Слабое горение церковной свечи

      Хитоши совершенно не знает почему, но эта осень обрела такие яркие краски. В своей привычности бытия обычные вещи перестали казаться посредственными, оглядывая улицы города, выбираясь на заказ к портному или на обычную прогулку до старой школы, что была для него вторым домом все его семь лет жизни. Лица людей были яркими, красочность увядающей природы поражала — он помнил такие ощущения прямиком из далёкого детства, где весь мир был огромным хаосом, беспорядком цветов, запахов и ощущений. И сейчас, медленно бродя до местного портного с целью забрать наконец-то пошитую новую рясу, эти чувства обуяли его целиком и полностью. Это всё так странно… Я вижу всё это каждый день, но… почему же я так улыбаюсь?       Чувства открывшегося сердца для любви взяли верх, это та самая природная эйфория от чувств, что поглощают здравый смысл, это огромная любовь, посеявшая споры счастья. У портного никто не заметил того, в каком хорошем настроении Хитоши, но главное не то, что видят люди, а что чувствуешь ты сам, глубоко внутри себя. Хитоши ощущал самый летний из всех дней — где рядом с гладью тёплой воды играли дети, где бабочки порхали над цветами, а кто-то из взрослых звал скорее на обед, так бы он описал раньше это чувство — любовь. Но сейчас это — яркие краски обыденной жизни, желание вставать по утрам, чтобы скорее оказаться на смене, где он непременно увидится с ним. Сейчас любовь для него, это свежий морозный воздух, который доходит до тёплого жилища человека, приоткрывшего дверь, чтобы встретить долгожданного дорогого гостя, это именно такое чувство.       — Ох, отец мой, вам так идёт ваш новый наряд! С прошедшим вас праздником вашего рождения! — юная помощница портного, в лице его дочери, радостно нахаживала круги вокруг Хитоши после примерки, проверяя всё ли сидит как надо и не осталось ли больше игл в ткани.       — Спасибо вам большое, сестра Николь, возьмите пожалуйста плату.       Хитоши льстила реакция дочери портного, он и сам в зеркале был доволен результатом. После примерки решил остаться в этой же рясе, не переодеваясь, а старую одежду пожертвовать в фонд сиротских детей, также передавая мешочек с нужной суммой монет за проделанную работу. Покинув мастерскую он вновь выдвинулся по старинным улицам города, вдыхая прохладный воздух полной грудью, дело уже шло к сумеркам, начали зажигаться первые фонарные столбы, вечерняя жизнь потихоньку сворачивалась — все шли по своим домам, и почему-то, проходя у старой булочной, он остановил взгляд на своём отражении в стекле.

— Нам следует защищать тех, кто нам дорог, ведь так?..

      Снова этот голос?! Хитоши обдало страхом неизвестности, в собственном отражении на стекле он на мгновение увидел вместо своих привычных фиолетовых — два красных безумных глаза, они рассеялись так же моментально, как и появились. Что это было? Сердце начало биться в неспокойном тревожном марше, парень решительно зашагал дальше, но тучи уже сгущались. Я ведь слышу его иногда. Что это такое? Неужели это сумасшествие? Я читал, и мне рассказывали, что если люди слышат голоса в своей голове, то это к ненормальности, как же так… Но я ведь не сумасшедший! Длинные быстрые шаги привели его к мостовой, где освещение жутко экономили, поскольку здесь редко проходят кареты по ночам. Облокачиваясь о перила, он пересилил огромный страх снова взглянуть в своё отражение, которого по сути и видно не должно быть в такой темноте. Вцепившись пальцами в перила всеми силами, он выглянул в рябь воды, вдыхая ночной воздух, полный холода и безмятежности. На мостовой почти не было слышно звуков с центральной части города, а в уходящем впереди районе уже мало в каких окнах остался гореть свет.       В этой суровой темноте, не видя перед собой то, чего он там боялся — ему было невероятно спокойно. Так и думал, просто мне кажется всякое. Не сошёл я с ума. Спрятав руки в карманы, чтобы наконец отогреть ладони от прохлады, и сделав только один шаг, его будто придавило огромным весом, скрипучий незнакомый голос снова заговорил:

— Ты знаешь истину, я вижу это…

      Что?.. Что же это такое? Хитоши стиснул зубы и быстрым шагом пошёл в нужную сторону прочь от моста. Хватит! Я не схожу с ума, всё это не правда!

— Ты прав во многом и эту мудрость поймёт не каждый…

      Кто?! Кто это может говорить?! Дыхание сбивалось, он уже не шёл, а предпринимал безуспешную попытку оторваться от этих непонятных ему слов. Да только он никуда не отдалялся — этот голос бежал с ним в такт, шёл по пятам, он не был сбоку, не был спереди или сзади, он звучал прямо в голове, и это ужасало.

— Скоро придётся сделать выбор… Я знаю, что ты сделаешь всё правильно…

      Хватит! Перестань! Я ничего не понимаю! Задыхаясь от долгого бегства, он долго и судорожно вдыхал не хватающий воздух, громко захлопнув за собой двери собственного жилища. Но даже здесь, в тени своего дома ему казалось, что его не отпускает это ядовитое чувство преследования. Хитоши давно не было так страшно, ноги тряслись не только от усталости, больше всего они тряслись от жути, нагнанной этим ненастьем. В услышанном голосе он чуял бесовщину и неопределённость, которая готова разорвать в клочья любого человека. Зажигая свечу в коридоре, переобувшись в домашнюю обувь, он медленно передвигался по дому, зажигая все свечи на своём пути, которые только встречались. Страх темноты парализовал его. Господи, что всё это значит? Задавал он немой вопрос себе и Богу; да, он снова обратился к Богу, не найдя логики в такой обстановке, но в этот раз ему ответил, отнюдь, не Бог.

— Выбор… Ты поймёшь это, я приму твой выбор.

      Какой, чёрт возьми, выбор?.. В тот день Хитоши заснул с горящими по всему дому свечами, вопреки его внутреннему давнему страху пожара, утром он не вышел на смену, и его товарищ Элинор пришёл спросить всё ли в порядке. Увидев, что несколько свечей догорели и опасно расплавили свой воск в местах, откуда мог начаться пожар в ближайшие несколько часов, он нещадно отчитал Хитоши, и взмолился Богу, чтобы рассудок Шинсо пришёл в порядок, дабы избежать в будущем таких ситуаций. Хитоши было ужасно стыдно, но хуже всего — ужасно страшно, ведь после сна ощущение ужаса из его головы так и не рассеялось.

***

      Потом день за днём потихоньку эта ситуация сошла на нет. Мидория переживал за Хитоши, зная, что одиночество действительно может свести человека с ума, он объяснил своей семье, что так будет лучше для его друга, так будет лучше — если он отправится пожить с ним какое-то время, чтобы отпустить боль утраты. И тогда жизнь наладилась. В объятиях дорогого ему Изуку Хитоши спал крепко, страх темноты прошёл, а доставучий голос перестал вещать в его голове. Хотя Хитоши и не говорил об этом, ведь лучше ему не знать такой мутной информации, такое легко можно понять не так, как нужно. Да и непонятно даже как нужно было это понимать; главное — оно прекратилось.       На одной из месс, одному из детей в хоре стало плохо, девочка лет двенадцати упала на кафедру, её несколько минут дёргало в конвульсиях, а когда пришла в себя, то давление упало слишком низко. Мидория и Шинсо были в тот момент, Изуку тогда поскакал в город на коне за врачом, а Хитоши, вглядываясь в глаза приходящей в себя девочки, словно ощутил удар током, когда в силуэте пострадавшей снова наблюдал два горящих глаза, проявившихся на несколько секунд. Это было ударом, схожим с внезапным нападением из-за спины, а голос ущипнул струны души, додавив абсолютное спокойствие того дня:

— Скоро нужно выбирать. Скоро.

      Хитоши вжался пальцами в свою голову, словно пытаясь задавить эти проявления собственного безумия. Да сколько же можно…       Эта зима не была суровой на погоду, но была сурова на смертность. Новая хворь поражала огромную часть населения их города, умирали люди всех возрастов и уровня здоровья, медицина не была столь развита в своих навыках, симптомы были схожи со многими болезнями, но лечению никто не поддавался. Это было похоже на простуду, которая очень быстро забирала всю жизненную энергию и за малые сроки забирала души несчастных в свой Рай или Ад. Работы было немерено, Хитоши отказался от работы в соборовании, на которую его пытались заслать, но вместо этого он страдал на церемониальных прощаниях, которые теперь проходили по несколько штук в день. Слёзы детей, матерей, отцов, истерики женщин и непринятие мужчинами этих ситуаций — всё это сплелось в огромный ком человеческих страданий, которые Хитоши вынужден был терпеть каждый день.       Его сердце разрывала боль, когда в один из дней он читал воспевание умершей Аннет Мидории, а там, рядом с опускающимся гробом стоял её старший брат мрачнее и тише любой статуи — Изуку Мидория. Эта мука забирала в себя всё приятное, что когда-либо было в жизни. Шинсо подавленно и заученно нудно только и мог воспевать прощальное:

«In paradisum deducant te Angeli; in tuo adventu suscipiant te martyres, et perducant te in civitatem sanctam Ierusalem.»

(«Да проводят тебя ангелы в Рай; при твоём приходе да встретят тебя мученики и да введут тебя в святой град Иерусалим.»)

      Это было невыносимо. Аннет Мидория была для Хитоши, своего рода, тоже младшей сестрой. С ней он познакомился гораздо раньше, чем с Изуку, она была такой весёлой и доброй, а потому, бросив последний провожающий взгляд на её юное худощавое тело, которое съела проклятая болезнь, слеза поползла по щеке. Шинсо захлопнул Библию, и наклонился прикопать земли для ритуала провожания чужой души — скинул горсть в могилу, которую начали закапывать помощники. Изуку смотрел Шинсо прямо в глаза, они стояли в нескольких метрах друг от друга — это могила сестры разделяла их, Мидория не плакал, в отличие от своего любимого. Они долго смотрели друг на друга, пока родительская рука не увлекла Изуку за собой. Да, Изуку Мидория в тот день не проронил ни слезы, но Хитоши знал, что там, внутри него сейчас огромная чёрная дыра убийственной боли и ненависти к Богу. Хитоши думал, что Изуку теперь также откажется от веры в Бога, но всё было иначе.

***

      — Что ты говоришь?! Бог не при чём здесь! — Изуку поднялся из-за стола, а потом снова сел на место. — Это бесовские мысли, Хитоши. В смерти людей нет вины Бога…       — Да что ты! А почему тогда? — на другом конце стола Шинсо ударил кулаком по столу.       Спустя столько времени я решил поделиться с тобой своими мыслями, они ведь так правильны! А ты! Ты не хочешь принять истины?! Почему?       — Да в чём же тогда сила божья, чёрт возьми, если он не может уберечь от гибели своих детей смиренных?! — Шинсо не мог уняться, слова Изуку слишком противоречили его внутренним убеждениям.       — Зачем тогда всё это, Хитоши? Почему ты продолжаешь служить на стороне Бога, зачем же ты стал проповедником, если ты так относишься к нему? Это неправильно!       После похорон сестры прошло меньше суток, но желания есть так и не появилось, Мидория между диалогом только и пытался набрать ложку похлёбки, но каждый раз по инерции принимался агрессивно противостоять словам Хитоши.       — Ты прекрасно знаешь, какое отношение у меня было к вере с самого детства. Но я действительно полюбил и воспевал Бога всем сердцем, когда подрос и увидел какую подарил он мне жизнь. И следовало мне только полюбить его всем своим сердцем, как он стал посягать на моё счастье. Он… Бог не любит нас, никого из нас. Я больше не верю в это, а работать я всё равно продолжаю потому что мне ничего другого не остаётся. Изуку, нам восемнадцать лет, обучаясь с юношества на проповедников, нам закрыта дорога в другие части общества. Если бы я только мог, я бы с радостью выбрал другое место! Но я здесь, я как кукла божья, я нужен только здесь, хотя душа моя уже далека отсюда.       — Побойся кары небесной, Хитоши. Я хочу верить, что со временем ты снова обретёшь Бога внутри себя. Прошу, прими и пойми, что всевышний не обязан быть для нас удобным! Он встретит нас за краем жизни и проведёт к нашему тайному Раю, даже если и здесь нам приходится страдать, наши души — они очистятся благодаря воле божьей и божьему слову…       — Не пустят тебя в Рай, Изуку. И меня тоже не пустят, — Шинсо встал из-за стола и подошёл к Изуку из-за спины, прижимая его к себе обеими руками и обнимая, уткнулся головой в его волосы и почти неслышно продолжил, — Я — твой грех, а ты — мой грех, и небо не пустит нас, пойми же ты уже.       Почему-то реакция у Изуку на эти действия и слова оказалась слишком терзающей сердце. Эти прикосновения любимого человека показались раскалёнными, он встал, прерывая объятие, и ушёл в сторону двери.       — Изуку?..       — Прочти в Библии Евангелие от Иоанна полностью, а потом приходи ко мне на ужин. Я хочу побыть ближе к семье в эти тяжёлые для нас дни, и хочу чтобы ты гнал прочь все эти дьявольские мысли, Хитоши, — Мидория надел накидку, с полки подхватил зонт. — Я верю, что любовь наша чиста и непорочна, Богу ни за что не будут противны сыновья его, чтящие чистоту мыслей. Я буду молиться, чтобы вера твоя вернулась к тебе.       — Постой, Изуку, — Шинсо уже подорвался с места, но возлюбленный уже закрыл дверь.       Оставшись в одиночестве, Хитоши стиснул зубы, и не найдя желание продолжить трапезу стал блуждать по дому в поисках Библии, чтобы исполнить волю Мидории — перечитать Евангелие от Иоанна, кто знает, может быть там действительно найдутся нужные слова, чтобы вернуть веру?