Сборник: Города

предупреждения: триггер, людям в нестабильном ментальном состоянии не рекомендуется к прочтению       Чашка старая, но любимая. Со сколом, симпатичным таким, треугольным. Александр плохо помнил, когда именно умудрился разбить её, но выбросить тогда рука не поднялась. Аккуратная трещина расползалась почти что до самого основания, но герметичность не была нарушена, и он упорно наливал горячий чай только в неё. Что-то такое, глубокое, связанное с прошлым, роднило её с ним, делало похожими. Он не хотел строить аналогий, но всё выходило само. - Поделишься сигаретой? – он наливает чай им обоим. Себе – в любимую расколотую кружку, Мише – в новую, раздражающую своей идеальностью. Гордость партии, не иначе.       Московский лишь пожимает плечами, достает из кармана чуть помятую пачку и протягивает Невскому. Саша благодарно кивает и вытягивает одну, зажимает между губ и прикуривает от услужливо зажжённой Москвой спички. Курит Александр редко, даже сигарет не хранит в квартире, но сейчас хочется так сильно, что он не стесняется просить. Яда для Ленинграда никто не жалел, даже он. - Зачем пришел?       Михаил не заходил просто так в последнее время. Поводы были всегда, порой страшно глупые, вроде забытого документа, которого, конечно же, в квартире не было. Уходил не сразу, сидел молча на кухне и пил предложенный чай, порой говорил о чем-то отстраненном и непременно уходил, не оставаясь на ночь. Причин увидеться всегда было много. Саша не задавал вопросов, открывал дверь, пропускал внутрь и предлагал пройти на кухню. Ставил чайник и заваривал один и тот же пресловутый чай, противный и дешевый, но другого просто не было. Жаловаться не приходилось. - За ответами, - Миша лаконичен, переходит сразу к делу и не пытается подготовить немного удивленного Александра. Когда Москва задавал вопросы, у Саши всегда внутри что-то сворачивалось в тугой узел, а легкие обжигало тянущей болью. Он не забыл, как тогда наглотался воды и еще несколько дней не мог прийти в себя. Помнил, как больно ударятся головой об стену, когда тебя в неё вжимают так резко и грубо, что воздух от удара выбивается из легких. Он лихорадочно затягивается едким дымом и смотрит внимательно, немного устало. Драться желания не было, но атмосфера накалялась, становясь вязкой, как патока. Ружье на стене, оно непременно выстрелит. - Ты ведь знаком с Ворожейкиным, не так ли? – конечно же знаком, а как иначе. - Маршал авиации, герой сов…       Речь прерывает удар по столу. Старая чашка чуть дрожит, будто вот-вот норовит расколоться на две половинки, но смело держится. - Не пизди мне, Саша, - от тона, которым говорил с ним Московский, Ленинград едва не раскалывается сам, - ты опять замечен рядом с антисоветчиками. Опять, Саша! Чего ты, блядь, добиваешься?       Его хватают за воротник и поднимают с насиженного места, будто куклу, прикладывают к стене с особой любовью, сильно, до звездочек перед глазами. Безусловно, советских. Ведь он теперь коммунист не меньше, чем Миша, по крайней мере он твердил себе это каждое утро перед зеркалом, выпутывая колтуны из длинных волос. Давно стоило их остричь.       Он молчит, упрямо поджимает губы и смотрит прямо в яростные алые глаза. Главное – переждать первую вспышку гнева, вынести с достоинством, и тогда Московский успокоится, отпустит, психанет и уйдет, громко топая, да дверью хлопая. Почти что обыденность этого страшного времени. То, что маршал взят под стражу ему хорошо известно. Суд приговорил к восьми годам заключения, и Невский все ждал, когда придут и за ним. С Ворожейкиным он был знаком слишком хорошо.       Московский медлит, грубо вжимая в холодную, чуть обшарпанную стену. Держит крепко, не выбраться, да и сил не хватит. Реабилитация шла медленно, кости обрастали мясом будто бы нехотя. Очки сбиваются на самый кончик носа и Александр щуриться, пытаясь разглядеть Михаила перед собой. Тот не помогает, срывает очки и отбрасывает очки на стол, перехватывает крепче и целует, больно, кусаче. Саша что-то мычит в родные губы, пытается вырваться и прервать эту непонятную пытку, но Михаил не дает. Толкается языком в рот, сдавливает пальцами челюсть, вынуждая разжать зубы. Невский дергается, царапает солдатский камзол и шумно дышит. Такие поцелуи ему не нужны. - Сука, - шипит Москва, тащит как нашкодившего ребенка за воротник в спальню, бросает на кровать и забирается сверху, хватаясь за края рубашки и отрывая пуговицы, распахивая и обнажая бледное и худое тело. Саша дергается, отползает немного, стремясь избавиться от жадных касаний. - Не надо, Миш, я не хочу, - просит, срываясь и выдавая подкатывающий к горлу страх дрожащим голосом. Он правда не хочет, не так, не сейчас. Михаил не слышит, хватает за хрупкие бедра и подтягивает к себе обратно, игнорируя испуганный писк. Рубашка рвется на лоскуты, пока Александр отчаянно пытается оттолкнуть или прикрыться. Больно и гадко. - Миша, пожалуйста, - они ведь даже не возбуждены, а прелюдия полное дерьмо. Треск рубахи бьет по ушам, и истерика подкатывает неумолимо, застилая разум и глаза, или же это слезы, беспомощные и внезапные. Торопливые руки принимаются за брюки, отрывают пуговицы и там, стаскивают до колен плотную ткань. Александр пинает Московского в живот, чувствует крепкую хватку и отчаянно пытается свести ноги. Крепкая хватка не дает, и он действительно плачет, царапается как кошка, извивается и уходит от прикосновений, мычит в очередной грубый поцелуй, пытается ударить, но тонкую кисть Михаил ловит и сдавливает, наверняка оставляя синяки. - Миша, - он зовет почти отчаянно, дрожит крупно от начавшейся истерики, мотает головой, - я не хочу, Миша, пожалуйста, не надо, не надо, не надо, нет…       Москва замирает, вслушивается в тихий истерический плач, смотрит на родное когда-то лицо, дышит тяжело, отпускает наконец-то и позволяет сжать колени, подогнуть их к животу и обхватить их руками Александру. Тот смотрит затравленным волчонком, обнимает себя, дрожит и повторяет что-то бессвязно. Тошно от самого себя.       Он не извиняется, наклоняется лишь, касаясь носом виска и удивительно нежно целуя щеку, вскакивая с кровати и запуская пальцы в коротко остриженные волосы. - Блядь, - рычит себе под нос, пинает шаткий прикроватный столик, смотрит зверем, разбивает вазу, хватая её со столика, - блядь…       Уходит торопливо, хлопает дверями, оставляя Невского наедине с собой. Ленинград успокаивается не сразу, давится собственными слезами и медленно поднимается с разворошенной кровати, тянет на себя тонкую хлопковую простыню, закутываясь в нее. Возвращается на кухню, где чай давно остыл, а чашка все-таки разбилась, оставив после себя лужу темной янтарной жидкости и несколько осколков. А ведь он так не хотел строить аналогий.