты, когда сквозь щели в дом проступал ледяной ветер, пронизывающий до костей, Хитоши вспоминал и то самое — самое горячее лето. Стоя над кедровой бочкой, чтобы зачерпнуть холодной воды для утреннего умывания, он не мог пошевелиться, всматриваясь на собственное отражение в глади воды. Фиолетовые глаза, что смотрели на него из отражения были будто чужими. По спине пробежал ворох мурашек, накрыли воспоминания о том последнем взгляде на собственного отца, когда пламя со всех сторон встречало силуэт его очередного сына Божьего. Хитоши вздрогнул, когда памяти всплыл эпизод, где тётя Марго подхватила его на руки и бежала прочь от его бывшего дома, от той деревянной церкви, где вопреки всему здравому смыслу деревенских, так и остался до последнего молиться его отец. Парень выдохнул ледяной пар — было неимоверно холодно даже в домах. Даже спустя столько лет… Я никогда не пойму почему же Бог оказался важнее твоей собственной жизни и твоего собственного ребёнка. Шинсо сквозь стиснутые зубы и неприязнь к ледяной воде всё-таки преодолел утреннюю рутину с умыванием и быстро начал вытирать лицо льняным полотенцем, а после поспешил покинуть мрачное подобие ванной комнаты.       Всё-таки сегодня — святой праздник — Рождество Христово, важный день для всего города, и конечно же, для всех священнослужителей. Хитоши Шинсо дослужил до приходского священника, всё ещё имеющего невысокий, но уже довольно устоявшийся статус. Вера в Бога перестала быть для него невыносимой ношей, как он считал ранее, ведь жизнь в городе мало по малу да показала юноше, что любовь к Господу проявляется не только в одностороннем помешательстве, а также в гармоничной развязке собственных чувств и принятии новых истин. Хитоши быстро влился в жизнь общества, приехав из деревни сюда будучи ребёнком, взрослому такое далось бы тяжелее в меру устоявшихся принципов и привычек. Он быстро привык к стуку колесниц и запаху сырой каменной выкладки дорог; к новым звукам колоколов, которые здесь били по иному и иным случаям; к ритму жизни, где нужно уметь считать заработанные монеты и вычислять где тебя хотят обобрать; к новым лицам и новым обязанностям. Эта жизнь открыла новый взгляд на принятие веры, однозначно, — хороший.       Уже с самого утра в церкви было полно работы, причётники готовили места для почётной части города, служки буквально сдували пылинки с главного зала, ползая с тряпками в руках по полу или взбираясь по лестнице до самых краёв гигантских икон, возня не умолкала. Хитоши прошёлся по стойкам на сцене, где исполняют хор, подставил на все кафедры нужные тексты сегодняшнего исполнения хора и задержал взгляд на месте, где обычно ведёт исполнение Изуку. Хм, родиться в один день с Христом, наверное это большая удача.       — Доброе утро, преподобный Шинсо, — Хитоши обернулся на голос одного из кюре, который обращался к его отцу. — Всё готово, совсем скоро прихожане пожалуют к нам на утреннюю молитву, а как ваше здоровье?       Когда Хитоши увидел перед ним кюре, говорящего со своим отцом, то слегка помрачнел. Вид кашляющего без остановки в свой платок отца подавил всё накапливающееся с утра хорошее настроение.       — Всё хорошо, Вериан, просто небольшая простуда после соборования.       Соборование было одной из основных частей работы Мефисто Шинсо — он ходил по домам тяжело болеющих людей чтобы молиться вместе с ними или отпускать их грехи перед смертью. В таких условиях работы он стал болеть гораздо чаще, однако организм у него был крепок, ни разу с тех пор как в его жизни появился Хитоши — он не заболевал слишком сильно.       Ну-ну… я вижу как хорошо. Неужели они не могут ввести чередование на соборование, нет ничего хуже ходить по домам умирающих людей, да ты же буквально цепляешь дьявола за своей спиной такими приходами!       — Пап… — Мефисто нахмурил лицо, глядя на сына. — Мм Святой Отец, простите. Если вам сегодня плохо я сам могу провести службу, я уже готов!       Проявленная забота моментально смягчила суровый вид Мефисто на добрую улыбку. Он ещё пару раз кашлянул в платок, а потом убрал его в карман, со словами:       — Сегодня Господь благословляет меня для участия в данном мероприятии, как и всегда, вам обоим незачем беспокоиться!       Его слова звучали уверенно, подозрительность Хитоши как ветром сдуло, он с кипой бумаг иных песнопений двинулся в сторону служебных комнат, продолжить наводить порядок там.

***

      Время до вечера тянулось так долго, весь день Хитоши лицезрел различных людей, которых либо не видел ещё вообще никогда в жизни, либо по особым церковным праздникам, и весь день он мотался по храму туда-сюда в поисках увидеть лишь заветное лицо, хотя и знал однозначно точно — семья Мидории придёт только к вечеру. Но заметив во входных воротах знакомый силуэт Аннет он радостно помчался встречать своих друзей из хора, а следом за девушкой зашёл и Изуку. За прошедшие годы они сблизились. Хотя и посещали разные школы, да и жили достаточно далеко друг от друга, временами среди недели отправлялись в совместные вылазки в город по делам, или просто побродить по родным улочкам в поисках чего-нибудь интересного.       При подготовке к вечерним песнопениям Хитоши вручил Изуку увесистый мешок пряников — это был подарок от него на день рождения. Изуку знал, что работа в церкви достаточно прибыльная, да и чего греха таить, поступил сюда только чтобы дальше развиваться и по этой же причине. Только в Изуку говорила не меркантильность, его вера была живой ещё с самого детства. У него большая семья, которая доносила веру своим детям адекватно, Изуку Мидория верил в Бога всем сердцем, возможно, даже больше чем некоторые работающие в церкви, например, как Хитоши. Верил сильно и непоколебимо: верил и любил Бога. Из-за длительной болезни он упустил шанс на обучение в некоторых сферах жизни городских, поэтому работа на церковь — была одной из нескольких предложений, и для него соединение собственных идеалов и интересов с получению прибыли было прекрасной возможностью.       Сегодня ему исполнилось шестнадцать, он стоял в любимом месте города, не считая своего дома, стоял в окружении знакомых людей, друзей, своей семьи, и блистательно улыбался, что Господь подарил ему такую прекрасную жизнь.       — Большое спасибо, Хитоши.       Он принял этот подарок и они по-дружески обнялись, Хитоши был безгранично рад этому, а Изуку был безгранично рад такой жизни, и конечно же рад такому большому мешочку с пряниками, ведь теперь он с семьёй будет есть их ещё несколько праздников подряд до следующего года. Изуку принял такой широкий жест как наивысшую меру уважения к себе. Вообще-то, Хитоши для него тоже был как часть семьи, иногда даже ближе. Хитоши Шинсо — это был его единственный грех, потому что Изуку Мидория не знал как управлять своими чувствами к этому человеку, он представлялся ему ближе обычного друга, но Мидория не позволял себе говорить о своих чувствах между ними с кем-то другим, это же было неправильно. Он за свою недолгую жизнь ни разу не видел в городе, чтобы взрослые люди одного пола жили вместе. Но каждый раз, когда они оставались наедине — то было ли городской парк, или местная пекарня, возможно вообще задний двор их Храма — это были дикие импульсы электрического заряда прямо в голове, и чем старше они становились, тем импульсы били сильнее.       Эх, если бы Бог только мог дать этому моменту больше времени… Изуку спустя несколько секунд разъединил их объятие, ощущая подозрительный взгляд одного из служек, стоящих в непосредственной близости. Хитоши думал почти тоже самое, только его послание к Богу звучало по-иному: «Дай Боже, чтобы это повторялось для нас каждый твой день». А потом все подростки стали расходиться по своим местам у кафедр, начиная вечерний священный Рождественский хор.

«Stille Nacht, heilige Nacht, Alles schläft, einsam wacht…» («Тихая ночь, святая ночь, всё спит, лишь один бодрствует…»)

      На Рождественском хоре смешались разные тона голосов, и детских, и взрослых, помимо исполняющих в зале тихо подпевали подданные, пришедшие на праздник. Стук в окна от унимающегося зимнего ветра совсем не был слышен во время выступления, но зато когда к вечеру город снова накрыла тьма приближающейся ночи, Хитоши каждый раз вздрагивал от звука трясущихся деревянный ставней. Он уже давно должен был уйти, церковь пустела на персонал уже последние пару часов, но юноша продолжал помогать служкам в подготовке к следующему дню, всё ещё ожидая когда его отец вернётся с последнего дома, где должен был читать молитву с тяжело болеющим старым извозчиком. Стук стал невыносим, свет от дрыгающихся огоньков из-за ветра со свечей постоянно бросал разные тени на и так полумрачное помещение, где уже погасили основные источники света, он подошёл к окошку, чуть отодвинув занавеску, всматриваясь в черноту церковного двора и глобально задумался о том, как сильно раскашлялся сегодня его старик — Мефисто Шинсо. Конечно, до старика ему было ещё слишком далеко, но в любом случае, возраст уже давал о себе знать, с тех пор как Хитоши переехал к нему в дом, почти сразу же Мефисто напрягли работать соборованием.       Его отец и прежде болел, однако сегодня Хитоши не смог выбросить из головы как тяжело отец дышал после разошедшегося кашля.

— Нам следует защищать тех, кто нам дорог, ведь так?..

      Хитоши обернулся на этот голос, и поводя головой в стороны понял, что он находится в зале совсем один. Что?..       — Кто это? — Шинсо поджал губы, продолжая более внимательно всматриваться во все глубокие тени зала, но так и не нашёл здесь ни одной живой души.       Показалось… наверное… где же папа? Словно по его зову дверь начала медленно отворяться и в дверном проёме появилась знакомая фигура.       — Отец, наконец-то! Я ждал тебя чтобы пойти домой вместе, почему ты сегодня так задержался?       — Тот извозчик умер, да упокой Господь его душу, аминь. Пойдём скорее, настоятель Сергий сказал, что они оставили часть ужина для заработавшихся допоздна, скорее идём поужинаем и спать.       — Да, — Хитоши улыбнулся, подбегая к высокой вешалке и хватая с неё свою утеплённую рясу священника и последовал за отцом.       Он улыбнулся искренне и всем сердцем, потому что так и не заметил в тени отца злобную усмехающуюся рожу надвигающейся смерти.