Сборник: Города

      Мода должна быть классической, строгой и не броской, соответствующей месту и времени, общему политическому настроению и идеалам великих творцов. Столпы, на которых держалось восприятие прекрасного, и к котором с особой любовью относился Ленинград, подбирая одежду на каждый день. Неуместный всплеск людской дурости в пятидесятые годы считался давно позабытым, невнятным пятном на индустрии красоты и стиля, об исчезновении которого Саша не сокрушался и минуты, с гадкой радостью в глубине души провожая брюки-дудочки и абсолютно уродливые галстуки-селедки в небытие.       Казалось бы, можно было вдохнуть полной грудью, вернутся к изначальной строгости нарядов, дорогим и качественным тканям. Время и тенденции смеялись ему в лицо, даря новый эпилептический припадок буйства красок уже в восьмидесятые, расшатывая и без того некрепкие нервы и чувство прекрасного внутри Александра. Он готов был ко всему, он пережил множество войн, был участником не одного десятка битв, и кто мог подумать, что точкой окажутся уродливые брюки клеш, вошедшие в моду сперва в Москве, а после плавно перемещающиеся в Ленинград. Саша ругался, Саша отрицал, Саша избегал уродливое изобретение человечества как мог, но что делать, когда эта самая мода стучится к тебе в дверь с букетом тюльпанов?       Открывая дверь своей квартиры, первым делом он видит их. Велюровые, мать его, широкие, абсолютно непонятного грязно-бордового цвета, больше напоминающие прокисший борщ. Совершенно неуместный ремень, пиджак, что явно не по размеру в плечах, скрывающий вполне приличную рубашку. Цветы закрывают лицо Московского, явно пышущее самодовольством, и Саша с тяжелым вздохом принимает букет, прижимая его к своей груди и уже собираясь потянуться за приветственным поцелуем, как его мир трещит по швам. Он издевается над ним? - Что за щетка у тебя на лице? – едва выдавливая из себя слова, Невский глупо хлопает глазами, пытаясь избавиться от ступора. Сперва он даже думает, что все это просто страшный сон, больно щиплет себя за руку, но не просыпается. Тянет руку, касаясь жестких волосков над верхней губой Миши, с сожалением убеждаясь, что не галлюцинация. Происходящее оказывается суровой реальностью, с которой ему теперь придется разбираться. - Мне хорошо, а? – широко улыбается Михаил, проходя в квартиру и закрывая за собой дверь, будто бы не замечая шокированного вида Ленинграда. Тот так и стоял, прижимая к себе цветы и все раскрывая рот, дабы что-то еще сказать, но каждый раз не находя нужных слов. Явно от восхищения. - Сбрей это немедленно, - все же сипло выдыхает Невский, медленно двигаясь вглубь жилища в поисках подходящей вазы. Перед глазами ярким образом стояло это безобразие, не давая спокойно мыслить. Папа учил, что растительность на лице мужчины – это зло, и Саша верил этому убеждению со своего рождения, строго следуя данному принципу. - Не нуди, - отмахивается Москва, приобнимая Сашу сзади и касаясь тонкой шеи ласковым поцелуем. Невский аж подпрыгивает, тут же уходя от щекочуще-колющего прикосновения, поджимая плечи. Неприятно. - Эти ваши усы, Михаил Юрьевич, запрет на пропуск в трусы, так и знайте, - фыркает Александр, аккуратно располагая цветы в красивой вазе и с ужасом осознавая, что согласен на злосчастные брюки-клеш, только вот не этот ужас на родном и любимом лице. Чертова мода однажды сведет его в могилу.       Поцеловать себя не дает, пускай и Миша пытается, недовольно морщится и больно дергает за волоски, провоцируя шипение уже у Михаила, явно возмущенного такой реакции на смену имиджа. Саша выражает свой протест слишком рьяно, хватает за руку и ведет за собой в ванную комнату, вручая бритву и пену, вставая на выходе в дверях и скрещивая руки на груди. Москва медлит, покручивая предмет личной гигиены в руках. - Ты ведь шутишь, да? - Нет, сбривай. - Саша, это глупо. - Глупое у тебя сейчас только лицо с этой мочалкой над губой. - Как грубо. - Я буду нежным, если ты побреешься. Оно тебя старит, - как последняя попытка привести здравый аргумент. - Мне казалось, что тебя мало беспокоит разница в возрасте. - Прекращай ёрничать и брейся, Миша! – повышает голос Александр, излишне драматизируя над ситуацией. Московский не движется, и Саша решает взять ситуацию в свои руки. Усаживает уже не сопротивляющегося Михаила на край ванны и наносит пену на лицо, выдавив немного на прохладную ладонь. Мажет не жалея, с особым рвением, приподнимает лицо Московского за подбородок вверх и аккуратно касается бритвой, легкими, почти парящими движениями срезая жесткие волоски. Миша не двигается, застыл как каменное изваяние, с легкой хитрецой и теплом следя за действиями Саши, за меняющимся выражением лица, за кончиком его языка, который тот иногда высовывал от старания. Умывается уже сам, когда Ленинград заканчивает свою экзекуцию, смотрит на свое привычное отражение в зеркале и тихо посмеивается, вновь переводя взгляд на уже вполне себе довольного Невского. - Легче? Теперь поцелуешь? - Поцелую, - согласно кивает Саша и обнимает за шею, прижимаясь к мягким губам Миши. Гладко, приятно, и ничуть не колется.