Сборник: Города

- Что теперь будет?       Саша сильнее кутается в старую вязаную кофту, поправляет очки, стараясь разглядеть что-то сквозь мутное окно, спиной ощущая исходящую опасность от любимого человека, сидящего позади него на кровати. Московский молчит, смолит одну за другой, смотрит на худую спину Саши, губы кривит, пальцем сбивая пепел прямо на чистый пол. Александр даже замечание не делает, когда оборачивается лицом к собеседнику и подмечая, что пол все-таки придется мыть снова. Всего лишь досадное недоразумение, после всего того, что в этой квартире успел натворить Москва. - Ничего, - Михаил пожимает плечами, делает глубокую затяжку и встает со скрипучей постели, подходит ближе, разглядывая бледные и худые черты лица Невского, трогает острые скулы, любуется вроде, - Иосиф Виссарионович навсегда останется в сердцах как мудрый и великий правитель. - Это глупо, Миша, - Ленинград тяжело вздыхает, уже готовясь к оплеухе, но неожиданно не получает ее, пускай и зажмуривается даже, ждет, - столько людей от смерти спаслись после этого съезда…       Москва задумывается, цокает недовольно и вновь делает затяжку сигаретным дымом, выдыхает Ленинграду прямо в лицо, а тот уже не кашляет, не морщится даже. Привык. Он ко всему давно уже привык. Просто день сегодня дюже странный. - Множество обвинений и арестов были сняты, - Михаил качает головой, шею будто бы разминает, тянется шершавой и пропахшей табаком ладонью к лицу Александра, ласково даже по щеке треплет, за подбородок приподнимает, вынуждает посмотреть себе в глаза, - твоих любимых предателей оправдали, рад? - Рад, - не отрицая очевидного, Саша делает опасный шаг вперед, прижимается к Московскому, тянет тонкие и слабые руки, за шею обнимает и утыкается носом в плечо. Миша пахнет порохом, табаком, металлом и потом. Вроде бы и такое далекое, но такое родное, что сердце щемит. Больно от мыслей, что их здесь двое, а порознь уже никак.       Москва из объятий не вырывается, не сбрасывает тонких рук, сам за талию приобнимает, к себе ближе прижимая и продолжает курить. Хмурится долго, а после коротко целует Сашу в висок, зарываясь носом в длинные волосы. - Ты был так далеко, что единственное, чего я боялся, это забыть, что ты был, - слова срываются как-то сами, подталкиваемые внезапной нежностью, впервые за столько долгих лет их взаимного уничтожения друг друга. Саша не уверен, что Миша поймет его правильно, но Москва молчит, а значит, где-то глубоко внутри него человек, писавший ему когда-то о любви столь красиво, еще, кажется, жив.       Теплые пальцы без извечных кожаных перчаток, зарывающиеся в длинные пряди волос, приятная неожиданность. Ленинград тянется к ласке, отстраняется, смотрит снизу вверх в родные-неродные глаза и чуть вздрагивает, когда Миша аккуратно и даже заботливо снимает с него очки и целует, осторожно, нежно, не пытаясь повредить и без того искусанные губы. Невский теряется недолго, отвечает со всей скопившейся внутри тоской, со всей оставшейся любовью, пытается показать, как скучал, как нуждался в нем все это время, но Москва прерывает поцелуй, усмехается коротко, возвращает очки на переносицу Александра и уходит, вновь громко хлопая дверями.       Ленинград даже не удивляется. Кутается в мягкий кардиган, поправляет очки и подходит к окну, мутно смотря наружу. Ничего не изменилось, просто стало другим. Сталин, наконец-то, мертв, а Миша, кажется, все-таки жив.