Сборник: Города

      Конь черный, вороной, как смоль, как ночь глухая. Сильный, быстрый, с норовом во истину дьявольским. Галопом сквозь ворота широко распахнутые влетает, с громким ржанием на дыбы встает, подчиняясь уздечке, натянутой бравым наездником. Останавливается, копытами, подкованными, грязь мнет, на месте топчется, усмиряется. Московский за узду тянет сильно, не щадит верного мерина, смеется задорно, капли крови со лба стирает. Голова пса на седле трясется, соскочить с веревок крепких норовит, держится уже одной лишь молитвою. Москва не замечает, спрыгивает с лошади сапогами дорогими в эту грязь самую, конюху поводья бросает, шагает прямо к лестницам белокаменным в палаты царские ведущим.       Кафтан на Михаиле расписной, алый, словно кровь, с нитями да пуговицами из чистого золота. Воротник – мех соболиный, настоящий, еще вчера с охоты подстреленный. Сабелька и топорик на поясе чем-то темным, бордовым перемазаны, свежим и старым. Улыбка широкая, самодовольная, наглая. Молодцы в черном за ним со своих коней следом спрыгивают, хохочут громко, да заливисто, переговариваются. Хороша была охота нынче, мешки от подарков дорогих и злата звенят, слух ласкают. Ткани добротные звука не приглушают, перемешиваясь вместе с посудой из металлов драгоценных, да монет. Ох и знатно нонче погуляли молодцы, ох уж и рад Царь-батюшка будет своим опричникам.       Столы к празднеству уже накрытые. Вино рекой течет, кабаны, да гуси из печи соком сочатся жирным, руки голодным красавцам пачкают, не повременившим запустить в мягкое мясо свои руки. Московский смеется, волосы одним легким и привычным движением руки назад зачесывает, колосинку ржи изо рта достает, что жевал давеча, да прямо на пол бросает. Уберут, не его сие забота. - Все сделали, Царь мой дорогой, знать будет, собака, как на власть свой язык поганый распускать, - хвалится Москва, красуется, грудь важно выпячивает. Иван слушает его внимательно, улыбается ласково, кивает одобрительно, одним лишь жестом к столу приглашает. Михаил не брезгует, сам хватает ножку утиную, откусывает жадно, за кубок с камнями драгоценными хватается, вина с лихвой отпивает, пусть и не пьянит совсем еще. Солдаты его верные, кажется, уже наклюкались, песни на перебой заводят, шумят. Московский и сам спеть не против, на стол запрыгивает в сапогах грязных, посуду на пол сбрасывая. Хорошо на душе, поет она, ликует. - Гости въехали к боярам во дворы, - звучным, красивым голосом начинает Михаил, привлекая внимания. Голодные и пьяным опричники песню поддерживают, ибо люба она им боле всех остальных, подпевают, - загуляли по боярам топоры! - Топоры-ы! – вторят ему молодцы, со своих мест подскакивая, - гойда, гойда, говори, говори, говори, да приговаривай! Говори да приговаривай! - Топорами приколачивай! – кричит кто-то один громче всех остальных, свистит задорно, под начинающуюся пляску. - Ах, жги! Жги! Жги! Жги! – срывается толпа, в танце кружит, по залу носится, громит накрытое застолье, едой бросается, фруктами заморскими, мясом сочным, вино на скатерти дорогие проливая. Миша пьет, кубок до дна осушает, общий хор поддерживает, хохочет заливисто, пока краем глаза не подмечает, что Царь его к себе жестом подзывает, манит, на ноги вставая и покидая залу, где безумство развернулось. Михаил оглядывается, цепким взглядом всех осматривает, детали подмечает, а после скрывается следом за ушедшим Иваном в его палатах, рот утирая рукавом дорогого кафтана.       В палатах тихо, несмотря на то что шумят совсем неподалеку. Слышны лишь отголоски закатившегося пиршества. - Шведский король давеча мне письмо прислал, - вкрадчиво начинает Царь, четки в своих руках перебирает, за стол садится, свитками усеянный, - почитай же, Мишенька, почитай.       Свиток протягивает. Москва радушно принимает, берется за пергамент, исписанный буквами, хмурится по мере прочтения каждой строчки, губы поджимает. - Как думаешь, Мишенька, что мне на лай этот собачий ответить, м-м? – Иван на спинку стула откидывается, смотрит внимательно, лукаво, эмоции Московского ловит и считывает, улыбается довольно. - А так и напишете, Иван Васильевич, - ухмыляется Московский, - а ежели хочешь перелаиваться, так ты найди себе такого же холопа, какой ты сам холоп, да с ним и перелаивайся.       Диктует Михаил, смех у Царя вызывая, довольный, радушный. Доволен им сегодня Иван, ой как доволен. - Отныне, сколько ты не напишешь лая, мы тебе никакого ответа давать не будем! – заканчивает свою речь Москва, гордясь собственным остроумием, - вот так и ответим ему, Иван Васильевич! Пусть в собственной желчи сварится!       Царь смеется, в ладоши хлопает, со своего места встает, да Михаила крепко к себе прижимает, по волосам золотистым поглаживает. - Ох, Мишенька, хороший мой, люблю твой язык острый, что сабелька твоя, мною подаренная, - хвалит его государь, еще шире улыбку у Московского вызывает, - по нраву она тебе пришлась? - А то! – радостно отзывается Москва, благодарность и ласку Царя принимая. Часто Иван его баловал, да и любил, пуще всех своих приближенных, подарками осыпал, под власть земли новые подводил. - Ну иди, иди же к ним, выпей да отпразднуй хорошенько, славно вы потрудились, успокоили душу мою грешную.       Москва не медлит. Из палат воодушевленный выскакивает, к опричникам верным возвращается, кубок свой вином вновь да краев наполняет. Вот кому на Руси жить хорошо.