Слабое горение церковной свечи

      Смерть, как правило, любит танцевать медленный танец. Она ведёт свою жертву медленными изящными шагами, делая с ней грациозные повороты вокруг своей оси, пододвигая к себе максимально близко, а затем разделяет дистанцией, сохраняя идеальное равновесие между танцорами — смертью и своей жертвой. О нет, смерть совершенно не любит грубость и резкость, поэтому часто дышит в спину людям годами. Так и случилось, однажды выйдя на такую опасную работу, Мефисто подписал свой договор о судном дне, который однажды заберёт его нещадно, и в самый неподходящий момент.       Позавчера Хитоши был счастлив, празднуя своё совершеннолетие, в церкви он уже стал довольно известной фигурой, все любили Хитоши Шинсо за то, каким он вырос замечательным юношей с правильными манерами и склонностью вести людей за Богом по своей любви и желанию. Позавчера Мефисто Шинсо чувствовал себя отлично, возвращаясь с очередного рабочего дня, в кругу церковного персонала они провели замечательный ужин с поздравлениями, где с Хитоши собрались самые значимые для него люди. Ещё позавчера тётя Агнесс и Изуку Мидория вручили ему моток тёмно-фиолетового бархата для пошива новой рясы, ведь поднятие должности в таком случае оставалось лишь ограниченным несколькими днями. Ещё позавчера…       А сегодня Хитоши вынужден следовать за своим товарищем и остальными прихожанами, которые помогали нести гроб с его отцом к месту могилы, на кладбище за стенами Храма и начинающейся лесной рощей. Стояло начало осени, день был ясным, переменчиво облачным, но сухим и тёплым. Солнце неумолимо пекло, и бросало солнечные блики с любых зеркальных поверхностей. Свежевскопанная земля пахла особенно остро на жаре, смешиваясь с горьковатым дымом кадила, а вокруг, тесно друг к другу, стояли старые покосившиеся кресты и надгробия — молчаливые свидетели всех прежних прощаний этого прихода. В груди Хитоши застрял ком боли, он словно сдавил все внутренности, было даже тяжело дышать.

«In paradisum deducant te Angeli; in tuo adventu suscipiant te martyres, et perducant te in civitatem sanctam Ierusalem.»

(«Да проводят тебя ангелы в Рай; при твоём приходе да встретят тебя мученики и да введут тебя в святой град Иерусалим.»)

      Ноги совершенно нехотя несли его вместе с собравшимися до могилы, где отныне и навсегда было суждено остаться его отцу. Но ты же… позавчера всё было хорошо… Слёзы хлынули сами по себе, когда гроб опустили в землю. Хитоши ещё с детства часто наблюдал эту картину — похороны с церковью неразрывно связаны, Шинсо — просто посредник между миром живых и миром мёртвых. Ещё с малого возраста ничто не могло вывести на слёзы, даже смерть одной из учительниц, которая умерла от развившейся гангрены, постепенно угасая на глазах у своих детей. Ничто… Ничто не выводило его на слёзы, как смерть своего родного отца и смерть Мефисто, который стал ему как родной папа, принявший без колебаний в свою семью и свою жизнь. Солнце предательски пекло голову, Хитоши молил чтобы поскорее полил дождь и он не был бы на этих похоронах единственным с мокрыми глазами. Опять ты так нещадно забираешь чужие жизни, опять ты так несправедлив к жизни! Где же ты, Бог?! Я же принял тебя! Я принял тебя сам, я возлюбил тебя, я живу по твоим заповедям для чего… чтобы в итоге постоянно оставаться одному?.. Чтобы смотреть, как уходят из жизни близкие мне люди? Какой же ты Всевышний, когда ты играешь в эту игру жизни как сам дьявол, я ненавижу тебя.       Изуку немного подёргал за рукав рясы Шинсо, пытаясь вернуть его в чувства, лицезрея как его друг начинает терять контроль и стиснув зубы рыдает едва не взахлёб. Этот жест от Мидории мгновенно вернул Хитоши из места, которое он бы мог назвать Адом: там тьма сгущалась вокруг него, алыми красками расплываясь в стороны всех собравшихся людей, там он потерял значение слова «семья» и «друзья», там был только тёмный Бог, сидящий на троне высоко в облаках и глядящий на него с неподдельным коварством. Юноша бросил на Изуку самый потерянный взгляд из всех, какие только последнему доводилось видеть за всю свою жизнь. Изуку прислонился к Шинсо всем телом, забирая того в свои объятия из этой пучины злобы на жизнь и судьбу. Он знал — прилюдно обнять на таких мероприятиях скорбящего близкого — не порок, не грех божий, а проявление широкой души. Он пуще прежнего вжал Хитоши в себя, стараясь забрать часть этой боли в себя — хотя бы немного помочь своему другу, чью душу рвёт на куски горечь сожаления.       — Хитоши, я знаю, что Мефисто был всем для тебя, и я знаю наверняка, что Господь убережёт и упокоит его душу, пожалуйста, отпусти его, — Изуку повернулся к Шинсо лицом, надеясь разглядеть там хотя бы чуточку просветления от сказанного, но сразу омрачился — результата совсем не было.       — Я не верю, — слегка шепнул Хитоши на его слова поддержки.       В этих нефритовых зелёных глазах Мидории Хитоши увидел такие знакомые глаза своего покойного отца — Мефисто, и это было сравнимо с раной, нанесённой поверх той, что ещё не зажила. Он не смог долго смотреть в глаза своего друга и перевёл взгляд на гроб, крышку которого только что опрокинули, и все прихожане желающие попрощаться с Мефисто в последний раз после финальной части прощальной молитвы один за другим начали бросать в яму горсть земли. Не верю, я снова не верю тебе, Бог.       — Панихида продолжится в центральном зале через пятнадцать минут, — послышался голос священника, проповедующего сегодня.       Хитоши вырвался из чужих объятий, не оборачиваясь, и ушёл вглубь церкви, без какого-либо желания дальше присутствовать в толпе людей. И в главном зал, где велось продолжение церемонии прощания, Мидория так и не смог его отыскать.

***

      Предательский дождь пошёл только на следующей неделе, когда Хитоши каждый день порывался большую часть времени проводить вне этого места, где всё лишь напоминало о покойном отце. Вся его жизнь — она была здесь, в одном человеке. Родные лица давно покинули этот мир, мнимая тётя Марго уехала несколько лет назад из города, продолжив свой путь с давними родственниками. Здесь, в этом большом городе, где ему показали, какой бывает настоящая жизнь и вера, он вновь — один, и вновь без веры. К этому невозможно быть готовым… Столько душ покинули нашу жизнь при мне, я сам не раз был помощником на церемониях прощании, да только вот… Эти знания оказываются бесполезными, когда ты сталкиваешься с проблемой один на один, и имя этой проблемы — смерть…       Каменные стены давили на парня, и он в какой-то момент нашёл успокоение за задним двором своей церкви, где они с Изуку проводили больше всего времени в отдалении от всех. Теперь он постоянно приходит на это место в одиночестве, не ожидая кого-то за собой подтянуть. А он — всё равно подтягивается. Не по зову чужого сердца, по зову своему.       — Если бы я мог сделать что-нибудь, чтобы тебе стало легче, Хитоши, — Изуку присел на мокрую деревянную лавку рядом с Шинсо, и поставил широкий зонт над ними обоими, закрепляя его между двух деревянных досок. — Ты промок, пожалуйста, возьми мой зонт, я не хочу чтобы ты заболел.       — Мне ничего не нужно, Изуку.       Хитоши не отрывал свой взгляд от лесной рощи впереди, над которой нависли суровые тёмные тучи. Начинающиеся оранжевые листья уже проглядывали в общей картине расходящегося летнего пейзажа. Шинсо плакал, как и в прошлый день, как и в позапрошлый день. Слишком тяжело пришёлся удар по месту, что люди зовут душой. И эта рана затягивается гораздо дольше остальных.       — Я не хочу чтобы ты заболел, — не унимался Изуку, снова хватаясь за рукав Шинсо и прижимаясь к нему. — Хотя бы ради меня…       Хитоши повернул голову на Мидорию, глядя в его идеальные зелёные глаза. Он понял, что воздуха не хватает.       — Ты же знаешь, что у вас с Мефисто один цвет глаз…       — Да, а я люблю твой цвет глаз, — Мидория мягко улыбнулся.       — Ты же в курсе, что Богу это не понравится? — Шинсо притянул Изуку за ворот к себе ближе. — Мне лично уже плевать, что ему понравится, а что — нет.       — Не нужно таких слов, Хитоши! Ты ведь… Бог говорит, что любовь не бывает порочной.       А я хочу чтобы Бог видел мою порочную любовь к тебе. Пусть видит, пусть наказывает. Отныне я ненавижу Бога, я буду играть против его правил.       — Останься со мной навсегда, Изуку. Не уходи, как все они…       Изуку сам потянулся, чтобы поцеловать его. Мидория знает, что это — грех. Это безумное желание касаться чужих мужских губ, впиваясь в них всей силой, эта первобытная страсть — целоваться с языком, это безумная жажда в чужом теле настолько, что он наваливается на этой лавке на Шинсо сверху. Мидория знал, что это — грех. Но ничего не мог с собой сделать. А Хитоши про себя уже бросал вызов Богу за всё то, что он потерял или ещё должен будет потерять.       В тот же день, промокнув до нитки, Изуку решил остаться у Шинсо, в одном из небольших церковных домиков для священнослужителей их храма, в котором Хитоши одному и так было невыносимо после смерти отца. Развесив рясы сушиться в гостиной, где грел жар костра, Хитоши знал, что этой порочную связь больше нет смысла откладывать. Дом Мидории всегда был полон, у него была действительно огромная семья, с ним в комнате всегда ночевали несколько младших братьев и сестёр, а оказавшись в пустом доме, где не было слышно ни чужих голосов, ни звуков домашней утвари, внутри сделалось непривычно тревожно. Он всегда знал Хитоши будто издалека, хотя и многое знал о нём и не раз был на ужине, где присутствовал и Мефисто, другие участники хора или товарищи по церковной службе. Но здесь, в таком пустом доме, один на один с Хитоши он ещё не был ни разу. Чужое сердечное одиночество звонко отозвалось в сердце Мидории, ему внезапно стало несказанно жаль Хитоши, в один момент он понял всю эту тяготу боли утраты последнего важного человека в жизни. Сидя напротив него, чистив овощи для скромного ужина на двоих, он ощутил непреодолимое желание обнять его всеми силами, что имеются.       — Ты не одинок, Хитоши, понял?       На Изуку слегка висела одежда, оставшаяся от Мефисто, Мидория отставил на стол в сторону своё занятие и наклонился к сидящему Шинсо для крепких объятий. Он хотел, чтобы его друг знал — он не одинок. Никогда не будет одинок, покуда есть в его жизни Изуку Мидория, и он ещё не ушёл. Он не уйдёт, не заставит снова глаза Хитоши быть на мокром месте, а сердце безудержно страдать от участи отшельника.       — Я буду рядом с тобой.       Руки Мидории обхватили его плечи с новой силой, в которой Хитоши узрел главную истину всех истин — быть любимым и не быть одиноким. Его глаза не блестели от слёз, он закрыл их, наслаждаясь моментом.       — Я тебя так люблю, Хитоши.       В камине треснул огонь тлеющего бревна, языки пламени резко взлетели в стороны. В этот момент Хитоши ощутил такой же треск внутри себя, ощущая лютую необходимость перестать бояться гнева божьего и в кои то веки взять на себя инициативу. Он резко встал со стула и обернулся к Мидории, потянув его на себя, втягивая в долгий крепкий поцелуй, но перед этим лишь бросил едва слышно:       — И я тебя тоже, Изуку.       Момент порока был большим вопросом для них двоих все эти годы. Боязнь перед карой небесной, боязнь людского осуждения, боязнь быть непонятными всем, кто им по сути не был так важен. Это случилось в тот грустный дождливый день, а они оба даже не испытывали вину, предаваясь страсти под иконой Иисуса Христа. Они оба не чувствовали вину, только дурманящую разум всеобъемлющую горячую страсть.