Сборник: Города

Предупреждения: триггер, людям в нестабильном ментальном состоянии рекомендуется не читать.       Скрипка – инструмент тонкий, звучный и чарующий. Он не подвластен неумелым рукам или закрытым сердцам, слишком грубым или глупым, заносчивым и пустым. Музыка – инструмент души, уникальная возможность выразить чувства, мысли, разделить их с терпеливым и внимательным слушателем.       Движения, казалось бы, легкие, словно по воздуху, создают атмосферу, ломают барьеры, вызывают слезы у самых чувственных и смелых. Выпускают наружу все ноты трепещущего сердца от любви или же замирающего от парализующего горя. Самая яркая мелодия всегда от самых глубоких внутренних терзаний и переживаний. Мозгоправы называют это сублимацией, но лишь поощряют. Музыка лечит.       Пальцы Александра всегда были созданы для скрипки. Безусловно, фортепиано любило его руки не меньше, чем проворный смычок, но сейчас всё естество стремилось исключительно к одному инструменту. Мелодия выходила нежной, грустной, болезненной, чуть парализующей держащее инструмент запястье. Не смотря на короткие судороги в области предплечья и кисти, Петербург не останавливался, не прерывал чудесное звучание, чувствуя, как боль, копившаяся в нем годами, выходит наружу и отпускает измученное тело.       Войны. Люди. Страхи. Смерть и любовь, кровь и вино. Все наружу, все долой из взбудораженного разума, наружу, туда, где страдание вызывает умиление и восторг. Публика рукоплещет, шумит и, кажется, зовет его по имени, но Романову абсолютно все равно. В зале пусто, он здесь один в гнетущей тишине, разорванной звучанием нужного сейчас инструмента.       Скрипка. Ладно настроенная, с туго натянутыми струнами его собственного сердца, опустошающая, примиряющая, чудесная. Переворачивающая пол и потолок местами, словно моральное в физическое, когда это так жизненно необходимо, пускай и запястье едва уже способно держать инструмент.       Больно, но не так невыносимо, как было до этого. Он столица великой Российской Империи, самый прекрасный город в целом мире, сильный, победитель, опьяненный бесчисленными завоеваниями и открытиями, одухотворенный и не сломленный. Музыка стихает, когда настойчивый зритель хватает его за руки, выдирает из рук смычок так грубо, кажется, бьет по щекам. Петербург часто моргает, мотает головой и слышит плеск. Нет, не аплодисментов, а лишь холодной воды, в которой он оказывается прямо в одежде. - Саша, блядь, приди в себя!       Его яростно трясут за плечи, и пустой и богатый зал вокруг него рассеивается, становится грязной плиткой, а в воздухе больше не пахнет цветами и сладостями, лишь травкой и крепкими сигаретами, спиртом и чем-то еще, возможно, мочой из коридора, где еще не отшумела недавняя вечеринка.       Саша трясет головой, смотрит мутным взглядом на разъяренного и напуганного Московского, пытающегося вытащить его из ванной. Тошнит, хочется выблевать все прямо сейчас, и Питер не сдерживается. Его выворачивает прямо на грязный пол, пачкая дорогие кожаные ботинки шипящего и матерящегося Москвы. Дурно. Он плохо помнит, чего и сколько принял за последний час. Рука невыносимо болит, покрытая десятком порезов и залитая темной вишневой кровью. Красиво, во всем есть своя эстетика. Жаль, что Московский не разделяет его взглядом. Тащит его, сырого, обдолбанного и перемазанного в крови по обшарпанным коридорам какой-то коммуналки на улице Думской, куда он забрел еще вечером в попытке найти лекарство от дурных мыслей и отчаяния. Лекарство нашел, проблемы остались.       Миша почти ничего не говорит больше. Пихает его в машину, неаккуратно припаркованную прямо на Невском проспекте, достает аптечку и туго заматывает запястье, останавливая кровотечение. Александр не сопротивляется, улыбается немного глупо и, кажется, плачет. Эмоций так много, что понять, что чувствуешь – просто нереально. Выразить их сразу – больше нельзя, инструмента в руках нет. Сосущая пустота внутри не утихает. - Все будет хорошо, - наконец-то выдает хмурый Михаил, завязывая симпатичный бантик вместо узла. Смешно, и Шура смеется, размазывая по щекам подводку и слезы. На дворе девяносто пятый, а будущего, кажется, нет.