Сборник: Города

- Повтори-ка еще раз, почему ты не пойдешь на этот бал?       Московский тяжело выдыхает, медленно считает до десяти, потом до двадцати, еще до тридцати, пока осознание, что мысленный счет совсем не помогает, не посещает его светлую голову. Александр с самого утра был чересчур капризным, отказавшись есть на завтрак что-либо, кроме десерта, после закатив долгую и нудную истерику, что убийство животных, беззащитных перед человечеством, это отвратительно, а под вечер добивая Михаила тем, что не идет на осенний бал по какой-то совершенно невразумительной причине. - Этот камзол просто отвратительного цвета, я не буду его надевать, - фыркает Александр, отшвыривая дорогую ткань куда-то в сторону. Сшито было на заказ, как и для всей императорской семьи, идеально по фигуре, королевского темно-бордового цвета, который любил сам Михаил. Как оказалось, капризной и невыносимой столице по душе были оттенки голубого и синего, и он считал это вполне обоснованным обстоятельством для отказа выхода в свет.       Москва сжимает облаченные в белые перчатки руки в кулаки, вновь пытается считать, а после не выдерживает, хватает камзол и резкими шагами подходит к сидящему на постели насупившему Александру. Он ему в задницу его затолкает, если тот немедленно не прекратит скандалить на пустом месте. - Я не буду появляться в свете в красном! – упрямо твердит мальчишка, смотрит из-под кудрявой челки с вызовом, впивается в наставника своими серыми глазищами, провоцирует. Михаил буквально чувствовал, как его нервы натягиваются, словно нити гуслей. Быть наставником – тяжелый труд, но терпеть выходки избалованного подростка в пубертате – еще тяжелее. Не смотря на старательность в учебе, светлый ум и хорошие навыки боя, Петербург продолжал быть прилежным рабом своих гормонов, выплескивая нездоровые амбиции и бурю эмоций на окружающих. Все, чем можно было увлечь юношу, это война или история, а еще его извечные походы в театр, ради которых он пропускал важные государственные собрания. В такие моменты Москва и правда был готов прибить его, да только знал, что не поможет. - Я сейчас его сам на тебя натяну! – рычит Михаил, тянется уже было к Александру, но тот резво отскакивает от края кровати, уходя от хватки. Перчатки сброшены, теперь это не просто спор, это война.       Москва хватает юнца за тонкие лодыжки, облаченные в белые гольфы, тянет на себя, бросая камзол куда-то на постель рядом, чтобы не помять. Одеть то он его оденет, но, если его высочество будет на балу в мятом, его, Московского, усилий никто не оценит.       Саша сопротивляется активно, дрыгает ногами, словно кролик в ловушку загнанный, извивается как змееныш маленький. Михаил перехватывает поставленный удар, руку выворачивает, слыша тихий писк, пропуская удар в живот, шипя от злости и сбитого дыхания. Борются они минут пятнадцать точно, и ни одна из сторон сдаваться не намерена. Дело уже не в чертовом камзоле, да и не в цвете, просто проиграть сейчас – это утратить силу, влияние, пускай и драка несерьезная совсем. Москва бьет не в полную силу, стараясь скорее скрутить мальца, чтобы натянуть на него дорогие одежды, вовсе не пытаясь навредить или даже оставить синяков. Саша кусается, сволочь маленькая, выворачивается ужом, пинается, но неизменно проигрывает, оказываясь под Михаилом, прижатым крепким телом к постели. Дышит тяжело, смотрит волчонком, внезапно смущаясь и краснея. Москва улыбается довольно, гордясь одержанной победой, тянется к камзолу, как вдруг замирает, осознавая, что далеко не острая коленка упирается ему в бедро. Смотрит удивленно, растерянно, на все гуще краснеющего Романова, так и замирая с вытянутой рукой. У Петербурга что, гормоны окончательно разыгрались? - Одевайся, через пятнадцать минут жду тебя снаружи, - отводя взгляд в сторону и стараясь сдержать смех, произносит Москва, отстраняясь от подростка и вставая с кровати. Саша же тут же сжимает крепко бедра, простыню на колени натягивает и притихает, явно готовый провалиться сквозь землю от нестерпимого стыда, алея, как спелая клубника.       Московский не выдерживает, выходит из комнаты быстрым шагом, и только за дверями позволяет себе рассмеяться. Позволить себе этого внутри покоев не мог, иначе пришлось бы еще целый вечер успокаивать рыдающего Романова, нелепо пытаясь объяснить, что подобное в его возрасте вполне имеет место быть. Щелкает пальцами одному из слуг и просит принести водки, лучше сразу бутылку. Быть наставником – тяжелый труд, а наставником цветущего в пубертате подростка – еще тяжелее. Москва был слишком хорош для обеих должностей.